coming down

«Абонент временно недоступен, пожа…» Рука скользит к сенсорной панели и прерывает исходящий вызов — как и ожидается, на том конце никто не отвечает. В салоне гиперкара звенящая тишина: слышно, как стучит собственное сердце. Уен умеет бесследно исчезать. Но Сан со временем все же научился его находить — с упрямством и точностью хорошо натренированной ищейки. Он стоит на парковке перед университетом и отсчитывает минуты, неспешно сменяющиеся на цифровом табло. Из приоткрытого окна доносится гул освободившихся студентов — тут и там обсуждают предстоящие экзамены, курсовые, дипломные проекты. Сан тянет губы в ленивой улыбке и с толикой грусти вспоминает свои студенческие годы. Тогда он был менее серьезным и более беспечным, словно жил с ощущением бесконечного времени. Теперь же каждая минута отмерена — точно и жестко, как в тактике самой секретной боевой операции.

кому: уен-а

9:13 «поужинай сегодня со мной»

9:14 «мы можем съездить в тот ресторан»

9:14 «который тебе так понравился в прошлый раз»

9:45 «или я могу попросить госпожу ким что-нибудь приготовить из твоих любимых блюд»

10:14 «душа моя, не молчи»

10:15 «как бы сильно на меня не злился»

10:36 «я не изменю своего решения, малыш»

10:37 «давай просто поговорим? м?»

На телефоне — глухая тишина. Ни единого ответа на многочисленные сообщения от мальчишки, что с хищной жадностью играет на чужих нервах, как на расстроенном рояле, и доводит идеально угольно-черные волосы до ранней седины — будто это его личное искусство. Сан не знает, делает ли он это нарочно, или просто не умеет по-другому. Уен останется загадкой — смесью кромешного хаоса и неожиданной ранимости. Он может неделями молчать, а потом внезапно появиться в два часа ночи с каким-нибудь абсурдным предложением. И каждый раз задерживается надолго. Занимает пространство так, будто оно всегда принадлежало ему. Его смех слишком звонкий, прикосновения — слишком легкие, молчание — слишком громкое. С ним никогда не бывает покоя. И в дальнейшем без него — нет никакого смысла. Несмотря на всю взбалмошность, Уен любит ласку. По-настоящему. Он тянется к теплу — как кот, с замиранием дотрагивается до плеча, прячется лбом в чужую шею и обвивает руками талию, будто боится, что если отпустят — все бесследно исчезнет, подобно навеянному сну. Он может сидеть рядом молча часами, просто чтобы чувствовать дыхание рядом сидящего мужчины. А может говорить без умолку, мурлыча что-то на ухо, выбивая из Сана улыбку за улыбкой. Именно поэтому тишина сейчас так невыносима. Сану катастрофически не хватает Уена рядом. Уже больше полутора недель — ни звонка, ни короткого сообщения, ни криво отправленного эмодзи в два ночи. Ничего. — Хватит прятаться, малыш.

