Токки

Су Бон почти не помнит свою истерику, предшествующую тому факту, что он оказался в ванной с лезвием в руке. Честно, не помнит.  Он помнит, как включил музыку – слишком громко, пытаясь перебить настойчивый голос в голове. Помнит, как бездумно пялился в зеркало покрасневшими глазами, словно в отражении мог быть зашифрован какой-то ответ. Помнит блеск в руке. Не помнит первый надрез.  Лучше всего он помнит кровавые пятна, растекающиеся по кафелю, размывающиеся в яркие, почти вырвиглазные абстрактные узоры. Он пытается сосредоточиться на гипнотических красных линиях на полу, стараясь не думать о боли и жжении в запястьях.  Кровь на белом кафеле выглядит слишком неоново – словно яркое пятно на VHS-записи.  Су Бон не думает. Пытается.  О том, как из этого пиздеца будут выкручиваться менеджер и вся его команда. О том, как будут выглядеть собственные похороны.  Рука дрожит предательски, но не соскальзывает, не сбивается с курса, когда он ведет лезвием. Жгучее тепло разливается вверх по предплечьям, забивая, затапливая безнадежностью нервные окончания.  Все как в тумане. Наверное, из-за слез. А может, из-за количества выпитого.  Теплая кровь стекает к пальцам, льется на пол, мерзким звуком отражаясь от кафельных стен.  Кап-кап-кап.  Су Бон смотрит завороженно, будто это и не он. Будто это что-то далекое, происходящее совсем не с ним – с кем-то другим.  Здесь тихо, только из комнаты басит колонка – он не удосужился ее выключить.  Телефон валяется здесь же, экран погашен.  В последний момент он все же зачем-то отправил менеджеру сообщение. Короткое, глупое. “Прости за все.” Сам не знает зачем. Может, хотел извиниться за все свои выходки, пока он был Таносом. Может, не хотел оставаться в такой момент совсем один. А может, подсознательное желание, чтоб его нашли перевесило. Может, надежда – такая же тупая, как он сам – все еще тлела где-то глубоко.  Нам Гю он ничего не пишет. Не получается.  Токки бы на его месте тоже спрятался.  Маленький белый комочек с бархатистыми ушками и розовым, все время дрожащим носом. Су Бон помнит, как тот замирал при каждом громком звуке, тянулся к нему и дрожал, как будто видел в Су Боне хоть иллюзию защиты. Токки умер от страха. Животные похожи на хозяев. Пустота наконец начинает казаться чем-то осязаемым, чем-то, что можно удержать, если хватка не ослабнет. Он не успевает додумать свою тяжелую, тягучую мысль. Дверь в квартиру распахивается так резко, что гул и крик отдается в ушах.  – Боже, он здесь! – кричит незнакомый женский голос. Звук щеколды, поддеваемой чем-то острым. Его руки в крови. Они слишком скользкие, чтобы он мог помочь. Хочется сказать: “Успокойтесь, все уже закончилось”, но не получается.  Когда дверь выбивают, и на него обрушивается свет, люди, касания – он хочет зарыться обратно в приветливый полумрак. Спрятаться, как кролик в нору. Его держат за руки. Кто-то хлопает по щекам. Горячее полотенце пережимает руки выше порезов. Кто-то всхлипывает над самым ухом. Он моргает. Открывает глаза. Видит лица как через толщу воды.  – Су Бон! Су Бон, блядь, что ты творишь?! – голос менеджера. Хриплый от страха, срывающийся. Трясет его за плечо, за щиколотку, за что угодно – лишь бы он вернуть в сознание. А Су Бон смотрит сквозь него. Словно сквозь мутное стекло. – Ты что, думал, мы тебя просто найдем в луже крови и похлопаем по плечу?! Ты вообще ебнулся?! – голос дрожит, ломается, но никак, блять, не замолкает. – Ты думал о фанатах? О матери?! О том, что мы с тобой делать будем, если ты.. если ты.. – он запинается. Су Бону похуй. У него слишком белый цвет лица и слишком пустые глаза для того, кто может сейчас вслушаться в эту речь. Вместо этого он смотрит в потолок. Не отвечает. Ему кажется, что кролик внутри него тоже не шевелится. Лежит, прижав уши. Делает вид, что мертвый. Это всегда спасало. Перестать двигаться. *** Яркий больничный свет слепит даже через закрытые глаза. Под веки будто залили кислоты.  Су Бон морщится. Не от боли – от отвращения. От всего. Местная больничная стерильность – почти агрессивная. Её не просто ощущаешь – ею бьёт по носу, по мозгу, по нутру. Запахи – мерзкие. Спирт, антисептик, пластик, кровь. Возможно, его собственная.  