Ешь мою любовь

Сону проснулся с ощущением пересушенного горла, тупой тяжести в голове и четким чувством ненависти к людям. Глаза сразу же наткнулись на свет экрана — ноутбук всё ещё был включён, лежал на другой стороне кровати, как любовник, и безмолвно светился пустой страницей статьи, которую он так и не дочитал. Где-то рядом, под правой рукой, валялась пустая пачка крабовых чипсов, скомканная, как и вчерашний вечер. Телефон, уютно прислонённый к подушке, давно разрядился — чёрный экран отражал лишь уставшее лицо студента. Сону сел, провёл рукой по лицу, неприлично громко зевнул. Глаза слипались, словно он и не спал вовсе. Быстрый взгляд на часы. 10:47. Сначала была лёгкая пауза. Затем — короткое и бесцветное: — «Ну и к чёрту». Университет он проспал. Опоздал так, что и не опоздал — просто вынуждено пропустил. Лекции всё равно были скучными, а Сону в последнее время только и делал, что догонял собственную усталость. Бессмысленно. Ким лениво поднялся, накинул первое, что попалось под руку: серое худи, растянутое, родное, и черные джинсы — размера на два больше, сидели не идеально, но терпимо. Носки оказались разными — один с лиловой полоской и котятами, другой однотонный. Сону почти что подбежал к двери, быстро обулся, ругаясь завязал шнурки кед, нервно потянул ручку — и не смог открыть. Что-то помешало. Дверь наткнулась на коробку. Аккуратную, чёрную и перевязанную алой лентой. Сону нахмурился, приоткрыл дверь шире и наклонился. Подарок? Шутка? Ошибка? На коробке лежала маленькая карточка. Почерк — живой, с лёгким наклоном и красивый: «Завтрак, ужин не готовь. Просто ешь мою любовь». Ким замер, сердце тоже. На секунду ком в горле стал ощутимее. Затем просто парень хмыкнул — сам себе. Присел, осторожно взял коробку в руки и вернулся внутрь квартиры. На кухне — сел за круглый стол, небрежно развязал алую ленту, открыл крышку. Запах резко ударил в ноздри, но он был до безумия настоящим. Тёплым, как утро, которого он никогда не ждал. Внутри — омурайсу с бережно выведенным кетчупным сердцем, рисовые шарики с нори, свернутый в спираль маринованный дайкон, ломтики жареного лотоса и крошечный клубничный дайфуку, аккуратно упакованный отдельно. Идеально, словно для кого-то, кто давно заслуживал такого, но забыл, какого это — чувствовать заботу. В голове разумно мелькнуло: «А если отравлено?» Логично. Слишком неожиданно, красиво, подозрительно и… Слишком нежно. Почему-то внутри, где-то очень глубоко, душа уверено сказала: «Нет, не может быть». Сону не реалист. Просто инфантильный дурак, которому достаточно красиво завязанной алой ленты, чтобы поверить в любовь с первого взгляда — пусть даже перед ним лишь коробкой с едой, возможно отравленной. Поэтому Ким взял свою любимую деревянную ложку и съел всё до последней крошки. А в университет так и не пошёл. Потому что вдруг подумал: может быть, сегодня — не день, чтобы спешить «грызть гранит науки». Может быть, сегодня — день, чтобы жадно съесть чью-то любовь.