***

— Уен-а, соглашайся! Там будет весело. Голос — высокий, слишком приторный, с искусственной бодростью, которая иголками лезет под кожу. Уену хочется закатить глаза до затылка, зажать уши ладонями и провалиться в глухое, стерильное ничто. Но вместо этого он улыбается — мягко, натянуто. Он медленно разворачивается, закидывая лямку рюкзака на плечо, и скользит по собеседнику долгим, чуть снисходительным взглядом — как по дешевой подделке под что-то, что когда-то могло быть интересным. Всего три подхода за семестр — и вдруг этот крик о помощи. Миленько. — М? Всего на час, — никак не унимается. — Появимся там и уйдем. Прошу, я хочу увидеть там Джехека. — Знаешь, в этом мире есть три вещи, на которые можно смотреть бесконечно: огонь, воду и как ты надеешься, что тебя наконец заметит этот хоккеист-переросток, — голос звучит лениво, тягуче, почти ласково. Он бросает беглый взгляд на часы над дверью, потом снова на собеседника, словно проверяя: а точно ли это стоит даже минуты его времени? — Ты можешь сходить и без меня. Я-то тебе зачем? — Не верю своим ушам. Что, папочка гулять не отпускает? — ухмыляется тот, пытаясь перейти в наступление, не замечая, как под ногами начинает трещать лед. Уен замирает на долю секунды, будто прислушиваясь к тому, как внутри что-то лениво царапает стенки грудной клетки. Затем поворачивает голову, и на лице его — выражение мягкой, почти утешительной жалости, как будто он разговаривает не с ровней, а с ребенком, который впервые надел чужие ботинки и решил, что они ему идут. — Папочка может меня и отпустит, но тогда решит, что я теряю вкус. А мне пока нравятся мужчины. Не мальчики, прячущиеся за чужими спинами на вечеринках, которые зовут все это инициативой. Он тянет уголки губ чуть выше, прежде чем скрыться за массивными дверьми аудитории. В коридоре слишком шумно, слишком душно, слишком много чужих голосов и запахов. Уен ускоряет шаг, почти скользит между телами, ни к чему не прикасаясь, чтобы оказаться быстрее снаружи. На улице воздух сразу становится другим — прозрачным, звонким, пахнущим горячим асфальтом и цветущей сиренью где-то на заднем дворе. Он прищуривается от яркого солнечного света, на автомате достает из рюкзака темные очки и надевает их, скрывая глаза, в которых еще пульсирует явное раздражение. В кармане вновь и вновь вибрирует забытый телефон. Уен прекрасно знает, кто пытается так отчаянно до него достучаться. Шипы обиды, явно детской, все еще покалывают подушечки пальцев — раздражающе, будто иголки от сухого кактуса. Это ощущение появляется каждый раз, когда рука машинально тянется к телефону, когда хочется растоптать гордость и просто написать короткое, ничтожное «привет». Уен борется. С собой, с болью, с непрошеным желанием. Он уже почти дает себе слабину — рука тянется в карман. Он делает шаг — телефон оказывается в руках — и вот уже у лестницы. Но дальше идти вдруг становится страшно. Непонятно почему. Может, потому что тишина слишком резкая, а городская суета — как будто фальшивая декорация. Или потому что интуиция — эта старая, всегда правая — вдруг сжалась в тугой клубок где-то под ребрами. Он замирает на секунду, поднимает взгляд с ботинок, и делает короткий вдох. И тут же замечает его. Сан. Стоит, облокотившись на темно-зеленую кенигсегг регеру, как вырезанный с обложки модных бизнесовых журналов. Ладони в карманах, взгляд через полупрозрачные линзы очков — пристальный, как всегда. Темная водолазка и темно-синий пиджак с узкими классическими брюками. Не двигается, не говорит, просто смотрит. И от этого взгляда Уену хочется одновременно и подойти, и развернуться обратно. Исчезнуть в воздухе. Некоторые проходящие мимо студенты перешептываются, чуть ли пальцем не тыкают в сторону дорогого автомобиля и мужчины. Кто-то замедляет шаг, кто-то украдкой фоткает на телефон — но Сан даже бровью не ведет. Он все так же стоит, будто вырезанный из камня, сосредоточенный только на одном — на Уене. Уен чувствует, как в груди что-то сжимается. Он натягивает на лицо спокойствие и равнодушие. Выпрямляется, двигается дальше — легкой, уверенной походкой, будто и не замечает мужчину вовсе. Будто не чувствует, как все внутри сгорает с каждым шагом. Он уже почти проходит мимо, уже почти побеждает себя — как вдруг сильная, знакомая рука цепко хватает его за локоть. — Даже не поздороваешься? — тихо, но с нажимом. Голос Сана звучит так, будто в нем таится что-то неотвратимое. Уен