Я стучал, зная, что дверь останется закрыта

      Кевин любил Аарона.       Не той любовью, о которой говорят вслух – это было что-то глубже, тише, почти болезненно осторожно. Он любил его так, как человек мог бы любить что-то хрупкое и эфемерное. Не страстно-громко, не бурей всевозможных чувств, а нежно-тихо, комком привязанности и тепла.       Он знал, что, если бы попытался выразить свои чувства вслух, они бы рассыпались, как песок между пальцев, потеряли бы свою силу. Поэтому позволял только себе знать о них, ощущать это тепло, разливающееся внутри, когда он рядом.       Он замечал, как Аарон морщит лоб, хмурится, сводя брови к переносице. Как появляются очаровательные ямочки, когда он улыбается шире, чем обычно.

꩜꩜꩜

      Он любил Аарона.       Без шума, без права, без надежды. Любовь была лесом — густым, душным, тянущим внутрь, под корни. И Аарон шагал в этом лесу уверенно, будто знал, куда ведёт. А Кевин… Кевин терялся.       Он шёл за ним — наощупь, по запаху. Сладкому, приторному.

꩜꩜꩜

      Сначала это было похоже на простуду.       Сухость в горле, словно он слишком долго молчал. Першение, каждый вдох отдавался зудом. Он отмахнулся – бывает. Весна, пыльца, бесонные ночи. Ничего особенного.       Но зуд не прекращался. Наоборот же, становился с каждым разом сильнее, мучительнее. Углублялся, оседал, становился тяжестью, которую не сглотнуть. Со временем он чувствует, как с усилением боли приходит запах – странный, сладковатый, липкий, почти тягучий. Он словно шёл изнутри.       Однажды Кевин закашлялся до боли. До колючей, выворочивающей судороги. Он закрыл рот, согнулся, с трудом сделал вдох. Отняв ладонь он видит на ней лепесток.       Нежный, жёлтый, с белой каймой и легким ароматом. На дрожащей руке он ощущался чужим, подброшенным кем-то. Дэй с минуту смотрит на него.              Он не знал, что это за цветок. И не хотел знать.       Он сворачивает лепесток в салфетку, спрятал в ящик стола, туда, где лежат обычно ненужные и забытые вещи. Вот и эта ненужна и будет забыта.

꩜꩜꩜

      Аарон смеялся.       Было ли это потому что Ники глупо поскользнулся и упал, или потому что Мэтт выдал действительно смешную шутку – Кевин не уловил. Да и какая разница, когда он видит очаровательные ямочки от широкой улыбки и нелепо прищуренные глаза. Самую любимую улыбку и любимейшие глаза. Звук смеха будто задел что-то оголённое внутри.       – Ты чего?       Нил словно вырос рядом. И задаёт самый неудобный вопрос.       А Кевин смотрит на Аарона. Чувствует как что-то снова поднимается в горле – знакомый сладкий вкус поднимается к нёбу. Он сжал губы и проглотил – машинально, почти с отчаянием.       – Всё нормально. Просто голова.       – А... – Нил не выглядет так, будто поверил. Но пожимает плечами, и уходит к скопившейся в одном месте команде.

꩜꩜꩜

      Он любил Аарона.       Любил так, чтобы запомнить, что он пьёт только чёрный кофе без молока и без сахара. Как тот морщится от громких звуков утром, как допоздна сидит дописывая и заучивая конспекты, как бросает обувь на полпути к дивану, как обнимает во сне одеяло.       Это всё такие мелочи, которым другие никогда не придадут столько же значения, сколько Кевин.       Для Кевина они – словно карта. Каждая привычка, каждый жест – подсказка, линия маршрута, ведущая к нему. Он хранил их в голове, как молитвы. Тихо. До поры.