***

Сону не знал, чего он ждал — но знал, что точно ждал. Молча и без вопросов. Ощущение было странным, как ниточка, тянущая из серых утренних дней в какой-то другой мир, где всё хотя бы на мгновение становится не таким уж и скучным. Может, не всегда так, но сегодня, кажется, это было именно так. Ким проснулся без будильника. Никакого лишнего шума в квартире, лишь мягкий свет, пробивавшийся сквозь тонкие занавески, в голове ни одной мысли. Ладно, кроме одной: «Что будет сегодня?» И — да, ещё одна: «А если коробка не появится снова?» Сону даже не смог решить, что из этого звучит страшнее. Перед дверью была ещё одна чёрная коробка, снова с тем же красивым почерком на карточке: «Ты ведь не собираешься снова встать так поздно?» Сону взглянул на наручные часы — он проснулся слишком рано, но всё равно задержался в постели, совсем потеряв счёт времени. Ким громко хмыкнул, хотел бы пройти мимо злосчастной коробки, но так и не смог. Внимание снова было липко и подло приковано к ней. Чувство — лёгкое беспокойство, смешанное с любопытством — настигло быстрее, чем привычная апатия. Сону открыл коробку не так осторожно, как в первый раз. Быстро. Словно ребёнок, нетерпеливо открывающий свой новогодний подарок. Пальцы совсем неаккуратно оторвали ленту, крышка с характерным шумом раскрылась, и парень обнаружил снова тот же омурайсу, но на этот раз рис был утоптан в звёздочку, а на крышке записка, ярко-красным: «Ты ведь так и не встал вовремя, да?» На этот раз Ким не стал лишний раз думать. Принял как должное — просто положил коробку на стол и начал есть, словно это было давней рутиной. И это было воистину странно, потому что Сону ощущал себя неуклюжим — словно так и должен был начинаться его день. С завтраком от какого-то шефа-незнакомца-ухажера, с разными лиловыми носками, бессмысленным опозданием лекций, и без сожалений. Аппетитно хрустя дайконом, Ким взглянул на свой мобильный. Сотни непрочитанных уведомлений: кто-то из одногруппников выставил выпендрежные фото с отдыха в Пекине, университетский журнал опубликовал новости об повышении стипендии для медицинского факультета, групповой чат уже горел красным от кучи бессмысленных переписок пубертатных личностей. Только одно действительно заслужило внимания — от Чонвона: «Ты где? Пойдем на кофе после аналитической?» Сону ненадолго замер, глядя на текст. Вопрос был странным. Вроде бы и ничего особенного, но Ян никогда не писал так просто, без особой причины. Лёгкие подколы или саркастические замечания — всегда да, но сейчас в сообщении звучала лёгкая обеспокоенность, словно что-то было не так. Или, может, Чонвону просто не нравилось, что его лучший друг пропускал университет два дня подряд без веской причины. Парень задумался на секунду, рука с телефоном медленно опустилась вниз, и Сону снова вернулся к коробке с омурайсу. Было трудно понять, почему что-то в тоне сообщения заставило почувствовать неуверенность, даже не имея никаких оснований. Не откладывая ответа, Ким всё же быстро набрал: «Проспал, завтракаю. Нет настроения на университет сегодня». Сону отправил сообщение, а в груди защемило до боли неприятное чувство. Словно знакомые привычки вдруг стали давить, как что-то лишнее и ненужное. Я, кстати, кофе не люблю.

***

На третий день коробки не было. Сону стоял у двери, как дурак, босиком на холодном полу, в одном только растянутом худи, которое вчера благополучно забыл снять перед сном. На этот раз — ничего. Ни алой ленты, ни записки, ни запаха тёплого риса. Только слабый скрип подъездной двери внизу и тусклый утренний свет. Сону не знал, что чувствовать. Он бы солгал, если бы сказал, что не ждал. Он ждал, настолько, что даже встал на час пораньше, до восхода солнца. Ким неуверенно шагнул назад и громко хлопнул дверью. Прислонился к ней спиной и выдохнул — слишком резко, словно задерживал дыхание всё это утро. Глупо было надеяться, да? Кажется, целый час парень ходил по собственной квартире, не находя себе места. Проверил почту, перебрал зимние куртки, даже вытер зеркало в ванной. А затем, минут через сорок, снова открыл дверь — просто так, глупо и «на всякий случай». Коробка всё же стояла, аккуратно поставленная, словно всё время и была там. Словно кто-то выжидал, смотрел и ждал, пока Сону успокоится. На карточке сегодня не было слов. Только тонкий, почти незаметный штрих графитового карандаша: набросок его лица. Смешной, немного мультяшный, с носком, сползшим с пятки. Сону невольно улыбнулся, спешно забрал коробку на кухню и открыл. На этот раз внутри был согревающий суп с удоном, порция кимчи, любимый моти Кима с матчей в пластиковом контейнере и… Оригами — крошечный журавлик из бело-серой рисовой бумаги. Ким мучительно долго смотрел на него, не осмеливаясь притронуться. Затем бережно взял в ладонь, удивлённо разглядывая. Так аккуратно и нежно. Что-то внутри болезненно и приятно ёкнуло. Может, впервые — по-настоящему. Никто никогда не заворачивал его холодное одиночество в такое маленькое тепло.

