В нерабочее время

Последний этаж огромной стеклянной высотки. Панорамные окна любезно открывали вид на ночной Сеул, но он был где-то там внизу. Отголоски ярких фонарей бликами скользили по стеклу, немного освещая комнату. Ин-Хо сидит на краю кровати, бездумно вглядываясь в силуэты затуманенных небоскрёбов. Было безумно тихо, и тлевщая сигарета слегка потрескивала. Пепел сыпался на пол. Ведущему было всё равно. День-два и его здесь не будет. Он снова переедет. Ведь этого требовала игра, значит это было нужным. Ин-Хо медленно потягивал дым сигареты. Он раздирал глотку, оседая в легких. Ведущий знал, здесь не принято курить, но никто не мог бы его остановить. Прозрачный дым тянулся до потолка, рассеиваясь. За шумным вдохом ещё один. Его они бесят. Противно от самого себя. Будто собственное дыхание это напоминание о его слабости, что тогда он струсил, решив примкнуть к игре. Ведь боялся остаться один. Но что иронично, должность ведущего и подразумевала полное отречение от лишних связей. От прошлой жизни, которую Ин-Хо вспоминал во снах, что переходили в кошмары. Сейчас быть одному до безумия плохо. В душе что-то скребёт. Ему нужно переждать ночь, все важные дела намечены на завтра. Наедине с собой было ужасно. Гнетущие мысли рвали сознание на части. Какая-то маленькая крупица того прежнего Ин-Хо говорила, как всё это неправильно, упрекала за выбор, давила на совесть, вспоминая о жене. Этим мыслям невозможно сопротивляться, только тонуть в них, затягивая вновь всё больше дыма. Ведущий не оборачивается, слыша чьи-то шаги. Только тушит сигарету о пустую пепельницу. Та тихо шипит, рассыпаясь. У каждого человека свой шаг. Но ровный и неторопливый стук этих ботинок Ин-Хо ни с кем не перепутает. Уж слишком хорошо ведущий знал его. Тревожащие мысли отходят на второй план. Ин-Хо в глубине души даже рад, наличию компании. Вербовщик не спеша, сложив руки за спиной, обходит его. Встаёт перед Ин-Хо в ожидании его слов. Силуэт мужчины полностью перекрыл вид из окна. Его фигура обрамлена мягким светом луны. Оба молчат. Вербовщик никогда не приходил просто так, его приход всегда что-то значил. Было ли ему тоже одиноко, что он нуждался в ком-то? Ин-Хо не знал. Не хотел даже думать о подобном. — Господин. — ровный голос безэмоционально начал. — Вы выглядите ужасно. Вербовщик смотрел в глаза Ин-Хо. В них безжизненный холод. Ничего другого. После его победы взгляды изменились. Ин-Хо отказался ото всех, ему безразличны связи. Но вербовщик продолжал крутиться рядом. Его компания разбавляла пустоту. Хотя ведущий вряд ли бы огорчился, узнав о его смерти. В этом месте люди лишь ресурс, лишь шестерни механизма. Так что замена деталей — вопрос времени. Он садится на колени, льнёт к ногам Ин-Хо. Руки сцепляются у него не бёдрах, протягивась за чёрную плащевку. Ведущий вздыхает. Хватается рукой за короткие волосы вербовщика, сжимает их со всей силы, чтобы поднять его взгляд на себя. Ин-Хо скалится, его раздражает тон мужчины. Он всегда манерный и мерзкий, до глубины души отталкивающий. Ин-Хо знал его раньше, точно. Он видел его ещё солдатом. Такого человека даже безликая маска не скроет. Вербовщик всегда был таким. Ин-Хо же всё больше отчаивался. Но он до сих пор считал, что его моральные принципы выше. Он считал себя выше этого услужливого пса. — Что такое, господин? — язвительно шепчет вербовщик, облизывая губы. — Вы уже в нетерпении? Ведущий сглатывает накопившуюся вязкую слюну. Почему-то руки дрожат, цепляясь за тёмный пиджак. Вербовщику доставляет удовольствие смотреть, как Ин-Хо разрывается между желанием и отторжением. Согласиться — значило принять своё положение, открыто отдаться