꩜꩜꩜

      Иногда вечера затягивались.       После тяжёлых тренировок, Кевин сидя посередине задних сидений смотрел в окно со стороны Ники. Смотрел в темноту, освещяемую редко проносящимися фонарями.       А рядом – Аарон. Тихий, тёплый, пахнущий приятной свежестью после душа. Он задремал почти сразу, уронив голову вперёд, потом чуть в сторону — и вдруг она коснулась плеча Кевина.       Кевин затаил дыхание. Почти боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть. Голова Аарона лежала легко, но ощутимо, как будто мир решил на пару минут дать ему то, чего ему никогда не будет позволено. И в этой тяжести — вся любовь. В том, как он не двинулся, не осмелился даже взглянуть вбок. Только закрыл глаза и остался так — неподвижно, с пульсом в горле и дрожью в пальцах.       Он не знал, сколько так просидел — пять минут, десять, целую вечность. Просто слушал ровное дыхание рядом, чувствовал тепло через тонкую ткань футболки и убеждал себя, что это не важно. Что это просто случайность. Что Аарон заснул так, потому что рядом оказался он. Что это не значит ничего.       Но всё внутри Кевина сжималось — от нежности, от боли, от желания, которое нельзя было назвать. Он хотел повернуть голову и уткнуться лбом в его волосы. Хотел остаться в этом мгновение навечно.       Аарон что-то тихо пробормотал во сне. Слегка пошевелился, ближе прижавшись, будто неосознанно искал опоры. Кевин выдохнул — бесшумно. Не думал. Просто аккуратно поднял руку и позволил ей зависнуть в воздухе на пару секунд. А потом осторожно коснулся плеча Аарона. Не сжал, нет — скорее обозначил границу. Себе. Чтобы не зайти дальше.       Когда мазерати остановился, Аарон встрепенулся. Моргнул, хмуро глядя в темноту за окном, и только потом — на Кевина. Тот смотрел прямо перед собой, будто ничего не произошло.       – Я… уснул? – спросил Аарон, голос хрипел от сна.       – Немного, – тихо ответил Кевин. Улыбнулся. Не той улыбкой, что для всех. Для него — да.       – А, понятно. Спасибо, что не скинул, – буркнул Аарон и вышел, потянувшись.       Кевин не ответил. Он вышел следом за Аароном. Сжал плечо, чувствуя там всё то же тепло. Прохладный ветер заставил бы съежится, но Кевину невероятно тепло.