***

Аудитория пахла старым маркером, горьким кофе и чужими нервами. Воздух — спертый, как обычно, доска исписана кривыми формулами, и Сону, сидящий у окна, ловил себя на мысли, что не запомнил ни единого слова за последние сорок минут. Преподаватель бубнил что-то о биохимических процессах, кто-то в соседнем ряду противно хрустел яблоком, а Ким в очередной раз посмотрел на часы, словно от этого время могло пойти быстрее. Сону искусно делал вид, что пишет, на самом деле выводя маленькие символы в углу страницы — журавлика, потом сердечко, потом рисовое зерно. Бред какой-то. Но от этого не легче. — «Снова ты улетел», — пробормотал Чонвон сбоку, без упрёка, скорее с настороженностью. — «Ты меня реально пугаешь». — «Всё нормально», — тихо ответил Сону. — «Ты даже не смотришь на меня весь день. Это уже не похоже на обычное «я устал». Ким ничего не ответил. Он и правда не мог ни с кем толком говорить на протяжении дня. Всё было будто в полутоне — кроме утра. Утро было ярким, настоящим и тревожным. Сегодня в коробке был рис с мисо-соусом, крошечный паровой пирожок с бобами и маленькая записка: «Иногда ты улыбаешься даже не замечая. А я замечаю». Ким читал её ровно шесть раз. Затем небрежно свернул и положил в задний карман джинс. С того момента день как будто не начинался — просто серо продолжался. В какой-то момент, когда преподаватель наконец отвлёкся, Сону повернул голову — машинально. Взгляд скользнул по рядам. И вдруг остановился. На Ни-ки. Нишимура сидел чуть дальше, листал что-то в планшете. Но самое главное — его почерк. Тот самый. Прямой, чистый, чуть наклонённый влево. Точно такой, каким была написана первая записка. Сону почти что физически почувствовал, как что-то щелкнуло внутри — словно две части пазла сомкнулись. Затем — ещё. Журавлик — маленький белый, привязанный к молнии на его сумке. Сону видел его раньше — думал, аксессуар. Сейчас же — узнал. И тогда Ким вдруг вспомнил: несколько дней назад, в коридоре, когда он стоял у автомата с кофе, кто-то прошёл мимо и остановился. Не заговорил. Просто задержался на секунду, словно хотел что-то сказать. Это был Ни-ки. Младший тогда посмотрел прямо на Сону — и, не дождавшись реакции, пошёл дальше. Ким же поймал себя на том, что не дышит. Он резко перевёл взгляд на Чонвона, словно тот мог всё это подтвердить или опровергнуть. — «Чонвон», — тихо, почти шёпотом. — «Как ты думаешь… Ни-ки. Он странный?» — «Ни-ки?» — переспросил тот, удивлённо. — «Он молчаливый, но не странный. Почему спрашиваешь?» Сону слегка покачал головой. — «Просто кажется, что он видит чуть больше, чем нужно». Чонвон неуверенно пожал плечами, ничего не поняв, а Сону уже снова смотрел вперёд. Весь остальной день — Ким будет чувствовать на себе чей-то лёгкий, почти что неуловимый взгляд. И впервые — он не захочет, чтобы тот исчез.

