Дотянуться до солнца

Приятное в жизни Лололошки — найти весной заброшку с видом на закат и рассвет. Он знал, где искать такие места, знал, как забраться на крышу, но не знал, как пригласить друга посидеть там с ним. Эти крыши — как старые добрые места из его воспоминаний, почти забытые, но тянущие его снова и снова. Он любил смотреть на мир с высоты, чувствуя, как уходит из тела вся лишняя тяжесть. Это было его личное пространство, куда не мог попасть никто. Ну, почти никто. Руки в укороченных перчатках — потёртых, грязных, с порезами. Но для Лололошки они были идеальными, как вторая кожа. Не обращая внимания на то, как они порваны, он продолжал исследовать их. Заброшки не отпускали, и Лололошка, как и всегда, пытался тянуть сюда других, чтобы показать, что в мире есть места, в которых нет правил, но есть вседозволенность.

***

20.04.2005

Лололошка и сам не знал, как получилось уговорить Смотрящего подняться на одну из самых высоких заброшек. Да, рассвет там был просто невероятный. Сложилось так, что пришлось неделю уговаривать, а в конце даже отдать свой любимый значок с группой, которую они давно вместе слушали. Конечно, это того стоило. Они вышли в ночь. Темень уже давно не пугала. Было 4 утра, город спал. Старый айпод на двоих. Песни в одних наушниках, которые знали наизусть. Лололошка всматривался в путь, подсвечивая всё фонариком. А Смотрящий шагал рядом молча, но не отстранённо — просто ловил момент. Он не говорил, что ему красиво. Хотя его лицо это подтверждало. Воздух был чистым и тёплым, почти невесомым. Ветра не было. Но между прочим, оба неимоверно хотели спать. Иногда Лололошка вообще не понимал, почему Смотрящий доверяется ему в таких вещах, как например гулять ночью на заброшке. Это же глупо! Даже эти неуклюжие шутки… Но блин, все равно приятно. Когда они добрались до крыши, небо уже медленно светлело — серо-голубое, как старое покрывало, в котором прячешься в детстве от плохих снов. И на его краю появлялось что-то приторно розовое. — Ты не передумал? — спросил Лололошка, оборачиваясь к Смотрящему, когда они стояли перед ржавой лестницей, которая вела вверх. Она казалась такой же старой и изношенной, как и всё вокруг. Смотрящий медленно поднял глаза. Лестница, прогнившая и скрипящая под каждым шагом, напоминала ему о том, что каждый момент, каждое решение здесь было не совсем безопасным. Но в этом и была вся прелесть. — Я мог бы, — тихо сказал он, его взгляд был устремлён на верх. — Но ты хочешь туда. А значит, я иду. Он не добавил «ради тебя», но эти слова будто висели в воздухе, растворяясь вместе с пылью, которая поднималась с их шагов. Постеснялся. Концы ног были почти у самого края. Они сидели рядом, плечо к плечу, глядя, как рассвет медленно окрашивает город. Смотрели, как солнце напротив них дотягивалось до чего-то большего и высшего, чем простой горизонт. Яркий, тёплый цвет заливал крышу, окрашивал ржавчину в золото, одежду — в медь, а их лица — в рассыпчатый свет. Воздух пах чем-то железным, утренним и новым. Небо плавно трескалось от первых лучей. — Ну чё, — сказал Лололошка, поправляя капюшон. — Красивый рассвет же, а ты сомневался. — Слушай, а ведь действительно оч красивый, — сказал Смотрящий, щурясь. — Гениально, — усмехнулся Лололошка, — Ты наконец это признал. — Не, я не про рассвет, — фыркнул Смотрящий. — Хотя, может, и он тоже ничего. Лололошка чуть локтем ткнул его в бок, но не отстраняясь. Он не знал, куда деть взгляд от подобных, чертовски смущающих слов, поэтому просто снова посмотрел вперёд — на медленно просыпающийся город. — Ты только посмотри, на чём мы сидим. Тут, блин, ржавчина с прошлого века. — Ну, зато никто не мешает. Ни людей, ни интернета. Только ты, я и лучшая крыша в городе. — И айпод, не забудь. — Да, и айпод, святой ты наш. Они оба захихикали. Было хорошо. Лучи согревали. — Я рад, что ты пришёл, — вдруг искренне сказал Лололошка. — Да я ваще не понял, почему согласился. — Потому что я убедителен. — Потому что ты упрямый. Чьи-то глаза закатились. — Потому что ты не хотел, но всё равно пришёл. Вот и всё. — Лололошка… — Чего? — Заткнись уже. Он повернулся к нему — не спеша, но будто знал заранее, как всё будет. В глазах Смотрящего не было ни стеснения, ни дурацкой скованности — только этот взгляд, немного нахальный, чуть наглый, как будто он знал, что Лололошка поддастся. Пальцы сами нашли друг друга, словно и не разнимались никогда. Ладони сжались крепче, теплее. Лололошка чуть притянул его, и Смотрящий, не колеблясь, сел ближе — прижавшись плечом, бедром, всем собой в общем. Они были слишком близко, чтобы просто сидеть и молчать. — Ну и что теперь? — выдохнул Лололошка, даже не особо ожидая ответа. — Теперь ты не отвертишься, гомик, — усмехнулся Смотрящий и потянулся к нему. Их губы встретились резко, но точно. Не как в первый раз — как будто наконец. Целоваться с ним было всё равно что скатываться по крыше: немного страшно, но так захватывающе, что невозможно остановиться. Он прижал его ближе, обвив шею рукой. Лололошка ответил — дерзко вцепился в ворот кофты. В животе что-то сжалось — потянуло изнутри, завязалось в узел, и от этого жаркого клубка становилось только лучше. До покалывания в пальцах, до ломоты в коленях, до желания не отпускать. Губы двигались быстро, сбивчиво, дыхание перехватывало, но никто не собирался останавливаться. Лололошка закинул руку за спину Смотрящего, вцепился в край куртки, будто боялся, что тот упадёт. Притянул ближе, упрямо прижавши к своему телу — и в ответ получил крепкую хватку ладони на талии, тепло вдоль позвоночника, губы у самого уха. Поцелуи стали смелее. Они скользили хаотично. По щеке, по шее, возвращаясь обратно и повторяя траекторию раз за разом. Ладони цеплялись за рёбра и волосы. Всё равно мало. Лололошка замер на секунду, когда Смотрящий сжал его чуть сильнее. Что-то сдавило изнутри, живот отозвался мягкой тягой, и он томно выдохнул — прямо в губы. Рассвет медленно поднимался над их лицами, делая их светлее. И счастливее. Не зря они туда попёрлись.