꩜꩜꩜

      Той же ночью он проснулся от мучительного першения в горле.       Сухой, удушающий зуд тянулся изнутри, будто кто-то прочесывал глотку изнутри металлической щёткой. Он сглотнул. И снова. Становилось только хуже. Он с усилием сполз с верхней койки, ступив на пол босыми ногами, и пошатываясь направился в ванную. Пару раз врезался плечом в дверной косяк, стукнулся ногой о край стола. Останавливался, прислушиваясь — никто не проснулся.       Он вцепился в край раковины. Ладони липли от пота. Дышал через нос, с трудом, поверхностно. Старался подавить, удержать это усилием воли. Как всегда. Как с болью. Как с чувствами.       Но тело предало.       Кашель прорвался резко, как выстрел. Судорога согнула его пополам. Он захрипел, обжигая горло воздухом, и приглушил следующий приступ, зажав рот рукой. Но не удержал. Вторая волна была хуже — рвущая, с каким-то болезненным, влажным звуком, будто изнутри что-то соскребли.       Он сплюнул. И в раковину упал бутон.       Бледно-жёлтый, с белыми, почти прозрачными краями. Почти распустившийся. Запятнанный алыми прожилками. От него шёл сладкий, липкий аромат. Слишком знакомый. Слишком тёплый. Он будто обволакивал изнутри, заползал в нос, в рот, к нёбу — тошнотворный в своей нежности.       Кевина передёрнуло. Он зажмурился, вцепился в край раковины. Металлический привкус крови на языке смешался с этим неуместным цветочным запахом. Он выдохнул через нос — не помогло. Только сильнее подкатило.       Он не знал, что это за цветок. Но понял: это — уже не начало. Это — середина.       И в этот раз он впервые по-настоящему испугался. Не боли. Не болезни. А того, насколько глубоко в нём это всё проросло. Насколько необратимо.       – Это что такое?       Холодный голос за спиной.       – Блять, Нил, чтоб тебя, – прошипел Кевин сквозь зубы. – Тебе какое дело, – он схватил бутон, почти выронив его — тот был тёплый, как будто ещё жил. С отвращением бросил его в унитаз, нажал на смыв. Смотрел, как вода уносит всё это прочь. Как будто можно просто так — избавиться.       – Иди спать. Утром тренировка.       Нил не ответил. Постоял, глядя на него — молча, оценивающе. И ушёл.       А Кевин остался, прислонившись лбом к зеркалу. Его сердце билось как после бега. И в его отражении — глаза, полные злости, страха и той любви, которую он больше не мог удержать внутри. Он долго не возвращался в постель.       Сидел на краю ванной, сгорбившись, с уставшими плечами. Под ногами — холодный кафель, в пальцах — дрожь. Всё внутри было как ватное: глухо, тихо, не по-настоящему. Будто он только что выплюнул не цветок, а часть себя.       Он вытер рот тыльной стороной руки и посмотрел на неё. Следы крови — еле заметные, размытые. Как будто доказательство, что это всё правда. Что внутри него действительно что-то цветёт.       Он рассмеялся — беззвучно. Отрывисто. Плечи вздрогнули. Он качнулся вперёд, закрыл глаза. Смех быстро затих.       Это было смешно — насколько он любил. До боли, до бессонных ночей, до проклятых лепестков. И даже сейчас — сейчас, когда тело предаёт, когда сердце отдаёт сигналы, когда страх вгрызается в затылок, — он всё равно думал о нём.       О том, как Аарон хмурит брови, когда сосредоточен. Как поправляет воротник майки, будто она душит. Как оборачивается, если кто-то зовёт Кевина по имени. Как смеётся — немного хрипло. Как легко касается его плеча, будто не замечает, как это разрывает.       Он думал об этом — и чувствовал, как горло снова саднит. Но не от кашля.       Он вернулся в комнату только тогда, когда почувствовал, что больше не дрожит. Когда убедил себя, что сможет дышать рядом с ним, как прежде.       Поднялся по лестнице. Лёг, стараясь не скрипнуть кроватью. Закрыл глаза. Ощутил, как рядом, внизу, кто-то пошевелился. Было бы неплохо, если это был Аарон. Кевин задержал дыхание — и только тогда понял, как сильно хотел бы, чтобы он не спал. Чтобы спросил. Удержал. Остался рядом.       Но рядом не Аарон. И может, это даже к лучшему. Потому что Кевин не знал, что бы он сказал.       Он просто смотрел в темноту. И, не шевелясь, молча молился, чтобы цветы не росли быстрее, чем его любовь.