отчаянию. Противится же — накручивать себе пустую цену. И если он откажется, вербовщик незамедлительно уйдёт, оставит его на произвол собственных терзаний. Это хуже всего. Вербовщик жмётся ближе, носом утыкается в пах Ин-Хо, но глаз не сводит с чужого лица. Ему нравилось, как ведущий пытался скрывать очевидное, как пытался молчать, кусая губы. Мужчина приоткрывает рот, и жар мокрого дыхание чувствуется даже через ткань брюк. Ин-Хо не выдерживает, рвано вздыхая, когда язык ведёт по члену. Вербовщика же своё положение будто вовсе не смущало, даже лёгкий румянец щек обошел его стороной. — Знаете, вы мне всегда нравились игроком. — он останавливается, натягивая надменную улыбку. — Вы были таким наивным. В ваших глазах была какая-то жалкая надежда. Снова быстрые воспоминания мелькнули осколками прошлого. Вербовщик прекрасно знал, как Ин-Хо больно об этом думать, прекрасно понимал, что он не мог терпеть даже упоминаний. Вербовщик чуть отстраняется, не вставая. Ин-Хо поднимается с места, садится возле мужчины. Кажется, слова задели его сильно, ведь мимолётно на лице ведущего мелькает оскал. Вербовщик кривит лицо в жалкой улыбке, приподнимает брови, отодвигаясь ещё дальше. Но ведущий с силой хватает его за плечи, толкает в грудь. Развалиться на холодном полу — как же это по-детски. Вербовщик лежит, не двинется. Тонкие губы заострились в ухмылке, такой слишком правильной. Ин-Хо шумно вдыхает носом. Пальцы сами сжимаются на чужой шее, всё больше вжимая ее в пол. Мужчина терпит. В его глазах ни грамма страха. Лишь тёмная пучина похоти, блестевшая отголосками бликов. — Ты выглядишь таким жалким. — в злости бросает Ин-Хо, лишь бы попытаться задеть. — Могу сказать тоже и о вас, Ин-Хо. — хитро сощурившись, шепчет вербовщик. Слышать собственное имя непривычно. Его уже давно никто так не звал. С тех злополучных пор он — ведущий. Распорядитель. Фронтмен. Человек, оставшийся без личности. Но никак не Хван Ин-Хо. — Н...не называй меня по имени. — помедлив секунду, говорит ведущий. Пальцы сжимаются на горле. Давят сильнее. Ин-Хо не сдерживает себя. Мужчина под ним судорожно выдыхает, но не стремится жадно вдохнуть ещё кислорода. Щеки слегка краснеют, что в полутьме вряд ли получилось бы разглядеть. Но Ин-Хо чувствует жар своими ладонями, чувствует насколько разгорячено тело под ним. Вербовщик тянется к ведущему, хочет его. Ин-Хо убирает чужие руки, ему противна эта фальшивая нежность. Он прекрасно знает, им обоим ни к чему эти прелюдия. У них нет чувств к друг другу. Ин-Хо движет только ненависть к себе, что с каждым днём всё больше оседает в душе. И только в те редкие моменты, когда он мог позволить себе выплеснуть всю злобу на других, он не ощущал гнетущего давления своих мыслей. Вербовщик же играется. Это такая же ставка как на игроков. Его забавляет наблюдать, как сто тридцать второй медленно умирал. Как его жизнь ломалась, всё больше походя на напрасное существование. Заметив лёгкую ухмылку, Ин-Хо расцепляет пальцы. Тяжело дышит. Он готов был на всё, лишь бы стереть эту самодовольную улыбку. Чужие руки скользят по плащевке, поддевая пуговицы. Вербовщик двигается, выгибается: хочет больше прикосновений, ждёт когда же Ин-Хо перехватит инициативу. Но нет, ведущий лишь наблюдает. Ещё сторонится идеи о близости. И вот наконец Ин-Хо достаточно близко, чтобы вжаться в него губами. Вербовщик этим пользуется. Терпкий запах сигарет всё ещё витал в воздухе и ощущался на губах. Мужчина целует быстро, рвано. Еле касаясь. Ин-Хо не хочет просить большего. Но его эта быстрая близость сводила с ума, застилала разум пеленой. Иногда, он хотел, чтобы инициативу всю брал другой. А он бы просто следовал