25 кадр

– Это че? – уточняет Нам Гю просто на всякий случай, пока крутит камеру в руках. Осторожно, вроде как, так держат старых вредных котов – аккуратно, но с какой-то опаской. Су Бон хмурится. Ну, старый Олимпус-то не цапнет.  – Камера, – отвечает он, на случай, если Нам Гю все же не понял.  – Рабочая?  Су Бон пожимает плечами. – Продавец сказал, что да.. вроде. Я не проверял. Камера – старая, пластмассовая, с мутным окошком и ободранным ремешком. Мыльница. Выглядит, как будто ей снимали свадьбы в девяностых. Хотя, судя по состоянию, могли и фильмы ужасов.  – Что, внезапно стал фанатом плёнки? – усмехается Нам Гю, убирая мешающиеся пряди за ухо. Су Бон мотает головой.  – Нет, просто.. ты же говорил, что тебе нравится такое.  Нам Гю пару секунд молчит, будто пытается определить: это трогательный жест или какая-то странная шутка. Потом вдруг выдыхает, коротко и тепло. – Ладно. Даже если не работает, я всё равно её оставлю. Классная. Спасибо. Он берёт её – и в следующие выходные, когда Су Бон и проснуться-то толком не успел, пишет: “Я купил пленку. Попозируешь?” *** С этого все и начинается. Нам Гю входит во вкус. Начинает свой “Олимпус” зачуханный везде с собой таскать. Впитывать детали окружающего его мира, щелкать затвором без предупреждения. Су Бон не против – только за. Ему нравится иногда садиться и перебирать, что же там Нам Гю нафоткал. Фотографии похожи скорее на обрывки чужих снов: расплывчатые, зернистые, словно смутное воспоминание.   Вот – чужая кошка на заборе. Черная, с хитрым прищуром. Красивая. Нам Гю чем-то напоминает. Вот – рябое отражение чужих кед в луже.  Забытая чашка кофе в солнечных лучах.  Он не сразу находит небольшую обувную коробку в шкафу. Не то, чтобы Нам Гю так усердно ее прячет, но и показывать не стремится.  Су Бон славится своим уважением к чужому личному пространству, а поэтому открывает ее втихаря, пока Нам Гю на смене. Конечно, снаффа он там и не ожидает, но брови все равно взлетают вверх, до самой крашенной челки, когда оказывается, что на всех фотографиях – он. Не везде, конечно, удачно – где-то он размыт, где-то в тени, а где-то с полуоткрытым ртом и странным выражением – но есть и неплохие кадры, от которых странно щекочет где-то в груди.  Вот он в гримерке – с потекшей тушью и размазанным каялом. Весь мокрый и мыльный как скотина, зато лыбится довольно. Так, как умеет только в моменты абсолютного счастья.   А вот он валяется под пледом, подогнув одну ногу под себя. Волосы дыбом, лоб нахмурен.  Или вот – опять Су Бон. Теперь вглядывается в потрепанное издание “Бойцовского клуба”, язык чуть выглядывает из-за зубов.  Нам Гю так и находит его, зарывшимся в кадры с немного авангардными подписями. А он, оказывается, прям мастер метафор.  “Весна 24 Су Бон храпит” Нам Гю бесцеремонно выхватывает фотку у Су Бона с рук – там он полусонный, пришедший с официального мероприятия, рубашка сползла, оголяя одно плечо, глаза полуприкрытые, укладка растрепалась – и говорит: – Это мое.  А затем добавляет.  – И брать чужое – неприлично.  Су Бон на секунду зависает, потом медленно поднимает бровь. – Ты сейчас в моей футболке, если что. И спал в ней тоже, кстати. – Это другое. – Почему? – Потому что мне можно, – парирует Нам Гю и отходит, словно победитель. Пауза. Су Бон кивает. – Тогда можно я использую одну из этих для обложки? Нам Гю поворачивается. – Что? – Ну, для альбома. Он ещё не закончен, но.. уже вижу, какая должна быть обложка. Он тянется, показывает тот самый кадр – с рубашкой и плечом, с мутным взглядом.  – Эта, – тихо говорит он. – Почему? Су Бон переводит взгляд на фото. Потом снова на Нам Гю. – Потому что на ней я такой, каким ты меня видишь.  Нам Гю молчит. Мотает головой. – Балбес. – И, немного тише, – Но обложка будет огонь.