замирает. Медленно поворачивает голову, боковым зрением ловит отражение их фигур в тонированном стекле автомобиля. Лицо Сана спокойное, почти безэмоциональное, — но пальцы на локте держат крепко, подобно тяжелому якорю. — Погодите, мы знакомы? — наконец произносит Уен, будто пробует слова на вкус. — Что-то не припоминаю вас в числе своих знакомых. — Прекращай, Уен-а. Ты уже не маленький мальчик, чтобы так себя вести, — спокойно говорит Сан, но в каждом его слове проскальзывает неумолимая сталь. — Хватит бегать. Давай все обсудим. — Нам нечего обсуждать. — О, ты ошибаешься. Уен отводит взгляд. Небо над университетом выжжено до блеклого голубого, в асфальте пляшут отблески жаркого солнца. Он как будто бы чувствует, как внутри Сана все начинает пульсировать — не болью даже, а… усталостью. — Садись в машину. — Не хочу, — коротко бросает Уен, делая шаг назад, будто пытается вырваться из орбиты, в которую его снова стремительно затягивает Сан. Тот выдыхает, сдержанно, но в глазах уже начинает сверкать лед. Улыбка исчезает — вместо нее появляется что-то куда более опасное. Сан делает шаг вперед, не спеша, будто хищник, уверенный, что добыча уже никуда не денется. — Тогда я посажу тебя сам, — произносит он ровно, без тени малейшего сомнения. — Даже не смей! — Уен делает попытку увернуться, но Сан действует быстрее. За одно мгновение он перехватывает его за талию, подсекает и легко, как маленького нашкодившего котенка, закидывает себе на плечо. — Сан! Сан, опусти меня! Ты не смеешь! — голос Уена звенит от ярости, но в нем нет настоящего страха. Только возмущение, обиженное, дерзкое, но… живое. — Я ведь просил по-хорошему, — спокойно отзывается мужчина, уже открывая дверь гиперкара. Он аккуратно опускает Уена на сиденье, как особо ценный багаж, и с ювелирной точностью быстро защелкивает ремень безопасности. Уен рвется наружу — тянет руки к замку, пытается отщелкнуть ремень. Но крепкие руки держат его за плечи, не отпускают. — Сиди. На. Месте, — отчеканивает Сан каждое слово тихо, но с такой твердостью, что Уена будто пригвождает к креслу. Он резко замолкает, губы сжимаются в тонкую линию. Мурашки бегут по спине и разливаются теплом по коже. И только когда Сан садится за руль, сдержанно, с полным контролем над собой, Уен позволяет себе едва заметный короткий выдох. В салоне становится тихо. Только шорох вентиляции и легкий гул с улицы. Уен откидывает голову на подголовник, прикрывает глаза. Ему хочется улыбнуться — слишком знакомо это все, слишком… по-настоящему. Слишком правильно, как бы Уен ни старался это отрицать. Внутри все странно вибрирует, будто его ударили током — не до боли, но достаточно, чтобы не перепутать ощущения. Ровный, собранный, чуть холодный голос Сана все еще звенит в голове. Сиди. На. Месте. И он сидит. Не потому что пристегнут ремнем. Не потому что дверь заблокирована. А потому что в этот момент ему просто не хочется перечить. В этом, черт возьми, есть что-то... опасно притягательное. Такой Сан — собранный, сильный — вызывает в нем дрожь. Нет, не страх. Напротив. Желание подчиниться, позволить себе быть ведомым, быть слабее рядом с тем, кто не сомневается в себе ни на секунду. Кто способен поймать, удержать, заставить замолчать одним взглядом — и не обидеть при этом ни словом, ни прикосновением. Уен чувствует, как в грудине скапливается неуловимая, пульсирующая энергия, похожая на удовольствие. Именно такого Сана он и любит. Может, не вслух. Может, с презрительно поднятой бровью и едкой репликой на языке. Но любит. Сан молча заводит машину. Рычание двигателя — глубокое, грудное, ровное, как будто машина чувствует руки своего хозяина и отзывается на них послушно, слишком преданно. Он не торопится. Легкое касание педали — и кенигсегг плавно выкатывается с парковочного места, словно грациозный хищник, готовый рвануть с места по первому знаку. Сан выруливает со двора университета оставляя любопытных зевак перешептываться дальше, строя разнообразные теории, ни одна из которых никогда не окажется правдой. Уен наблюдает за ним — не прямо, а через стекло, в тонком отражении бокового окна. Линия челюсти ровная, будто выточенная. Брови сведены, но не от злости — от сосредоточенности. Пальцы на руле — крепкие, чуть напряженные. В каждом его движении чувствуется абсолютная уверенность. Он знает, что делает. Всегда знает. И Уен смотрит. Молча. Слишком долго, чтобы это можно было списать на элементарную случайность.