инструкциям, как раньше, до всех этих игр, до его новой работы. — Ин-Хо... — имя скользит по языку, срывается вместе с тихим придыханием. В чужих глаза перестает блестеть последний свет. Вербовщик прекрасно знал — собственное имя выводило ведущего из себя, поэтому он всё повторял. Игрался с его чувствами, которые с каждым днём всё больше увядали. — Да, заткнись ты! — кричит Ин-Хо, вжимает бесившего человека в пол. До боли давит на шею. — Одна просьба: молчать. Разве это так сложно? — Не представляете как. — вновь смешок. Его лишь больше заводит грубая сила и бесполезная злоба. Слова повисли в тишине. Только сдавленные попытки вдохнуть прерывали эту пустоту. Чужое бессилие возбуждает, когда в глазах перестает мелькать надменная насмешка. Ин-Хо хотел бы видеть такого вербовщика, такого беспомощного. И тот обязательно подыграет, состроив жалостливое лицо. Одна часть Хвана говорит, что это неправильно: наслаждаться истязанием других. Но ведущий же продолжает, не взирая на моральные рамки. Больно признавать, но ему это нравится. — Г-господин. Не томите. Вербовщик слабо гладит чужие бёдра, поддевает ремень брюк. Ин-Хо впервые жмётся ближе, обжигает дыханием шею, испищренную красными следами. Он отодвигает ворот, прикусывает кожу. Сильно. Он не сдерживается. Вербовщик вздрагивает, резко выдыхает, хватаясь за волосы Ин-Хо. Это слишком заметное место для засоса. И Ин-Хо это знал, намерено оставляя отметки там. Красные пятна будут видны ещё долгое время. После он зализывает укусы, ведёт по мокрой шее языком, очерчивает кадык. Тёплая слюна мягко обволакивает горевшие следы удушья, что они секундно перестают саднить. Вербовщик тихо мычит. Слишком долго. Слишком долго Ин-Хо играется с ним, дразнит. Его ладонь гладит торс, лезет под рубашку. Мужчина ещё больше выгибается, когда пальцы касаются набухшего соска, но долго не задерживаются там. Вербовщик тает под чужими действиями, он готов полностью отдать контроль другому. В брюках становится невыносимо тесно. Вербовщик скулит, тянется к ширинке, стягивает с себя давившие штаны. И наконец вздыхает с облегчением. Но коснутся себя не успевает, Ин-Хо хватает его руки, убирая их. Ин-Хо снимает с него бельё, мимолётно касаясь члена. От этого вербовщик пододвигается ближе под ладони. Но его больше не трогают там. Ладони скользят по бёдрам, шире раздвигая ноги. Они не гладят, почти царапают. Пальцы жмутся к проходу, надавливая. — Стойте... — внезапно говорит мужчина, с соверешнно нехарактерной для него быстротой. Ин-Хо удивлённо останавливается, наблюдая за ним. — не-не на сухую же. — покопавшись в карманах пиджака, он достает тюбик смазки. И протягивает его трясущимися руками ведущему. Вербовщик пытается казаться собранней. Не сопротивляется, наоборот двигается ближе, сжимает кулаки до белых костяшек. Ин-Хо небрежно льёт холодную смазку на ладонь, так что часть попадает на горячее тело, заставляя мужчину под ним дрожать в предвкушении. Два пальца входят на удивление легко. Вербовщик всегда приходил подготовленным. Резкий вдох и медленный полный наслаждения выдох. Было достаточно больно. Ин-Хо не старался быть любезным с ним. Резко. Вталкивая пальцы до самых костяшек. Мужчина прикусывает губы, выгибается, задыхается от этого. Но просить помедлить он не мог — какая-то гордость не позволяла. Вербовщик никогда бы никому не поддался. Но Ин-Хо давит сильнее, до синяков сжимает бедра. Вербовщик позволяет. Позволяет пользоваться собой. Хоть на секунду отпускает ситуацию, становится полностью подчинённым другому. Глотает собственную гордость, прося большего. Когда вербовщик выгибался под действиями ведущего, Ин-Хо было приятно, что от него