Тяжелая, ватная туша – он сам. Запястья туго перебинтованы – от плеч до пальцев всё будто не его. По ощущениям – из предплечий вынули кости, оставив вместо них пустоту, и эта пустота медленно ноет под бинтами. Он не может ими пошевелить. Да он и не пытается особо.  Не хочется. Каждое движение – возвращение в реальность.  Где-то на границе со слышимым – писк аппаратов, от которого болит голова. Иногда – чужие шаги. И все мимо. Слава Богу.  Ему хочется вылезти из своей бесполезной шкуры. Согласился бы на что угодно, даже на кролика. А что, они маленькие, теплые и глупые. Они не понимают, что происходит. Их можно подхватить на руки и унести прочь. А можно и подвесить за задние лапки, чтобы содрать нежную шкурку – все равно ничего не осознают. К нему приходит психолог, приятная женщина средних лет, но он отказывается с ней говорить. Сил хватает только на то, чтобы отвернуть от нее голову, и чуть дернуть плечом, но жест достаточно красноречив, чтобы она оставила свои попытки на сегодня.   *** Когда он просыпается – уже в сумерках – , он видит Нам Гю рядом. Растрепанный, осунувшийся каким-то чудом всего за сутки, он дремлет рядом на неудобном пластиковом стуле ссутулившись, но просыпается тут же, стоит Су Бону немного пошевелить затекшими плечами.  Су Бон отводит взгляд от чужих, кажется, заплаканных глаз. Не может заставить себя смотреть на Нам Гю. – Ты придурок, – говорит Нам Гю ему. Скорее даже шепчет.  Что ж, он прав.  – Я не знаю, как говорить с тобой, – бормочет он, хватаясь за переносицу и жмурясь, – Я зол. Очень. Не, если начну, боюсь, ты.. – он обрывает себя на полуслове. – Неважно. Я просто не знаю.  Су Бон сжимает одеяло между пальцев. Бинты жгут.  – Извини, – отвечает он тихо, на грани слышимости. Горло пересохло нещадно, но ему неловко просить Нам Гю передать стакан. По чужому молчанию понимает – он его не прощает.  *** Су Бон не сразу осознает смену дислокации. Он совсем не помнит, как покидал больницу, как его перекладывали на каталку, стараясь не разбередить свежие швы, как капельницы сменяли друг друга, а медсёстры вполголоса переговаривались у его койки. Теперь здесь – абсолютная тишина. Не просто стерильная больничная – здесь она вязкая, она патокой забивает горло, оплетает легкие.  Он не спрашивает, сколько дней прошло. Ему все равно. Совсем не ощущает себя человек. Кролик, ты его как не назови, а он им и останется. Хрупкий, мерзнущий постоянно, свернувшийся в углу клетки. Сердце стучит быстро, словно за ним гонятся. Его клетка – хорошая, теплая, светлая, но с решетками на окнах. Потому что таким, как он, нельзя иначе. Он редко отзывается на свое имя. Еще реже – на Таноса.  Танос был ярким, громким, неудержимым. Он знал, что сказать, и как пошутить так, чтобы все засмеялись. Бил резко и метко.  Су Бон – пустышка.  Первые дни он молчит. К нему ходит психолог – тот же, что и в первый день. Она не наигранно вежливая, и от этого Су Бону только хуже. Ее не получается ненавидеть. Иногда думает он о кроликах – как они замирают, когда им страшно. Становятся совсем маленькими. Как их можно взять – и убить. Потому что они не умеют сопротивляться. И не будут. Он тоже не может больше сопротивляться.  Нам Гю почти не покидает его палату. Су Бон и не против. Нам Гю разговаривает с ним о какой-то ерунде, пересказывает все забавные случаи из “Пентагона”, продолжает, когда видит еле заметный блеск в чужих глазах. Не теряет надежды разговорить Су Бона.  И он говорит. На четвертый день. Всего два слова. – Он умер.  Нам Гю замолкает резко. Смотрит на него заинтересованно.  – Кто?  Су Бон сглатывает. Уголки глаз намокли, губы пересохли. – Токки.  – Извини?  – У меня был кролик, – вдруг произносит Су Бон. Голос – тихий, хриплый. – Белый. С розовыми ушами. Маленький. Его звали Токки. Мне тогда лет восемь было. – Он выдыхает. – Я его всё время прятал. Под кровать, в шкаф, в рюкзак. Боялся, что с ним что-то случится. Он замолкает.  – Он умер. От страха. – Пауза. – Батя стукнул по столу, просто заорал на мать, и всё. Токки в углу стоял. Сжался весь. Я думал, что он уснул. А он.. Нам Гю переплетает с ним пальцы, пока Су Бон мерзко трясется на койке. Плачет так, что бинты на запястьях пропитываются солью.  Не кровью.  Впервые за долгое время.