***

Машина набирает скорость на автостраде, оставляя за собой шумный город и все то, от чего Уен бессмысленно пытался сбежать. Все равно поймали. Здесь слишком пустынно — лишь редкие машины движутся навстречу. Тех, кого они обгоняют, еще меньше. Мужчина изредка дает регере разогнаться, помурчать громче, пустить в руль легкую вибрацию. — Тебе нравится наблюдать? — вдруг говорит Сан, не глядя, будто чувствует на себе чужой цепкий взгляд. Уен вздрагивает, но отвечает почти сразу, лениво, с привычной остротой: — Только если есть на что. Сан усмехается — коротко, уголками губ. Это не может ускользнуть от взгляда Уена, который смотрит на него уже прямо, ничуть не скрываясь. — Итак, разговор. — Начинается… Уен закатывает глаза и тут же отворачивается снова к окну, будто пытаясь рассмотреть там что-то интересное. Прячется, весь сжимается. И края голубой рубашки теребит лишь от того, что нужно чем-то занять неспокойные руки. Сан выдыхает. — Ты обиделся. Он говорит это не как упрек. Как факт. Констатация, которая повисает в воздухе. — Я не хотел сорваться тогда, — говорит он наконец. — У меня было по уши работы. Бумаги, звонки, дедлайны. Ты подошел с этой своей… блестящей идеей — прокатиться без прав, на регере, — голос чуть повышается, но тут же гаснет. — А я среагировал, как идиот. Мог сказать мягче, я знаю. Не наезжать. Просто объяснить. Но… ты же меня знаешь. Я не всегда справляюсь с тоном, особенно когда устал. Уен молчит, тонкими пальцами постукивая по колену. Сан продолжает: — Я не против, чтобы ты катался на машине. Боже, да хоть каждый день. Только, Уен, сначала — права. Чтобы не бояться, что тебя остановят. Чтобы не тащить тебя из участка или, не дай бог, из-под капота другой машины. Я просто… не хочу тебя потерять. Ни на дороге, ни вообще. Он выдыхает, сбавляя скорость. Регера урчит тише, словно пытаясь подхватить атмосферу. — Как только получишь права — регера твоя. Ключи, трасса, шоссе — все, что угодно. Хоть до горизонта и обратно. Я тебе доверяю. Но я должен быть уверен, что ты тоже себе доверяешь. Уен долго молчит. Потом чуть поворачивается боком к водителю и глядит на Сана с прищуром. Будто до конца еще толком не верит в сказанные слова. — Ты… правда дашь мне водить? — Как только ты будешь к этому готов, — Сан поворачивает голову на секунду, ловя его взгляд. — Обещаю. Уен сглатывает. В груди растет тепло — медленное, словно от лампы, зажженной в комнате, где давно было темно. Глаза его загораются. Он, прикусывая нижнюю губу, двигается на сиденье чуть ближе, лениво, как кошка, у которой нет причин спешить. Взгляд все такой же яркий, искристый — с оттенком вызова. — Звучит почти как соблазн, — шепчет он, и его ладонь опускается на бедро Сана. Легко, будто случайно. Но они оба знают — случайностей между ними давно не бывает. Сан не отводит глаз от дороги, но пальцы на руле напрягаются. Челюсть едва заметно сжимается. — Уен… — предупреждающе, тихо, голос уже с хрипотцой. Но парень будто не слышит. Или делает вид, что не слышит. Его тонкие пальцы медленно двигаются выше, вдоль внутренней стороны бедра, оставляя за собой теплый след. Он наклоняется ближе, почти касается щекой плеча, его дыхание — горячее, щекочет, пускает волны колючих мурашек по всему телу. — Я думал, за хорошее поведение полагается награда, — мурлычет Уен, и его голос становится чуть ниже, обволакивающим. Сан глубоко втягивает воздух сквозь зубы. В груди глухо бьется что-то едва сдерживаемое, и чем дальше, тем сильнее. Он чувствует, как тело отзывается — привычно, быстро. Впрочем, как всегда и бывает, когда Уен позволяет себе большее. Мужчина резко включает поворотник. Одно четкое движение — и машина плавно съезжает на обочину, под гул шин и щелчок аварийки. Двигатель все еще работает, будто чувствуя напряжение в воздухе. Сан разворачивается к Уену, медленно. Лицо его спокойно, но в глазах — пульсирующая тьма желаний. — Если ты продолжишь, я не отвечаю за последствия, — голос низкий, опасный. Но рука Уена движется дальше, накрывая пах и чуть его сжимая. Улыбка — неприкрытая, сладкая, чуть издевательская. — А если я не хочу ждать? Его слова — спусковой крючок, и Сан срывается с места, будто больше не в силах держать себя в руках. Взгляд тяжелый, дикий, будто наконец спускает с цепи хищного зверя. Он тянется вперед и буквально вгрызается в его губы поцелуем, чувствуя сладость