кто-то зависел, кто-то хотел, даже желал, прикосновений. Или он слишком увлекся? Может эта их маленькая интрижка не что иное, как способ унять шум мыслей. И в этом нет ничего более глубокого. После пальцев неприятная пустота. Вербовщик разочарованно вздыхает, прикрывая глаза. Где-то отголосками звучат попытки Ин-Хо стянуть с себя брюки. Одной рукой снять ремень оказалось не так просто. Ему хотели помочь, но одного взгляда хватило, чтобы отговорить от этого. Вербовщику было положено только ждать. Давящая теснота наконец уходит. Шум мыслей затихает. Ин-Хо входит резко, даже чересчур. Сам же давится от внезапной боли, сам же шипит от этой тесноты. Но от этого приятно. Приятно видеть, как мужчина под ним кусает губы, морщась от неприятных ощущений. В этом что-то великолепное. Властное. Но несколько секунд стоит привыкнуть. Дальше проще. Ин-Хо нависает над ним, вжимает в пол, быстрее двигаясь. Непристойные звуки шлепков и сумбурных вздохов наполнили комнату. Вербовщик позволял себе достаточно громко постанывать, сильнее сжимая чужие плечи. Он сам вскидывает бёдра, жмётся ближе, подстраивается под темп. Вербовщик не может, возбуждение скручивает низ живота, требует унять ту ноющую боль. Он тянется рукой к члену в предвкушении. Ин-Хо останавливает его, жмёт обе руки к полу. — Это н-не честно. — в глазах обида. Он пытается высвободиться, но Ин-Хо не на шутку сильно держит запястья. — пожалуйста. Ведущий никогда не был многословным, особенно в такие моменты. Но он внезапно полностью входит, почти ложится на вербовщика и оставляет пару лёгких поцелуев у него на шее. Своей неожиданностью это застаёт мужчину врасплох, что он удивлённо вздрагивает, сжимая пальцы. Остатки холодной смазки неприятно стекали по коже дальше, капали на пол. Уже было все равно на них. Сейчас Ин-Хо ощущал приятное отсутствие мыслей, ничего не тревожило в этот момент. Было лишь желание наконец унять возбуждение. И с этим бесшумно звеневшее на фоне отвращение к себе же. Как низко он пал раз его успокаивает секс с почти незнакомым ему человеком, с которым даже во время работы они толком и не пересекались. Неужели, он так нуждался в чьей-то компании, что был настолько не придирчив? Ин-Хо пытается не думать, жмурит глаза до блестящих искр. Вербовщик замечает это, чужое отчаяние заводит до безумия. Он хочет коснутся себя. Но ждёт разрешения, ведь руки всё ещё больно сжимают. Ин-Хо изливается внутрь, входя до конца. От мыслей осталась тихая пустота. Ведущий шумно дышит. Сердце бешено стучит. Жалобно вскинув брови, вербовщик скулит, взглядом указывая на низ живота, спрашивая разрешения. Ин-Хо смахивает ладонью последние остатки смазки со своего члена, отряхивая руку куда-то в сторону. Наконец пальцы дразняще ведут по внутренней части бедра. Вербовщик тут же выгибается, подставляясь под прикосновениям. Ладонь огибает, ведёт к животу, ногтями царапая бледную кожу. В миг прикосновения, когда грубые пальцы всё же сомкнулись на напряжённом члене, вербовщик скрыл громкий стон в ладони. Он боялся, что его снова отпустят, заставят умолять ради касаний. — Господин. — пытаясь собраться, мямлит мужчина. — Пожалуйста Он хочет толкнуться в руку, но знает, это не понравится ведущему. Он должен продолжать играть роль нуждающегося. Слова мольбы растворяются в воздухе, Ин-Хо их уже не слышит. Рука сильнее сжимается, ведёт вверх. Ещё. И ещё. Ведущий всячески избегал выступавшего предэкулята, пачкаться в этом казалось чем-то унизительным. Поэтому он отстранено водил рукой, всё же иногда большим пальцем касаясь головки. Ведь вербовщик от такого бесстыдно стонал, беспомощно выгибаясь. Вербовщик забывает предупредить. В моменте слишком хорошо. Он изливается в чужую руку, так что капли ползут по костяшкам дальше. Пару из них упали на белоснежную рубашку. Грязно. Ин-Хо назвал бы эту картину отвратительной и пошлой. — Господин...