***

Сону впервые за долгое время встал вовремя. Коробка, уже привычно, смиренно стояла у двери. Такая же чёрная, перевязанная новой, теперь уже серебристой лентой. Карточка была с тиснением — аккуратный клён в углу. И почерк всё тот же красивый: «Сегодня ты выглядишь так, будто ждёшь не завтрака, а чуда. Встань вовремя — может, увидишь его.» Ким не знал, что страшнее: то, что записка точно угадывает его мысли — или то, что он хочет, чтобы угадывала. Сону сел за стол, ел в тишине, машинально. И впервые за эти дни — не до конца. Ким не доел клубничный дайфуку. Просто завернул в салфетку и положил в карман худи, словно что-то личное, что-то, что он должен принести с собой. В университете Сону был внимательнее. Слишком внимателен, даже для себя. Ловил мельчайшие детали: шаги в коридоре, чьи-то взгляды, мелкие жесты. И каждый раз, когда Ни-ки проходил мимо — что-то в нём словно шевелилось, как изящные пальцы на клавишах пианино. Молча, но с нотами. После третьей пары Сону специально остался в аудитории подольше, якобы искал ручку, будто уронил бумажку и дописывал что-то важное. Чонвон вышел, оставив после себя лишь одну кислую фразу: — «Не забудь, у тебя только один шанс сегодня». Сону не ответил. Лишь положительно кивнул. Дверь приоткрылась и кто-то заглянул внутрь. — «Ты… что-то потерял?» Ни-ки. План сработал, Сону резко поднял глаза. Сердце дрогнуло — не от страха, от узнавания. Ким не был уверен в своих мыслях до этой секунды, но теперь — взгляд, тихий голос, и что-то почти невидимое в лице. Сону вспомнил, как однажды, много месяцев назад, где-то на первом корпусе, он неуклюже упал с велосипеда на кампусе — и именно Ни-ки подошёл, не говоря ни слова, просто поставил двухколесный обратно и протянул бутылку воды. Тогда они не обменялись ни словом. Но взгляд младшего остался в памяти до сегодня. — «Я…» — Сону сглотнул. — «Просто рисую». Что? А для кого мы весь вечер тревожно обдумывали возможные сюжеты встречи? А для чего прокручивали в голове все составленные диалоги? — «В аудитории химии?» — Ни-ки приподнял уголок губ, еле заметно. — «Интересное место для творчества». — «Ага. Тут… тихо». Они неловко помолчали. Сону поймал себя на том, что всё внутри истерично кричит: «Спроси. Скажи. Сломай». Но язык словно не слушался разума. И тогда он просто достал салфетку. Ту самую, из кармана худи. Развернул — и положил на край стола клубничный дайфуку. — «Ты любишь клубнику?» — спросил тихо. Ни-ки слегка приподнял брови в подобии удивления. Затем — очень мягко, почти что невесомо и нежно, как сам дайфуку, — кивнул. — «А ты?» — «Да». И снова тишина, но на этот раз — другая. Не такая неловкая и словно что-то впервые сблизилось. Не слова и не жест. Что-то более тёплое и стоящее. Ни-ки взглянул на дайфуку на столе. Затем — снова на Сону. — «Если ты завтра съешь всё до конца — я принесу ещё». — «А если не съем?» — «Тогда принесу два. На случай, если передумаешь». Сону усмехнулся. И впервые за всё время почувствовал, как ему действительно иногда бывает легко.