практически стертой вишневой гигиенической помады. Вкус — чуть терпкий, с ноткой неостывшего желания, будто сам воздух между ними стал электрическим, натянутым, как струна. Уен низко стонет, раскрывает рот, пуская настойчивый чужой язык внутрь. И позволяет вести, покрываясь мурашками чуть ли не по всему телу. Жмурит глаза до белесых точек, задыхается, даже чуточку дрожит, когда Сан напирает еще сильнее. Им обоим это нравится — по-животному, страстно, с игривыми, но порой болезненными укусами. Уена ведет от того, насколько Сан его хочет. Насколько открыто тот выражает свои чувства, не стесняясь, не притворяясь. Здесь нет ни игры, ни осторожности — только пульсирующее на грани безумия страстное влечение, дикое, искреннее, бескомпромиссное. Они целуются громко, несдержанно, жадно. С пошлыми причмокиваниями. С тоненькой ниточкой слюны, когда мужчина позволяет Уену отстраниться, чтобы сделать глоток воздуха. Взгляд обоих поплывший, будто затуманенный непроглядной пеленой. Но, черт возьми, он все еще как у влюбленных малолетних школьников — с тем же изумленным трепетом, с тем же глупым блеском в глазах. Сан рукой тянется к чужой шее, такой тонкой, изящной, что боязно ее сломать. Ведет по ней шершавой ладонью и, очерчивая большим пальцем острую линию челюсти, путается в длинных волосах. Пальцы двигаются уверенно, будто знают, где спрятаны самые чувствительные точки, где кожа горячее, где пульс выдает каждое внутреннее колебание. Уен дрожит под пальцами, чуть всхлипывает от чувств, его самообладание беспрепятственно тает, как снег под утренним знойным солнцем. Машина — маленький, замкнутый мир. И в этом мире сейчас нет ничего, кроме дыхания, прикосновений и яростного, голодного поцелуя. В нем нет нежности. В нем — острая необходимость. Для них обоих. Они отрываются друг от друга на миг. Лоб к лбу, тяжелое сбившиеся дыхание, щеки горят ярким румянцем. — Чёрт, — хрипло выдыхает Сан, голос сорван, будто он только что пробежал марафон, — я с ума схожу от тебя. Уен не отвечает — он все еще пытается поймать воздух, хотя, кажется, его легкие больше не помнят, как это делается. В горле комок, а внутри — раскаленное железо. Он смотрит на Сана, приоткрыв рот, и кажется, даже зрачки его все еще трепещут, как хрупкие лепестки в сильный ливень. — Ты знаешь что делать, душа моя, — почти шепчет Сан, отчего Уену становится плохо. Он шумно сглатывает, хлопает своими длинными ресницами и... Скулит. Низкий голос мужчины будто вибрациями проникает под кожу, теплом расплывается по всему телу, а добравшись до паха провоцирует пожар. Уен чувствует как возбуждение больно упирается в плотную ткань джинс. Так сильно стянуть с себя все лишнее ему не хотелось буквально никогда. В тишине салона, когда двигатель регеры наконец замолкает, звенит пряжка ремня, а следом и короткий звук расстегивающейся молнии. Длинными пальцами Уен ловко отодвигает кромку белья и позволяет возбужденному члену почувствовать долгожданную свободу. Уен ерзает на месте, с виду пытаясь удобнее устроится в кресле. На самом же деле — в попытках хоть как-то уменьшить трение своего члена о ткань. Влажные губы, будто на пробу, касаются головки. Неудобно, но Уен все же смотрит снизу верх, замечает, как дергается кадык, как вздымается грудь от резкого и короткого вздоха. Как Сан шумно выдыхает, не стараясь сдержать даже малейшего порыва эмоций. — Не стесняйся, Уен-а. И Уен не стесняется — податливо раскрывает покрасневшие от поцелуев губы. Сан давит большим пальцем на язык, позволяя парню, наконец, смело взять практически половину члена в рот. Уен втягивает щеки едва ли не сразу, создавая вакуум. Пошло причмокивает, когда отрывается от сочащейся предэякулятом головки, чтобы потом снова, несдержанно, резко, с легкими укусами, опуститься практически до конца, расслабляя горло. Он ведет руками по крепким бедрам — дает разрешение — Сан ведь так любит все контролировать. И этот знак понимают с первых же секунд — мужчина запускает пальцы в иссиня-черные локоны и легко давит на затылок, фиксируя Уена в одном положении. — Не двигайся. Уен замирает — даже не пытается шелохнуться, хотя очень сильно хочется, наконец, спустить узкие джинсы. Он расслабляет горло сильнее, жмурит глаза и чувствует, как член Сана начинает проникать плавно глубже — мужчина едва сдерживает порывы, чтобы ненароком не навредить. Но Уен не согласен — мычит, хлопает его рукой по бедру, мол, «не смей со мной нежничать». И Сан срывается. Слушается своего капризного. Шипит сквозь зубы, глубоко вздыхает, резко выдыхает. Он тянет губы в хищном оскале, когда опускает взгляд вниз и видит, как безоговорочно его мальчик принимает в рот. — Такой послушный. Молодец. Уен сводит колени от возбуждения, давится, когда забывает правильно дышать. Но при этом не отстраняется. Сан набирает темп, гортанно стонет и жмурит глаза, откидывая голову на подголовник. А потом резко отстраняет Уена от себя. — Что ты… Уен не успевает возмутиться — чувствует, как руки Сана в спешке освобождают его от обуви, джинс и нижнего белья. Как эти же сильные руки, будто не чувствуя веса Уена, поднимают его и умещают у себя на коленях. — Не хочу так быстро заканчивать. Сан хищно облизывается, и Уен на секунду теряется, когда его, будто тряпичную куклу, ловко переворачивают лицом к лобовому стеклу. Теряется, когда его грудью прижимают к рулю и ставят на колени, позволяя упираться в свободное место на водительском сидении. Теряется, когда Сан раздвигает его ягодицы чуть в стороны и ведет между ними широким мазком языка. — А! Сан-а… — Уен судорожно облизывает пересохшие губы и низко стонет, хватаясь руками за приборную панель. Распахивает глаза и часто-часто дышит, пытаясь свести колени вместе — за что получает ощутимый шлепок по ягодице, на которой тут же появляется слегка красноватый след от широкой ладони. — Что за капризы? Уен что-то стонет невпопад, упирается лбом в сгиб руки и выдыхает рвано, когда Сан… продолжает. Парню хочется завыть от того, как горячий язык лижет, едва проникает кончиком внутрь. Хочется скулить, когда Сан кусает нежную кожу, когда потом отчаянно зализывает места, на которые посмел покуситься. Уен выгибается в спине кошкой, выпячивает задницу и невольно двигается к нему ближе, не желая прерывать томящую ласку. И громко вскрикивает от удовольствия, когда чувствует проникающий в него средний палец. — Тш-ш. Потерпи немножко. Между ягодиц слишком влажно. Уен от накрывшего его удовольствия не замечает, как Сан, не прекращая, тянется к бардачку, как выуживает оттуда небольшой тюбик с лубрикантом и обильно выдавливает его на едва заметно сокращающуюся дырочку. Как, черт возьми, размазывает слегка прохладную жидкость меж двух половинок. — Ты такой сладкий, малыш. Так хорошо принимаешь, — голос Сана, словно нашептывание опасной змеи, слышится будто сквозь толщу воды. Уен слегка приподнимает голову и смотрит на проезжающие мимо машины помутневшим взглядом. Если бы не тонированные стекла регеры — вот было бы зрелище для других автомобилистов. Он кусает нижнюю губу и закатывает глаза, когда чувствует в себе второй палец. Стонет громче, когда Сан разводит их на манер ножниц. И буквально чувствует как мужчина неотрывно наблюдает за тем, как стенки легко поддаются, раскрываются и расслабляются. — Ты мучаешь меня. Н-не стыдно? — Вовсе нет, малыш, — Сан выжидающе смотрит на парня, замечая как подрагивает все его тело, прежде чем добавить третий палец. Он входит глубоко, иногда слишком резко, сгибает пальцы, дотягиваясь ими до простаты — проезжается по ней несколько раз, ощущая усилившуюся в чужом теле дрожь. Сан смотрит на Уена, задыхающегося, такого раскрепощенного, открытого, безумно любимого, что у него у самого перехватывает дыхание. Мир вокруг будто замирает — ни шума, ни движения, только этот человек перед ним, настоящий, уязвимый, живой. Собственный член дергается в томящем предвкушении, когда мужчина вытаскивает из Уена пальцы и давит ладонью на поясницу, заставляя опуститься чуть ниже и упереться в ничем не прикрытое возбуждение. Уен слушается. Как послушный пес жмется ближе и ягодицами ведет чуть ниже так, чтобы член Сана проезжался ровно между половинок. — Блять, — шипит тихо младший, судорожно сжимая пластик панели в руках. — Папочка такой большой. Уен хнычет. Скулит и хнычет, не переставая тереться о чужое возбуждение. Сану лишь остается тихо материться, усаживая парня плотнее на свои бедра и смазывая свой член остатками лубриканта. Он слегка приподнимает Уена и приставляет головку к мягкому проходу, чувствуя, как тот дрожит в напряжении — весь, от кончиков пальцев, цепляющихся за панель, до спины, тяжело выгнутой под низким потолком. Сан не сдерживает стон, вжимаясь глубже в сиденье, чтобы дать себе нужный угол. Салон