꩜꩜꩜

      Утро было тихим.       Кевин проснулся первым — хотя в последнее время это стало почти привычкой. В комнате стояла тишина, нарушаемая только редким шорохом простыней, когда кто-то из парней поворачивался во сне. Он медленно спустился вниз, стараясь не издать ни звука, и направился на кухню.       Пальцы сами нащупали знакомые жесты: открыть шкаф, достать нужную кружку — ту, из которой пил Аарон, хотя у них все были одинаковые. Он знал, как Аарон пьёт кофе: чёрный, без сахара, без молока. Горький, как сам Аарон по утрам. Горький, как чувства, которые Кевин прятал глубже всего.       Он не спешил. Кофе должен был быть горячим, свежим, с лёгкой горечью и крепостью — как он любит. Кевин налил в кружку, поставил её на стол. Рядом положил одно из тех печений, которые Аарон иногда ел в спешке. Он знал, что они заканчиваются — вчера видел, как тот брал последнее.       Потом сел напротив. Смотреть было нельзя — это бы выдало слишком многое. Но он сидел, пока в проёме двери не появился Аарон — с растрёпанными волосами, в футболке и шортах, немного прищурившись от света. Заметил кружку. Заметил печенье.       — Это мне? — спросил, голос всё ещё хрипел от сна.       Кевин кивнул. Не улыбнулся — просто кивнул. Не было нужды.       Аарон подошёл, сел, сделал глоток. Помолчал.       — Вкусно. Как раз то, что нужно.       Кевин чуть кивнул снова. Не сказал: я знаю. Не сказал: я помню всё. Не сказал: я люблю тебя.       Он просто сидел рядом, слушая, как Аарон пьёт кофе. И этого, на мгновение, было достаточно.       Аарон допивал кофе медленно, будто растягивал тишину утра, и Кевин тоже не спешил вставать. Казалось, всё застыло — их дыхание, солнечный свет на столешнице, лёгкий пар над кружкой.       Дверь открылась без стука — как всегда. На кухню вошли Эндрю и Нил. Эндрю шёл первым, шаги мягкие, глаза полуприкрыты — явно ещё не до конца проснулся. Нил — чуть позади, в растянутой футболке, с привычной осторожной улыбкой, которая появлялась, когда он чувствовал себя в безопасности.       — Кто-нибудь уже сварил кофе? — спросил Эндрю, подходя к плите, не глядя ни на кого.       — Там, — коротко ответил Кевин, кивнув на кофейник.       Нил сел рядом с Аароном, заметив, как тот доедает печенье. Перевёл взгляд на него, потом на Кевина. Глаза прищурились чуть внимательнее, но ничего не сказал.       — Ты выглядишь как человек, которого разбудили слишком рано, — пробормотал он, глядя на Аарона.       Аарон фыркнул, потянулся и, не отвечая, снова взял кружку.       Эндрю налил себе кофе, сел рядом с Нилом. Его взгляд был скользким, изучающим — на долю секунды задержался на Аароне, потом на Кевине. Губы чуть дёрнулись — почти как усмешка, но не совсем.       — Вы сегодня решили сыграть в «тихий час»? — спросил он, откидываясь на спинку стула.       Никто не ответил. Тишина снова повисла, но на этот раз она была другой — с намёком на недосказанность, напряжение под кожей.       Кевин слегка сжал пальцы под столом. Он чувствовал, как всё внутри замирает, когда Эндрю в комнате. Не потому что боялся — нет. Потому что Эндрю видел больше, чем стоило бы. Особенно — когда дело касалось его брата.       Аарон, не поднимая взгляда, отодвинул пустую кружку и встал.       — Я в душ, — коротко бросил, направляясь к выходу.       Нил проводил его взглядом, потом посмотрел на Кевина. Долго. Но, как и Эндрю, ничего не сказал.       Кевин встал чуть позже. Поставил кружку Аарона в раковину, хотя она стояла ближе к Нилу. И, уходя, почувствовал взгляд Эндрю на себе — тяжёлый, колючий.       Он не обернулся.       Ему было достаточно, что кофе был горячим. Что он запомнил, как пах Аарон этим утром.