***

Ким, в который раз, проснулся раньше, чем прозвенел будильник. Ему не снилось ничего, а внутри уже было четкое чувство — странное, тревожное, словно утро само поднимало его с постели. Сону спешно встал, привычно накинул худи, босиком прошёл по холодному полу к двери, ожидая увидеть на полу привычную коробку. Как всегда — чёрную, аккуратную, с лентой. Но её не было. Ким нахмурился. Протёр глаза и открыл дверь чуть шире, после чего, в один момент — сердце сбилось с ритма. Потому что прямо перед ним стоял Ни-ки. На расстоянии дыхания, держа в руках излюбленную коробку. Взгляды встретились — тихо, не «вдруг», словно они всё время просто шли навстречу и наконец дошли. Ни-ки не сказал «привет». Не улыбнулся в привычном смысле, но в глазах было всё: нервная робость, странная решимость, и нежность, такая тонкая, что от неё могло защемить где-то глубоко под ребрами. — «Я…» — Сону чуть выдохнул, пытаясь найти в себе хоть парочку адекватных слов. — «Сегодня я решил принести сам, — спокойно прервал старшего Ни-ки. Нишимура протянул коробку — ту самую, знакомую, но без записки. Только белая лента, завязанная небрежнее, чем обычно, словно делалась в спешке. Или — руками, которые дрожали. Сону долго смотрел на неё, затем — на руки Ни-ки. — «Ты дрожишь», — заметил Ким. — «Потому что ты открыл дверь». На этом моменте время будто остановилось, как стоп-кадр на кульминации в фильме. Сону неуверенно сделал шаг назад. Не потому что испугался — наоборот. Потому что искренне хотел впустить. В квартиру и сердце. Ким не сказал воспитанное «заходи», просто молча отошёл в сторону. А Ни-ки вошёл. Тихо, словно боялся и дышать слишком громко. — «Сегодня снова омурайсу», — сказал он, не поднимая глаз. — «Но я не стал рисовать ничего кетчупом. Хотел, чтобы ты сам решил, что там будет». Сону аккуратно взял коробку. Пальцы коснулись пальцев, момент слегка дрогнул. — «У меня есть любимая ложка», — тихо пролепетал Ким. Ни-ки чуть кивнул, взглядом остановившись на чужом лице. — «Знаю. Случайно услышал, как ты однажды говорил о ней Чонвону. На перемене сказала: «Она лучше некоторых людей». — «Всё ещё так думаю». — «А я всё ещё надеюсь, что однажды стану хотя бы чуть лучше деревянной ложки». Сону не выдержал — тихо, нерешительно, с лёгким хрипом в голосе рассмеялся. — «Уже получилось». Ким пошёл на кухню первым, Ни-ки же — за ним. Утро пахло омурайсу и чем-то новым, вкусным и тёплым. Словно внутри квартиры наконец появилось не просто утро, а дом. На кухне было тихо. Как бывает только рано утром, когда город ещё не проснулся окончательно, и звуки — словно приглушены чем-то мягким. Сону бережно открыл коробку. Запах — всё тот же, тёплый и чуть терпкий. Омурайсу. Но что-то в нём было иное: не аккуратная форма, не рисунок, не идеальная текстура. Просто — живой. Словно готовили его не по привычке, а с настоящим волнением. — «Сегодня без сердца», — сказал Ни-ки, словно извиняясь. — «Я не знал, какое нарисовать». — «А я и не просил», — спокойно ответил Сону. — «Я не за кетчупом охочусь». Ким открыл кухонный ящик, достал свою ложку. Не просто ложку — свою. Старую, деревянную, с гладко отполированным от времени черешком. На внутренней стороне чаши — тёплый отлив, немного стёртое пятнышко, где когда-то был вырезан микроскопический зайчик. Почти не видно — но Сону знал, что он там. Словно сам себя хранил в этой древесине. Он крутил её в пальцах. Привычно. Ласково. Потом — будто сам себя удивляя — протянул её Ни-ки. Нишимура застыл. — «Что?» — «Попробуй. Этой». — «Это же та самая ложка. Ты говорил, что никому её не даёшь». — «Вот теперь даю. Просто не будь тварью — ешь аккуратно». Сону честно пытался сказать это в шутку, но в голосе всё равно прозвучало что-то серьёзное, настолько, что