скрипит от их движений — глухо, почти интимно, как будто сама машина становится свидетелем чего-то запретного. Головка упирается в кольцо мышц, и Уен замирает. Один вдох, другой — и он сам, с тихим всхлипом, опускается ниже, принимая его в себя, дюйм за дюймом. — С-сука... — выдыхает Сан, сжимая его талию, вжав пальцы так крепко, что наверняка останутся синяки. — Такой горячий, Уен-а… такой чертовски тугой... Тот только хрипло выдыхает в запотевшее стекло, пальцы соскальзывают с панели — он весь дрожит, зажат между рулем и телом Сана, полностью отданный в его власть. Медленно, сдержанно, Сан двигает бедрами — короткие толчки, выверенные, чтобы не стукнуться головой о потолок, но достаточно глубокие, чтобы оба теряли дыхание. Он жмется к Уену ближе — языком ведет по выпирающим шейным позвонкам и оставляет укус в районе плеча, чувствуя на языке приятный солоноватый привкус. Запах лубриканта смешивается с жарким телесным потом, воздух гудит от их стонов и приглушенных всхлипов, а ритм задает не сердце — а узкое пространство между их телами, где каждый толчок звучит как обещание. Уен прикусывает губу, но все равно срывается — выдох превращается в сдавленное всхлипывание, дрожащее, почти болезненное. Внутри тесно, наполненность сводит с ума: каждое движение Сана словно оставляет огненный след под кожей, тянет, распирает, дробит все внимание на ощущения. Он не может думать — может только чувствовать. В глазах темнеет, голова опущена, лоб все так же упирается в стекло, на котором проступают капельки влаги. Уен будто растворяется — в давлении изнутри, в жаре чужого тела, в сильных руках, что держат его так, будто он не что-то хрупкое, а что-то нужное. — Дыши, — шепчет Сан, но сам дышит тяжело, срываясь на гортанные стоны, голос пропитан жаждой и нежностью вперемешку. Он чувствует, как тот дрожит у него на коленях — не от страха, нет. Это отдача. Это полная, абсолютная капитуляция. И от этого у Сана темнеет в глазах. От того, как Уен открывается перед ним. Как двигается, медленно, натянуто, с каждой секундой позволяя заходить глубже. От того, что он доверяет. Не просто телом — доверием таким чистым, что у Сана в груди щемит. Он гладит его по спине — не только чтобы успокоить, а чтобы выразить то, что не укладывается в слова. Большие пальцы скользят по влажной коже, и каждый миллиметр — признание. — Ты справляешься хорошо, малыш. Такой… — он сдерживает рывок бедрами, чтобы не спешить. — Такой идеальный. Уен вскрикивает тише обычного — этот звук даже не голос, а дрожь воздуха, вырвавшаяся из глубины. Он весь пульсирует, будто его тело настроено только на этот ритм — плотный, глубокий, безумно интимный. Он не знает, где заканчивается боль и начинается наслаждение, где кончается страх и начинается зависимость. Но точно знает: он не хочет, чтобы Сан останавливался. Ни сейчас, ни потом. Уен, запыхавшись, выгибается чуть сильнее. Его пальцы дрожат, ищут опоры, скользят вниз, туда, где напряжение стянуло все тело в единый комок желания. Он тянется к своему члену, но сильная рука Сана перехватывает его запястье прежде, чем он коснется себя. — Не надо, — шепчет он хрипло, с нажимом. Его голос — низкий, тихий, но в нем столько власти, что Уен замирает. — Ты и так сможешь. Без рук. Посмотри, как твое тело уже просит. И это просит — как выстрел в живот. Уен чувствует, как внутри что-то сжимается и отпускает, как толчки Сана становятся глубже, точнее, тяжелее, будто бы он прицельно вбивает в него все это: желание, власть, любовь, ярость — все, что между ними невозможно разделить. — С-сан-а… я… — хрипит Уен, но не успевает договорить. Он теряет контроль. Волна разрядки накрывает его без предупреждения — тело напрягается и выгибается в руках Сана, сперма пачкает часть руля, падает куда-то на пол. Он почти кричит, теряясь в этом ощущении растворения. Сан чувствует это — как мышцы сжимаются вокруг него, пульсируют, как тело Уена сгорает прямо у него в руках, и сам больше не может держаться. Он вжимается глубоко, до предела, и кончает с глухим стоном, уткнувшись лицом в влажную спину младшего, прерывисто сжимая его талию, будто боится отпустить. В салоне — только их дыхание, и влажный, тяжелый воздух, который греет кожу, будто после грозы. Они остаются так — сплетенные, слипшиеся от пота, с тем самым затишьем внутри, которое приходит только после настоящей близости.

