Звонки с того света

      Звонок разорвал ночную тишину. Уилл дернулся, но тут же выпрямился в кресле — как будто знал, что это произойдет. Он медленно потянулся к телефону, не отрывая взгляда от темноты за окном. Задержал дыхание. Прислушался. Дом спал. Никаких шагов. Только шепот стен и едва ощутимое напряжение в проводах. Он снял трубку.       Тишина. Та самая, наполненная, будто кто-то дышал с другой стороны.       Повисло молчание — знакомое, привычное. Что-то размеренно тикающее на фоне успокаивало. Будто часы мерно отбивали свой шаг секундной стрелкой. Уилл выдохнул, залпом осушив бокал с виски. Он пил теперь редко, ведь, в общем-то, должен был быть счастлив. В конце концов, он удачно женился, обзавелся семьей и легким намеком на «домашнее» пузико. В его доме жили собаки, много собак. Уилл отошел от своего прошлого, уютно устроившись в глуши, забыв и про ФБР, и про Джека, и про…       — Ты мертв, — обвиняюще бросил Уилл в трубку, когда молчание придавило его горечью. Натянутая струна порвалась, и в носу Уилла защипало от злости. Было бы лучше не слышать ответа? Или Уилл сошел бы с ума, не услышав его? — Так будь добр оставаться мертвым.       Он не ждал ответа. И все же… Он не мог не ждать.              Что-то мешало Уиллу бросить трубку. Не страх — скорее, тот странный внутренний зуд, когда стоишь у обрыва и не можешь не заглянуть вниз. Рука дрогнула, но осталась на месте. Он вдруг со странно участившимся сердцебиением представил, как звонок обрывается с той стороны. Уилл понятия не имел, что это за «та сторона». Он слабо представлял и Ганнибала. Во время этих звонков все вокруг будто гасло. Мысли вязли. Эмпатия, его самая обостренная черта, отступала вглубь, оставляя кристальную пустоту — и в этой тишине Ганнибал звучал особенно отчетливо. Будто все внутри Уилла готовилось только к одному: слушать.       — Тогда, мой дорогой Уилл, перестань меня вспоминать, — голос с легким смешком ударил точно по слабому месту.       Он пообещал себе прекратить эти звонки. Этот был третьим. Для разговора двух родственных душ — ужасно мало. В их ситуации — пугающе много. Уилл все еще не был уверен, не сходит ли вновь с ума.       — Это ты напоминаешь о себе, — фыркнул Уилл, а потом, помолчав, сдержанно, но с ядом добавил:       — Доктор Лектер.       Уилл ждал. Как ему ответят? Заскрипит ли в интонации что-то искусственное? Проступит ли в голосе цифровая неуклюжесть, характерная для сшитых фраз? Может, все это — просто ловко сработанный обман. Или галлюцинация.       — Память — удивительный механизм человеческой психики, Уилл, — ответил Ганнибал максимально «ганнибальским» голосом. Было слышно и его дыхание, и те самые интонации, которые Уилл когда-то находил заманчивыми.       Это была не запись.       Что-то холодное шевельнулось в животе Уилла. Он не знал, что пугало сильнее: возможность того, что Лектер и вправду звонит ему с того света — или мысль, что он сам уже не отличает мертвое от живого, реальность от желания, голос из памяти от голоса по телефону.       И, возможно, самое страшное: он скучал.       — Воспоминания и образы вспыхивают в нашем сознании с пугающей скоростью — не всегда точные, часто искаженные, но до странного живые. Достаточно мгновения, чтобы они вернулись: вкусы, прикосновения, музыка, запахи.       Телефон у уха стал теплым от этого мягкого, хриплого голоса. Уилл закрыл глаза — он знал, Ганнибал бы попросил его об этом.       — Что ты чувствуешь, когда вспоминаешь обо мне, Уилл?       Голос его был тише обычного — почти шелест. В нем не было угрозы — только любопытство, тягучее, внимательное, как у хирурга перед первым разрезом. Уилл не сразу ответил. Тишина искрила между ними, как застывший воздух перед грозой.       — Иногда — будто проваливаюсь. Скольжу по льду, зная, что он вот-вот треснет. Вижу тебя. Слышу, как ты дышишь.       Ганнибал не ответил сразу. Беззвучно дышал, но ощущался. Словно стоял рядом. Где-то за спиной. Почти касался его уха.       — Эти воспоминания, — продолжил Уилл, — живут во мне. Еще один шрам, оставленный тобой.       — Раньше ты говорил, что чувствуешь вину, — сорвал этот струп Ганнибал. — Вину за то, кем я был. За то, кем ты стал.              Будь ты проклят, Ганнибал.       Уилл глубоко вздохнул, чтобы дать однозначный ответ, но осекся. В горле запершило, голова отчаянно закружилась. Это было страшно и удивительно.       — Я чувствую твой запах, — иллюзия аромата казалась одурманивающе реальной.       — Прости, мой дорогой Уилл, — голос из трубки казался почти грустным, горький смешок резанул Грэма по уху. — Мне жаль, мертвые тела пахнут ужасно.       Уилл заморгал. Замигал и свет в стерильной полутемной комнате. Здесь было холодно — не только телу. Одиночество висело в воздухе, несмотря на молчаливую тень работника морга, маячившую в углу. Белый халат, небрежно наброшенный на плечи, почти не спасал от озноба. Уилл отрешенно осмотрелся, будто стараясь зацепиться взглядом за что-то реальное. Сколы на плитке. Блеклые разводы от чая на заваленном столе. Переполненная корзина с мусором. Использованные инструменты — сваленные в кучу, без церемоний, без заботы. Он знал, что патологоанатомы редко соблюдают идеальный порядок. Но здесь…       Словно кто-то выставил этот беспорядок напоказ.       Презрение.       Тот, кто вскрывал тело, презирал Ганнибала.       Уилл почувствовал, как сжалась челюсть. С усилием он разжал ее. И перевел взгляд.       Идеально белый.       Идеально ровный.       Идеально мертвый.       Это было так в стиле Ганнибала — оставаться на вершине всех социальных ожиданий даже после смерти. Губы сомкнуты, будто в последней ироничной реплике. Веки — закрыты без капли клея, как будто он просто спит, утомленный своей долгой дорогой жизни. На груди — шов, безукоризненно выверенный, красно-белая галочка, не потревожившая ни единого волоска.       Это была правда.       Ганнибал Лектер мертв.       И это — его последний званый ужин. Вместо ваз с цветами — циркулярная пила и анатомические изгибы, как из учебника. Вместо тарелок и блюд — обнаженное, сильное тело хищника. Покой в нем был театральным. Почти вызывающим. Уиллу так хотелось дотронуться. Он протянул руку…       — Нет, — выпалил Уилл, сглотнув, сбросив ощущение смерти с кончиков пальцев. Он сам не знал, зачем продолжает. Зачем вообще пытается прояснить это. Все же разговаривать с мертвыми было странно даже для него. Но дыхание Ганнибала продолжало звучать в его голове. Или в трубке. Он уже не был уверен.       И Уилл продолжил:       — Не тот запах. Не тот, что был в тот день… когда я видел тебя в последний раз, — Уилл сказал это впервые. Прежде их странные разговоры не касались темы смерти одного из оппонентов. — Ты лежал на том столе, — прошептал Уилл. И будто в ответ — молчаливое одобрение на том конце связи.       Он вдохнул глубже.       — Беззащитный. Твое тело еще не успело потемнеть, кожа не покрылась пятнами. Все было… открыто. Все — на виду. Словно картина. Никакой одежды, никакой маски. Оболочка идеальности не смогла спрятать… все, чем ты был.       Он замолчал, будто осознал:       — Ты не мог быть таким. Не мог быть мертвым.       Пауза. Такая, что в ней можно было утонуть. А потом — голос. Мягкий, внимательный, ласковый:       — Смерть — лишь состояние, Уилл. Временное. Куда важнее — ее причина. Скажи, Уилл… Разве ты не хотел этого раньше? Разве не твои руки жаждали моей крови?       Эта тонкая нежность в голосе прошибла Уилла насквозь. Он отбросил трубку в сторону, часто дыша. Раскрыл глаза, и взгляд сейчас же вперился в фотографию на камине: Молли, Уолли, собаки, много собак. И Уилл — среди них. Присутствующий, но не принадлежащий. Даже по снимку это видно.       Смешные рождественские свитеры — ужасны, конечно. Но это была ребячья прихоть. Уилл согласился. Фотосессия у знакомого фотографа — прихоть Молли. Уилл опять согласился. Он хотел быть частью семьи. Или хотя бы притвориться.       Его неозвученным рождественским желанием было увидеть Ганнибала. Это была необъяснимая внезапная тяга, которую Уилл отчаянно глушил алкоголем. А на следующий день после Рождества ему позвонил Джек. Ганнибал подарил Уиллу ужасный подарок — умер. И если сначала Уилл искал в звонках подвох, пытался разоблачить шутника, искусно подделавшего голос, то теперь он был уверен. Он просто сходит с ума. А с безумных, как известно, взятки гладки. Теперь он волен говорить что угодно. И слышать — что угодно в ответ.       — Ты пахнешь корой дуба и вымоченным в вине табаком, — прошептал Уилл в поднятую трубку. Проговорить это стало, во-первых, необходимо, а во-вторых, необычайно легко. Он словно освободился от тяжелого груза недосказанности морали. Уголки губ дрогнули — Уилл повеселел. Он принял правила новой игры. Да, Ганнибал мертв. Да, он скорее всего сейчас придумывает весь этот разговор в своей голове. Грэм лишь надеялся, что не пускает слюни, глядя в одну точку.       — Изысканно, — легко согласился Ганнибал. — Это тот день?       Уилл кивнул, будто Лектер был рядом — видел его, слышал, чувствовал. Старый дом Грэма, пустой, выстуженный, пах морозом и древесиной. Ганнибал — в легком пальто, с ранами и свежими шрамами, выглядел тогда поразительно гротескно. Такой неуместный в этой разрухе. Такой привычный. Прирученный лев. И этот запах… Он преследовал Уилла ещё долго. После того, как Уилл, глядя на обломки их истории, честно признался себе, что не может больше склеивать разбитую вдребезги чашку.       Год. Полтора. Два. Три. А запах не забылся. Не отпустил. Уилл сжал трубку, огляделся. Голова кружилась от алкоголя, в животе жгло, в груди щемило. И в этой тишине вдруг пришло воспоминание — то странное, необъяснимое спокойствие, которое он ощущал только рядом с Лектером. Глаза предательски заблестели. С каких пор Уилл стал таким? Но ответа он не искал. Потому что и так знал.       — Я хотел сказать… — начал Уилл, но слова застряли где-то между горлом и сердцем. Он поднял глаза вверх, словно пытался физически остановить подступившую влагу. Собраться с мыслями. Превратить хаос в хоть какую-то форму.       Но чего на самом деле он хотел? И поймет ли он это когда-нибудь?       — Ганнибал?       Молчание. Он ждал. Секунды вытягивались в бесконечность. Трубка молчала.       — Ганнибал? — ни дыхания, ни присутствия. Только гул пустоты — звонкий, как в церкви после отпевания. Ганнибал не отвечал.