есть Ни-ки будет точно аккуратно. Младший медленно и неуверенно принял ложку, поднёс ту к омурайсу, отломал кусочек. Осторожно, почти священнодействие же. Сону молча смотрел. Как Ни-ки пробует, как закрывает глаза, словно не просто ест, а принимает что-то больше калорий. — «Вкусно?» — негромко спросил Сону. — «Очень», — уверено кивнул Ни-ки. — «Но ложка… она как будто тёплая изнутри». — «Так и есть. Она всё запоминает. Каждую еду и каждое утро. Теперь — и тебя». Ни-ки слабо улыбнулся, вернул ложку старшему. — «Спасибо, что впустил». — «Я впустил тебя ещё тогда, когда ел первую коробку. Просто сам не знал». Сону легко выхватил ложку, снова вернул себе — и ел дальше. Уже привычно, но теперь с другим вкусом. Потому что делился, потому что внутри вдруг стало не «моё», а «наше». Ким неуверенно положил ложку рядом с коробкой и посмотрел на неё так, словно прощался. В каком-то смысле — да. Сегодня был явно не её день, и точно не день одиночества. Ни-ки всё ещё молчал, сидел напротив. Локти на столе, пальцы сцеплены — тонкие, с чуть заметными мозолями у основания. Словно привычка держать что-то — нож, сковороду, коробку или тайну. Нишимура не ел, только смотрел. Не пристально, не навязчиво, просто внимательно. Так, как давно никто не смотрел на Сону. Ни в университете, ни дома, ни в тех редких разговорах по душам, что случались раз в полгода. — «Ты знаешь, как это странно?» — наконец нарушил тишину Сону. — «Что именно?» — «Что мне не хочется, чтобы ты уходил». — «Я и не планировал». Сону громко хмыкнул, слегка улыбнувшись уголками губ. — «Ты же всё это время был где-то рядом тайно, да?» — «И?» — «А теперь я не хочу тайно. Я хочу — вот так», — Сону указал пальцем между ними. На воздух, на пространство, на невидимую, но вдруг очень тонкую линию, кажется, алую, как лента на первой коробке. Ни-ки судорожно выдохнул, нервно заламывая пальцы под ладони. — «Я боюсь» — «Чего?» — «Что всё сломаю, если прикоснусь». И вот тогда Сону встал. Медленно и неуверенно, словно сам не верил, что делает это. Обошёл весь стол, встал сбоку от Ни-ки — не напротив, а намного ближе. Настолько близко, что можно было различить, как пахнут его волосы — тёплым паром риса, легким оттенком соевого соуса и чем-то живо-утренним. Ким не дотрагивался сразу, просто наклонился — совсем чуть-чуть. И посмотрел прямо в глаза. У Ни-ки были длинные ресницы, слишком длинные, чтобы быть честными. И тень от них нервно дрожала. — «Можно?» — шепотом спросил Сону. Ни-ки кивнул едва заметно, почти что незаметно. И тогда Сону поцеловал. Осторожно. Без давления. Как будто не губами, а слабым дыханием. Поцелуй был тёплый, но не пылающий. Он не требовал ничего взамен, он просто был и жил. Пальцы Ни-ки чуть сжались в ткани худи Сону, словно и он сам не ожидал, что прикосновение окажется таким лёгким, таким… правильным. Когда Сону отстранился, он не смог сказать что-то умное сразу. Потому что внутри — бушевало, закипало, раскручивалось, сбивало дыхание. Но не страх. Не тревога. А — осознание, что он больше не один. — «Прости», — наконец сказал Ким первым. Ни-ки чуть нахмурился. — «За что?» — «Я просто хочу сделать это снова».Тогда не извиняйся. Просто делай, как-нибудь потом прощу». И Сону снова широко улыбнулся. Но теперь — не себе. А им.

***

Ты не замечал, как ложка из дерева греет сильнее, чем чай? Как утро не давит, если в нём кто-то оставил след — не грязных шагов, а искреннего тепла? Ты не спрашивал, почему рис сегодня сложен в звезду? Или. почему вкус чуть острее, чем был вчера? Я не называю имён. Я заворачиваю чувства в нори, прячу желания в омурайсу. Я не говорю «люблю». Я лишь прошу: ешь мою любовь. Она мягче, чем признание. Тише, чем голос, но ближе, чем кто-либо был.