***

Они сидят на холодном песке, застыв в молчаливой гармонии, будто время решило сделать им подарок — остановиться, позволить просто быть. Море лениво накатывает, волны неспокойно набегают на берег, каждая из них звучит как успокаивающее «шшш…» в темноте. Над Пусаном распласталось ночное небо — без звезд, в легкой пелене тумана, но с ощущением неуловимой бесконечности. Сан сидит, раздвинув ноги, и между ними — Уен, прижавшийся спиной к его груди. Он теплый, как будто унес с собой весь жар из машины, но теперь это другое тепло — не рвущая на части страсть, а остаточное, уютное, такое, что хочется дышать медленно и глубоко, чтобы не спугнуть. Руки Сана обвивают Уена под ребрами, ладони лежат на его животе — просто держит, без намерений, будто боится, что если отпустит, тот исчезнет. Долго никто не говорит. Шорох волн заполняет тишину за двоих. — Еще хоть раз повысишь на меня голос, — наконец произносит Уен тихо, глядя вдаль, — и я исчезну. По-настоящему. Без сцены, без швыряния дверей. Просто — не станет меня. Он говорит это спокойно, но в голосе — стальная нить. Не угроза. Факт. Сан вздыхает. Не тяжело, а глубоко, с той тишиной внутри, которая приходит только после настоящего понимания. — Не хочу, чтобы ты исчезал, — говорит он, прижимаясь губами к макушке Уена. — Ни в ссоре, ни в тишине, ни вообще. Пауза. — Хватит играть в кошки-мышки, — выдыхает Сан и поворачивает голову так, чтобы не упустить взгляд Уена. — Переезжай ко мне.