***

      Раздражающая мелодия из спальни наконец затихла. Молли любила слушать музыку перед сном, и она очень хорошо характеризовала ее смешливый энергичный характер.       Слишком хороша.       Уилл выпрямился в кресле, показательно игнорируя письмо у себя на коленях. Подумаешь — письмо. Подумаешь — написано рукой Ганнибала перед смертью. Подумаешь… Думать Уиллу было больно. Зато пить — приятно. Грэм перевел взгляд на телефон и схватил его раньше, чем он зазвонил. Точнее, Уилл не был уверен, что он вообще собирался звонить. С затаенным разочарованием — или страхом надежды — он неуверенно спросил:       — Ганнибал?       — Добрый вечер, Уилл, — ответил тихий, почти ласковый голос.       Твою мать.       Два месяца тишины. Два месяца, за которые он начал чувствовать себя почти нормальным.       — Как ты поживаешь? — спросил Ганнибал с тем характерным, почти неуловимым смешком. Для него это было шуткой. Изящной, в его понимании.       Уилл не сдержал ответную ухмылку:       — Лучше, чем ты.       Ганнибал шутку оценил. Это было слышно в едва уловимых интонациях его речи. Уилл не вслушивался — просто слушал. Он два месяца думал, что галлюцинации прошли. Два месяца он отчаянно желал, чтобы они не проходили. То сидел рядом с телефоном, ожидая, то обходил его, избегая, как опасную ловушку. Этим вечером он поставил перед собой условие: если звонка не будет — Уилл отпустит, если будет — ему придется сказать правду. В конце концов, кто лучше мертвых может хранить тайны?       — …Ты получил? — Несколько секунд Уилл лихорадочно пытался восстановить мысль Ганнибала, вычленить из его слов то, о чем он говорил. Еще несколько секунд он пытался понять, что ответить.       — Да. Почему именно сейчас?       — Я полагаю, этот несчастный кусок пергамента едва ли не через микроскоп осматривали, — Уилл слышал его улыбку. — Вдруг я своими изречениями толкну тебя на скользкий путь.       — А ты не пытался?       — Это слишком примитивный метод, не находишь? — Ганнибал, словно по ту сторону трубки, уселся напротив, сдержанно распахнув пиджак и скрестив ноги. — Кем бы ты меня считал, увидев такую очевидную манипуляцию сознанием?       Уилл не ответил, но губы непроизвольно расплылись в улыбке. Эти трюки они учили в школе ФБР, будучи еще юнцами. Грэм вскрыл конверт одним движением, но, увидев свое имя, остановился. Знакомый каллиграфический почерк с вензелями — спина Уилла мгновенно покрылась мурашками.       — Здесь твоя последняя воля? — Голос Уилла вышел хриплым.              — Хуже, мой дорогой Уилл, — бесцветно ответил Ганнибал. — Здесь моя душа.       Его голос прозвучал задолго до того, как Уилл решился взглянуть на нестройный ряд букв. Кажется, в последние минуты жизни у Ганнибала дрожала рука.

      «Дорогой Уилл,

все мы обрели новые жизни, но наши старые глядят на нас из полумрака. Боюсь, достаточно скоро Джек Кроуфорд сообщит тебе это известие. Приятным оно будет или нет — оценить это событие я доверяю тебе. Так или иначе, это мое последнее послание — последний способ отречься от всех сожалений перед тем, как шагнуть за порог. Надеюсь, по ту сторону меня ждут не только темнота и безумие.

Извини мою сентиментальность.

Навеки твой, Граф Ганнибал Лектер VIII.»

      Молчание резало слух, виски давно отставлен в сторону. Голова разрывалась, руки дрожали, а глаза, словно не в силах держать фокус, метались по буквам. С первого взгляда было видно, с каким усилием Ганнибал пытался скрыть тремор рук. Ему было страшно. Он писал эти строки зная, что нет обратного пути. Осознавая свою ужасающую исключительность, что сделала его одиноким. Но не это заставляло Уилла обливаться холодным потом.       Ганнибал процитировал письмо.       Раньше, чем Уилл успел его открыть. Это не могла быть галлюцинация. Это было невозможно. Но если это не она… тогда что? Что делать в такой ситуации? Уилл не знал. Он не знал, что делать с этим осознанием. Не знал, как найти воздух в комнате, которая вдруг стала тесной и глухой.       В безумном порыве Уилл скомкал письмо и швырнул его в пламя камина. И уже через мгновение, не думая, бросился голыми руками в огонь, пытаясь спасти последнее, что Ганнибал оставил ему — свою душу. Ранее он получал все его дары, не обременяя себя пониманием их сакральности. В этот раз все иначе.              Горячие языки пламени касались его кожи, но Уилл не чувствовал боли. Только пустоту, растекающуюся по венам. Он видел, как сгорают последние части Ганнибала на его глазах. Видел, но не мог помешать.       Молли обнаружила его утром возле камина, сжимающего обгоревший клочок бумаги. Только загадочное число «VIII» на краю, едва различимое среди черных пятен, намекало, что когда-то здесь был текст.