꩜꩜꩜

      Они возвращались поздно.       В салоне «Мазерати» было тепло, тусклый свет фонарей за окнами мелькал, как медленные мысли. Эндрю молчал за рулём, капюшон всё ещё накинут на голову. Ники дремал, уронив голову на стекло. Нил что-то листал в телефоне на переднем пассажирском сиденье. Аарон сидел у двери, прижавшись плечом к прохладному окну — в одной футболке, едва заметно подрагивал от холода.       Кевин украдкой посмотрел на него. Долго. Слишком долго.       На бледный профиль в отражении стекла. На застывшие пальцы, стиснутые в кулак. На то, как спит он — будто даже во сне не позволяет себе расслабиться.       Кевин снял с себя куртку. Осторожно набросил её Аарону на плечи, стараясь не потревожить. Тот шевельнулся, немного сморщился от неожиданного тепла, но не проснулся. Кевин поправил ворот, чтобы не задевал шею. Пальцы замерли на секунду — хотелось коснуться его сильнее, задержать ладонь. Ощутить, что он — здесь. Настоящий.       Но он быстро убрал руку.       Аромат цветка уже стоял у него в горле. Тягучий, горько-сладкий. Плотный, как вьющееся плетение, охватившее всё изнутри. Не поле — скорее ветви, что разрастаются в грудной клетке, обвивая рёбра, пуская побеги глубже с каждым взглядом.       Когда они остановились у Лисьей башни, Аарон медленно открыл глаза.       Кевин уже вылез из машины. Обошёл, открыл заднюю дверь со стороны Аарона. Протянул руку — не говоря ни слова. Аарон молча взял её и выбрался наружу. Куртка всё ещё была на нём.       Они неслись по тёмному кампусу с гулом шин, а теперь — тишина, мягкий свет крыльца. Все были слишком уставшими для слов.       Когда они зашли внутрь, Кевин придержал дверь. А потом, уже у лифта, тихо сказал:       – Оставь себе. Если хочешь.       Аарон поднял взгляд, чуть удивлённый.       – Куртку, – пояснил Кевин.       Аарон чуть нахмурился, но не стал спорить. Просто кивнул.       В лифте стояла тишина. Только дыхание. Только шаги по ковролину в коридоре. У дверей Аарон остановился, обернулся.       – Спокойной ночи, – просто, немного хрипло.       Кевин кивнул.       Он не пытался пройти дальше. Не тронул его. Просто смотрел — на изгиб плеча под своей курткой. На светлые волосы, налипшие на лоб. И чувствовал, как внутри что-то снова пускает корни, впивается, цветёт.       Он бы сам срезал эти побеги, если бы знал, как.       Но он стоял — и не мог отвести глаз.