простите. — всё, что в ту секунду вырвалось из вербовщика. — Я не...мне. Он приподнимается на локтях, смотря на выпачканную руку ведущего. Уши сразу вспыхнули румянцем. — Посмотри, что ты наделал. — раздражённо бросает Ин-Хо, сцепляя чистую руку на его волосах. — Убери всю эту грязь. Ин-Хо подставляет руку ближе. Вербовщик нерешительно смотрит на это. Секунду колеблется. Остатки мыслей говорят насколько это противно и мерзко. Но туман азарта накрыл его давно с головой. Он хочет угодить Ин-Хо и сделает всё ради этого. Не отрывая глаз от чужого лица, вербовщик касается языком ладони. Слизывает капли, проходится по каждому пальцу. Это что-то среднее между безвкусной водяной смазкой и чем-то солёным. Он громко сглатывает. Ведущий слегка дрожит от напористых действий. Их зрительный контакт был неуютен им обоим. Но никто не мог отвести взгляд первым. Каждый ждал, когда сдастся другой. Вычищенную руку Ин-Хо всё равно отбирает о бедро подчинённого, брезгливо отряхивая остатки влаги. Снова пробуждается пустота внутри, что тяготит на дно. Сейчас ещё пару мгновений и эта комната станет маленькой клеткой для него одного. Ин-Хо наспех заправляется, уже не смотря на вербовщика. Садится на кровать, разглядывая дальние высотки. Тело было в приятной усталости. Но что-то не давало так просто лечь и расслабиться. Вербовщик тоже стал заправляться, аккуратно вытирая всю смазку с тела. Обнаружив пару застывших пятен семени на рубашке, он шумно выдохнул. Но плевать на неё — у него куча схожих, замена не проблема. Дело в другом. Через пару минут придется покинуть это место, вновь остаться одному. Он встаёт, поправляет каждую складочку своих брюк и направляется к выходу. Идёт медленно, хочет растянуть время рядом с ним. — Постой... — тихо сказал Ин-Хо, что голос нерешительно дрогнул. — Хм? — Вербовщик замер. — Что такое? Ин-Хо молчал, не мог признать, что оставаться одному ему не хотелось. Не хотелось унижаться перед другим, просить остаться. Но только мужчина уйдёт, его накроет звенящая пустота мыслей. Станет снова плохо. Вербовщик остаётся. В душе ликует, ведь холодный ведущий наконец признал, что нуждается в ком-то кроме себя. Даже если не сказал этого вслух, всё было видно по его нерешительному голосу. Впервые за долгое время Ин-Хо так не уверен в словах. Они лежали по разные стороны кровати, даже не поворачивая к друг другу головы. Сейчас это казалось лишним. Ин-Хо прикрыл глаза, вслушиваясь в чужое дыхание. Вербовщик же выглядывал узоры потолка. Шея ныла в приятной боли, укусы скрытые за рубашкой щипали. Великолепное чувство. Но вскоре все метки сойдут. Боль исчезнет. Ничего не останется от сегодняшней встречи. Они снова станут холодны, сделаю вид, что и не знали друг друга никогда. Ведь завтрашний день мог наступить только для одного из них. Или не для кого вовсе. Но это будет потом. Потом Ин-Хо спрячет своё лицо в тёмной маске, будет вновь бесчувственным, вернётся к пугающему одиночеству. Потом вербовщик натянет услужливую улыбку, зачешет волосы, выгладит брюки. Сейчас же им двоим достаточно было осознания, что рядом кто-то есть. Вербовщик невзначай кладёт руку ближе, на ощупь ищет чужую ладонь. Найдя, сплетает пальцы в замок и не отпускает. Жест излишней нежности вызвал удивление; Ин-Хо хотел сначала отстраниться, но остался, крепче сжав ладонь. Они не проронили ни слова, каждый думая о своём. В этом была какая-то отчаянная попытка заполнить пустоту души. И, кажется, она работала.