***

      Уилл пытался жить свою нормальную жизнь. Бывали дни когда он не думал, и это были сносные дни. Но даже в такие моменты его не покидала тень, постоянно следившая за ним. Бывало, что Ганнибал появлялся в ночных кошмарах, и тогда весь день казался безнадежно испорченным. Уилл видел его повсюду: в силуэтах, в узорах, в отражениях витрин — везде.       Да и снилось ему всегда одно и то же. Ночь. Он несется на четырех лапах — быстрый, юркий, озверевший. Готовый лаять до хрипоты и грызть до крови. У него была одна задача: защитить овец. Он влетал во тьму огромного дома, пахнущего медью, железом и страхом. И становился самим собой — мокрым, дезориентированным, наполненным смертельным чувством вины.       «Где он?» — раз за разом спрашивал Уилл у пустоты, а пустота лишь толкала его назад. Он падал. Долго. Без конца. Минуты, часы, годы. Отбивался от миллионов рук, стремящихся его схватить, от бесконечных теней, которые поглощали его. Он стрелял, и пули не заканчивались, они находили свою цель, точно, без промаха. Кроме последней. Уилл всегда знал, что это последняя.       Он наводил дуло прямо в его грудь, палец пытался надавить на курок, но все шло к чертям, стоило Ганнибалу приблизиться. Его ладонь. Живая, горячая, липкая от крови. Он прижимал ее с такой жестокой нежностью, что Уилл задыхался. Он все шел вперед, а лезвие ножа вспарывало его кожу рваными движениями. Дотронуться. Ганнибал прижимал его к себе с такой пугающей любовью. С прощением.       Уилл просыпался в мокрой одежде и с гулом в ушах, шатаясь, шел выпить стакан виски возле камина. Он не знал, что в тот момент его тянет больше — нужда в алкоголе или неясная тоска, которая не отпускала его, когда он смотрел на телефон. Проклятая трубка молчала, не поддаваясь гипнозу.       Так шли дни, сливались в недели, перетекали в месяцы. Уилл продолжал работать, почти не спал и пытался не пить. Быть нормальным — это казалось простым, когда Молли и ее сын были рядом. Они упрощали задачу, становились щитом между ним и его безумием. Но в эти выходные они уехали к родственникам, и в доме стало пусто. Теперь не было никого, кто мог бы напомнить ему, что он должен быть нормальным. Некому было его отговорить.       Уилл стоял перед надгробием — самым дешевым, уже потускневшим от дождей. Он пытался не злиться, но что-то внутри него сжималось от этого примитивного, ничем не примечательного камня. Это был самый край кладбища, поодаль от остальных могил. Все здесь казалось забытым, заброшенным, чуждым. Бойкая трава покрывала низ надгробия, но Уилл знал, что там ничего не написано. Ни единой надписи. Безымянный камень. Ганнибал был вышвырнут из этой жизни так, как будто не заслуживал даже простого упокоения.              Уилл хохотнул. Смех был нервный, сухой, безвкусный. Но этот смех почему-то рассмешил его еще больше. Одинокий смеющийся мужчина, который решил посетить могилу печально известного «Ганнибала-Каннибала». Все еще улыбаясь, Уилл присел на корточки. Коснулся на удивление холодной плиты, прищурился, измеряя расстояние, перед тем как макнуть пальцы в баночку с вязкой гуашью. Он прочертил четыре знака. Алая надпись мигнула ему отголосками энцефалитного безумия, и Уилл вдруг задумался, что именно он сделал.       Какой же он… жалкий?       Уилл рывком поднялся, злясь — на себя, но куда больше на того, чьи кости покоились под землей. Он зашагал прочь. И почему именно ему досталась эта участь? Почему он должен остаться, жить с этим, нести на себе груз воспоминаний, от которых невозможно избавиться, как бы сильно ни пытался?       Тело среагировало раньше, чем разум. Он не успел осознать — только уловил движение за спиной. Резкий разворот. Дыхание замерло.       Ганнибал. Он присел у своей могилы, медленно, почти бережно, проводя пальцами по алым «VIII», только что выведенных Уиллом. Грэм попятился, моргнул, сжал руки в кулаки так, что побелели костяшки. Но не было ни страха, ни холода. Ветер не поднялся. Вороны не каркали. Никакой театральной мистики. Все было странно… нормально. А когда Уилл распахнул глаза — вокруг никого не было.       Пусто. Ганнибал исчез.       Лишь старик-сторож, ковылявший со стороны дорожки, издали кричал ему что-то о вандализме, щурясь сквозь вечернее солнце.