꩜꩜꩜

      Он проснулся внезапно — от того же ощущения, что и в прошлый раз.       Сначала казалось, что просто пересохло в горле. Но через пару секунд боль стала сильнее. Тянущая, рвущая изнутри, будто горло обвили корни. Першение стало режущим, и ни сглатывание, ни осторожное дыхание не помогали.       Он выбрался из постели вслепую, почти падая с верхнего яруса. Коснулся пола, и только чудом не пошатнулся. Всё тело ломило, будто лихорадка. Мир качнулся, но он успел ухватиться за край стола.       На цыпочках вышел в коридор. Прошёл мимо общей кухни, миновал ванную, но вернулся. Запер дверь. Включил свет. Белое сияние резануло глаза.       Кевин облокотился о раковину. Пальцы дрожали. Казалось, он вот-вот закашляется — и на этот раз уже не сможет остановиться.       Так и произошло.       Кашель прорвался с силой, приглушённый ладонью. Он захрипел, опершись лбом о прохладное зеркало, а потом согнулся, когда новая судорога скрутила грудную клетку. И тогда он почувствовал, как что-то движется в горле — не слизь, не кровь.       Что-то большее.       С силой, почти с криком, он выкашлял его. Прямо в ладонь.       Бутон.       Ещё один.       Теперь уже полностью распустившийся, с тонкими, мягкими лепестками, окрашенными в бледный кремовый цвет. Сердцевина была тёмной, влажной. Он дрожал в пальцах, будто живой.       Из-под лепестков текла кровь.       Кевин выронил цветок в раковину. Тот отскочил, будто не хотел быть выброшенным. Оставил после себя сладкий, липкий аромат. Тяжёлый. Пугающе нежный.       Кевин зажал рот рукой, задыхаясь.       Он чувствовал, как внутри что-то распускается дальше. Цветёт. Рвёт его изнутри.       Он не мог больше притворяться, что контролирует это.       Никакие тренировки, никакое упрямство, никакая боль от переломов не могли затмить эту. Потому что она была частью него. Потому что была любовью. И потому что он знал, к кому она обращена.       И знал: скоро станет только хуже.       Он стоял над раковиной долго. Пока кровь не перестала капать. Пока сердце не сбилось с бешеного ритма. Пока не стал способен смотреть на себя в зеркало — того, кто просто слишком поздно понял, кого полюбил.       Он не услышал шагов. Только голос — усталый, хрипловатый от сна:       — Кевин?       Он вздрогнул. Повернулся, инстинктивно заслоняя собой раковину. Поздно.       Аарон стоял в проёме, хмурясь, в майке и трениках. Волосы растрёпаны, глаза сонные — но взгляд уже острый, настороженный.       Он заметил пятна крови. Цветок. Медленно шагнул вперёд.       — Это что?       Кевин не ответил. Рука дрожала на краю раковины. Он закрыл глаза на секунду, выдохнул — потом открыл и посмотрел прямо на него.       — А если это ты?       Аарон застыл.       — Что?       — Если это ты, Аарон, — повторил Кевин тихо. В голосе не было ни злости, ни жалобы. Только обречённость. — Если цветы… из-за тебя.       Молчание затянулось. А потом Кевин увидел то, чего боялся больше всего.       В лице Аарона что-то дрогнуло. Что-то перекосилось. Сначала — шок. Потом отстранённость. И наконец — отвращение. Неприкрытое. Холодное.       Он отшатнулся, как будто воздух между ними стал ядовитым. Как будто сам Кевин стал.       — Ты… — начал Аарон, но оборвался. — Это… больная хрень, Кевин.       Кевин сжал челюсть, резко повернулся, смыл кровь и лепестки. Он не смотрел в его сторону. Только сказал сдержанно:       — Уходи.       — Я… — голос Аарона дрогнул, но не изменился. — Я не уверен, что ты хотел этим сказать. Но, чёрт, это ненормально.       Дверь закрылась. Тихо, но будто обрушилась.       Кевин остался один. Долго стоял, опершись о край раковины, пока наконец не сел прямо на холодный пол. Цветы больше не шевелились внутри. Но это не значило, что стало легче.

꩜꩜꩜

      Он не помнил, как вернулся в комнату. Не помнил, как лёг. Только проснулся — от того, что солнце било в лицо, будто специально. Оттого, что всё внутри ныло. И не от болезни.       Сердце казалось пустым сосудом, в котором ещё недавно что-то бурлило. А теперь — только осадок. Горький, тяжёлый.       Кевин медленно сел. Горло саднило, будто из него вырвали не цветы, а куски живой ткани. Он попытался встать — ноги предательски дрожали. Но он не дал себе упасть. Не дал сорваться.       На кухне кто-то уже был. Слышались голоса — Ники, Эндрю, даже Нил. Аарона — нет.       Он спустился. Медленно, будто каждая ступень отмеряла время, которого у него больше нет.       На кухне Нил сразу повернулся к нему. В его взгляде не было жалости. Только беспокойство.       — Эй… Всё нормально?       Кевин подошёл к кофеварке. Взял кружку, налил кофе. Сделал глоток. Горечь обожгла язык — но он не поморщился.       — Всё отлично.       Эндрю фыркнул. Ники бросил на него быстрый взгляд, но ничего не сказал.       Аарон появился последним. На секунду встретился с Кевином глазами — и тут же отвернулся. Взял яблоко со стола. Пошёл к двери.       Кевин смотрел ему вслед. Хотел что-то сказать. Хоть что-то. Но знал — любые слова будут пустыми. Потому что самое важное он уже сказал. И это разрушило всё.       Он допил кофе и вымыл кружку. Медленно, тщательно. Только бы не думать. Только бы ничего не чувствовать.       Но цветы не забывают.