***

      — Это было приятно?       — Увидеть тебя? — Уилл перекатил всю горечь на языке. — Приятно?.. Нет.       Его сердце забилось быстрее, едва он его увидел. Все чувства, которые он так долго гнал прочь, — вырвались. Хищные, живые. Как он мог — после всего — чувствовать столько привязанности к такому, как Ганнибал? Приятно ли было его увидеть?       Оглушающе больно. До безумия показательно: каким бы ни был Лектер, Уилл знал — отвернуться от него он не сможет. Никогда. Их проклятая чашка будет собираться снова и снова. Потому что разделиться они не смогут. Уже нет.       — Это было… на кладбище, — проговорил Уилл в трубку. Голос — отрешенный, усталый. Как будто говорил не он, а кто-то в нем.       — Расскажи подробнее, — мягко попросил Ганнибал. Голос его скользил, как шелк по ране. Ни капли насмешки. Но Уилл чувствовал: он доволен. Он знал, как и куда бить.       — Я хотел увидеть… — Уилл устало потер глаза. На улице смеркалось, и дом медленно тонул в сумерках. Но тишина не была пугающей. — Понять.       — Принять? — шепнул Лектер. — Ты навещал меня, Уилл? Или ту часть себя, которую не смог отпустить?       Уилл долго молчал. И только потом, медленно подбирая каждое слово, сказал:       — Это мой способ сказать, что я помню.       Их разговоры. Их смех. Их боль. Первые обманы и первые манипуляции. Первое прощение. Первое прощание.       Голос Ганнибала. Лицо. Руки. Запах. Глаза. И в этих глазах — столько скрытого, манящего. Открой эту тайну. Загляни глубже.       Что-то щелкнуло. Мысли закружились с опасной скоростью. В носу засвербило от его запаха — стойкого, дорогого, как редкое вино, которое Ганнибал пил не только ради вкуса, но и ради эффекта. Уилл сжал трубку сильнее. Он вспоминал.       Обнаженное тело. Морг. Холод. Он не мог тогда поднять глаза. Не мог — не хотел — рассмотреть. Он вышел через секунду, с натянутым лицом, сжав зубы, чтобы не выдать себя.       И вдруг все стало не так. Слишком не так.       Не было запаха смерти.       Не было пятен.       Не было тошнотворных подробностей от Фредди.       Не было завещания.       Почтальон, что принес письмо… Уилл определенно видел его раньше. Он маячил позади него, напряженный, словно готовый к прыжку. Уилл тогда списал это на его неприязнь к Ганнибалу.       Шов на теле — чересчур аккуратный, чересчур эстетичный. Как театральный грим. Как декорация. И тут голос в трубке снова напомнил о себе. Тихий, как всегда. Уравновешенный. Почти нежный.       — И это все, что ты можешь мне сказать? — спросил Ганнибал. Без укора. Почти с печалью. — После всего?       — Ты мертв, — глухо сказал Уилл. Но сам себе уже не верил. — Есть ли смысл в прощальных словах?       — Не ты ли сжег письмо, а потом бросился в огонь, будто в нем пылало твое собственное сердце?       Уилл резко сел. Холод пронзил позвоночник. Последние куски мозаики встали на свои места.       — Ты… — он не смог закончить. Его дыхание сбилось, голова закружилась.       — Я знал, что ты не отпустишь, — сказал Ганнибал мягко. — Потому и исчез. Потому и оставил след. Чтобы ты почувствовал. Чтобы ты понял, кого действительно оплакиваешь. Кто, как не ты, Уилл, почувствовал бы, если бы я на самом деле умер?       Трубка соскользнула с уха, Уилл больше не мог ее держать. Он смотрел в темноту за окном, а внутри все звенело. Он не чувствовал страха. Только жжение в груди — знакомое, старое. Все тело словно возвращалось к чему-то первобытному, от чего так долго пыталось уйти.       И тогда он появился.       Ганнибал не входил в дом. Он выплывал из него, как зверь из леса, как призрак из сна. Не было ни стука, ни хлопка двери. Только взгляд. Они встретились глазами, и все сжалось. Время. Пространство. Горло.       Ганнибал стоял в полумраке у проема. Склонив голову, чуть в сторону, как это делают дикие звери перед прыжком. Ни страха, ни приветствия. Только ожидание. Уилл медленно поднялся, как хищник, уловивший движение в траве. Наклонился вперед, мышцы под кожей напряглись. Они смотрели друг на друга так, будто вот-вот бросятся. Не потому что ненавидят. Потому что иначе — никак.       Ганнибал сделал осторожный шаг. Уилл не двинулся. Второй шаг.       — Я дал тебе свободу, Уилл. А ты все равно пришел ко мне.       — Я пришел к твоей могиле, — рыкнул Уилл, — я хотел убедиться, что ты не вернешься!       — Но ты рад, что ошибся.       Это был не вопрос. Это было утверждение. Сказанное с той жуткой ясностью, которую мог позволить себе только он.       Уилл сделал шаг навстречу, они оказались вплотную друг к другу. Их лбы почти соприкасались. Они дышали одним воздухом. Никто не двигался.       — Я мог освободиться от тебя, — проговорил Уилл сдавленно, и это звучало как исповедь, — я мог жить нормальной жизнью.       — Но ты не хотел, — возразил Ганнибал мягко. — Ты слишком уникален, чтобы довольствоваться суррогатом. Тебе нужно все. Тебе нужно настоящее.       Уилл содрогнулся от силы этих слов. Он хотел возразить, но не смог. Потому что все было правдой. И не было смысла больше лгать — даже самому себе. Ганнибал протянул руку. Его пальцы коснулись Уилловой щеки. А Уилл не отпрянул.       — Ты не можешь жить без меня, — продолжил он. — И это не болезнь, Уилл. Это не слабость. Это то, что мы с тобой создали. То, что прожили. Пропитались друг другом до последней мысли.       Уилл закрыл глаза.       — Я ненавижу тебя, — выдохнул он.       — Конечно, — шепнул Ганнибал, касаясь его лба своим. — Как можно было бы любить меня иначе?       И тогда все оборвалось.       Никаких слов. Никаких попыток контролировать. Уилл вцепился в его одежду и рванул на себя, в ту же секунду сминая губы Ганнибала в поцелуе, который не был ни признанием, ни прощением — это было возвращение домой. Дикое, с болью и глухим стоном в груди. Поцелуй, в котором было столько же боли, сколько и страсти. Они будто рвались друг к другу, словно хотели доказать: да, я реален, да, я рядом, да, я здесь. Поцелуй был жадный, ломкий, первобытный. Никакой нежности — только голод. Сильнее. Ближе. Глубже. Они сплелись в этом танце боли и зависимости, сжигая последние следы сомнений.       Потому что все стало ясно: они никогда не смогут быть вдали друг от друга. И никогда не захотят.