꩜꩜꩜

      Он знал, что тело его сдаёт, но всё равно вышел на поле. Утренняя тренировка в Лисьей норе — ничего необычного. Он уже играл с температурой, с травмами, с болью. Что ему какой-то цветок?       Команда разогревалась, броски летели в стену, кто-то спорил с Эндрю. Кевин двигался как всегда, но с каждым шагом всё больше чувствовал — что-то не так. Будто внутри него распускалось что-то чужое. Тяжёлое, липкое.       Он стиснул зубы, сжался. Удержал равновесие, когда мир на секунду перекосился. Выпрямился. Сделал пас Нилу. Сделал бросок. Попал.       Голова звенела. Горло пульсировало глухой болью. Он замер, когда мяч отлетел обратно — и не поймал.       — Кев?       Ники.       Он поднял руку, показывая, что всё нормально. Пошёл к линии, медленно. Только бы отдышаться.       Но ноги не слушались.       И тогда всё случилось быстро: вспышка боли, вырвавшийся кашель, глухой звук падения.       Он упал на колени, сцепив пальцы в попытке удержаться за остатки равновесия. Ваймак уже поднимался с трибуны. Шаги команды — к нему. Только один человек остался стоять чуть в стороне.       Аарон.       Он не сделал ни шага вперёд. Только смотрел. Слишком внимательно. Слишком долго.       И Кевин всё видел. Сквозь слёзы, сквозь темнеющий взгляд. Видел, как все вокруг сближаются — и как он остаётся дальше всех.       Где-то рядом был голос Нила. Кто-то уже звал по имени. Кто-то схватил его за плечо. Он не сопротивлялся. Просто пытался дышать. Вдох. Выдох. Цветы — нет. Пока нет.       Он сжался. Не сказал ни слова.       А потом всё затихло.       Тренировка прервалась. Звуки, казалось, умолкли. Только воздух из кондиционера шевелил края формы, когда он, сгорбившись, сидел на земле, будто она его держала.       Он не потерял сознание.       Но граница между этим и чем-то другим стала тонкой, как лепесток.       Поначалу это было почти беззвучно — хрип, сдавленный всхлип, как будто в груди что-то сломалось. Он сжал зубы, но не смог удержать.       Первый цветок вышел вместе с кровью. Тёмно-алая капля на покрытии корта. Потом второй. Третий. Уже не лепестки — бутоны, полные, живые, сочные, словно только что сорванные с ветки.       Кевина вырвало вперёд. Он упёрся рукой в пол, судорожно втягивая воздух, которого становилось всё меньше. Боль пульсировала в горле, в груди, в голове. Всё слилось в сплошной шум, в звон, в распахнутую пустоту внутри него.       Он не плакал. Слёзы были, но они просто текли — бессознательно, почти машинально. Оттого, что тело больше не знало, как справляться. Оттого, что внутри всё уже кончилось, кроме одного — боли.       — Кевин! — голос Нила, близко. Чьё-то дыхание у самого уха.       — Чёрт… — это Ники. Паникующий. Он никогда не умел держать себя в руках, когда дело касалось Лисов.       Кевин хотел сказать, что всё в порядке. Что не стоит звать Эбби. Что он знал, что так будет. Что всё правильно. Но горло было забито.       Он снова согнулся. Цветы — крупнее, ярче. Смешанные с кровью, они ложились рядом с ним, как венок. Он закашлялся так сильно, что грудная клетка хрустнула. Изо рта вырвался стон.       Кто-то держал его за плечи. Кто-то пытался уложить на бок. Кто-то звал — имя, имя, имя — но оно уже ничего не значило.       Он смотрел на пол. На цветок, светло-желтый, с длинными лепестками. Она лежала, как будто нарочно, прямо у него перед глазами. И он подумал: красиво.       Рядом всё было суетой. Тепло рук, обрывки слов, шум бегущих шагов. Но дальше всех — стоял Аарон. Неподвижный. Чужой. И Кевин видел его — в последний ясный миг.       А потом он закрыл глаза. Не потому что терял сознание — просто не хотел больше видеть.       Потому что если это конец, пусть он будет тихим.       Пусть всё закончится красиво.       Как этот цветок.