Бада

Это я не достаю до пола ногами

Или пол до моих ног не достаёт?

Бада сбивает его с ног – с разбега, как и всегда, наваливаясь всем весом и заливаясь радостным лаем – и Су Бон в ответ смеется так, что в груди щекочет, словно кто-то гоняет там солнечных зайчиков. Он задыхается, захлебывается собственным хохотом, когда огромная овчарка радостно тявкает, влажно фыркает на ухо, толкает его лапой – требовательно, почти по-хозяйски, словно призывая к продолжению игры.  Трава под спиной – мягкая, упругая. Она пахнет началом лета, солнцем и дождем, что прошел совсем недавно. Высокие стебли лезут за воротник, щекочут шею, укрывая Су Бона от всего мира. Его светлая футболка тут же покрывается зелеными пятнами, а штаны светлеют от пыли, но он не беспокоится – бабушка никогда не ругает его за испачканные вещи.  Он так и остался бы лежать в этой траве до наступления темноты, но Бада, тяжело фыркнув, отходит в сторону, и Су Бон нехотя поднимается за ним, отталкиваясь ладонями от теплой земли. Под пальцами – бархат травы, пыльный вельвет. Он бросает взгляд на пса – тот, если встанет на задние лапы, будет с Су Бона ростом. Обнимать его – что жаться к хищной зверюге, но Су Бон его не боится – знает, что Бада никогда его не тронет.  – Иди сюда, – бормочет он, и Бада, как всегда, приходит.  Где-то в доме хлопает дверь. Скоро бабушка позовет его есть, но он совсем не голоден, так что, возможно, он поделится своей порцией с псом. Конечно, так, чтобы бабушка не видела.  *** Су Бон давно не возвращался сюда.  Сейчас, увы, он вернулся не для того, чтобы босиком пробежаться по траве и посидеть с бабушкой за чашкой чая. Сейчас он стоит в новых неудобных туфлях, в застегнутой на все пуговицы черной рубашке и ощущением, что вот-вот упадет в обморок от духоты. За его спиной телохранитель, водитель и кто-то из агентства, если пресса доберется и сюда.  Он надеется, что этого не произойдет, потому что он не вынесет разлетевшихся на все соцсети фотографий с собственными заплаканными глазами и нервным тремором.  Сегодня он не скандальный рэпер Танос, а внук. Один, последний раз.  На крыльце всё так же лежит старый мячик, который так любил Бада. Выцвевший, подранный и давно уже ненужный. Почему бабушка так и не выкинула его? Су Бон резко отворачивается, смаргивая подступившие слезы.  В доме пахнет затхлой пылью, сосновым мылом и старыми подушками.  А бабушки нет. И не будет. И никто уже не позовёт его ужинать. ***  После кладбища он не заходит в дом, вместо этого сворачивает к саду, куда давно не заходил. Яблоня все еще стоит – скособоченная, высохшая. На сухой коре виднеется его неровное Бада, вырезанное перочиным ножиком. Тогда он порезал палец – глубоко, до крови. Ревел громко, противно, так, что бабушка перепугалась, но он не позволил ей подойти и успокоить его.  После – долго прижимался к свежевскопанной земле, отказывался заходить в дом, все повторял, что не оставит Баду одного.  Сейчас он становится на колени, портя новые брюки. Кладет у дерева белые гвоздики, которые сам выбирал. Самые свежие. Самые красивые.  Он прикрывает глаза, желая спрятаться от всех. Даже от телохранителя. Тем более, от него. Чтобы никто не увидел, как он снова становится тем самым мальчиком – с разодранными коленками, грязной футболкой. И псом, который всегда ждет его в саду.  Он зарывается пальцами в теплую траву. Только она, кажется, так и не изменилась с тех пор. Мягкая. Теплая. Почти что бархатная.  ***

Су Бон не продает дом. Просто не может. Это было бы предательством.  Но и вернуться туда – тоже не может. Знает, что если войдет – сломается.  Теперь он живет в городе. В сплошном бетоне.  И почти забывает, как ощущается живая, дышащая трава между пальцев. ***  Когда ебаный MG Coin бьет его в шею, задевая артерию, глаза Су Бона широко распахиваются от удивления, чтобы затем закатиться в агонии. Внутри словно взрывается сверхновая – эту боль не сравнить ни с чем. Она разрывает сознание.  Все рвет к чертвой матери – каждый нерв, каждую клетку.  Он падает с глухим, отвратительно обыденным стуком. С таким звуком упал бы мешок риса.  Где-то на переферии кричит Нам Гю, и Су Бон немного жалеет о том, что не может помочь ему. Жаль его, честно. Он, блядь, правда ему нравился. Даже со всей этой наркоманской дерзостью, с пафосом, с вечной бравадой. Даже когда бесил. Особенно когда бесил. Чертов Мёнги бросает его на холодном кафеле, и он остается в агонии скрести ногтями по скользкому полу, размазывая собственную кровь, цепляясь за трещины между плиткой.  Чужие крики и шум драки заглушает грохот собственного сердца, а дыхание становится прерывистым, тяжелым. Так дышал Бада, когда валил его на траву и жадно, шумно облизывал лицо, смешно сопел, пока Су Бон визжал от смеха. Су Бон закрывает глаза. Пытается вспомнить, как лежал в теплой, чуть колючей траве.   И сейчас – вместо боли – ему кажется, что он чувствует чужое прерывистое дыхание у лица, умом понимая, что этого не может быть. – Су Бон-а.. – шепчет чей-то голос, и он не может понять чей именно. Такой знакомый. Он вдруг слышит, как смеется бабушка – так, как давно не смеялась.  Слышит хруст яблока с собственной яблони – крупного, с розоватым боком.  Бада бежит к нему – весь в пыли, огромный, любимый.  Судорожно сжимающиеся пальцы на секунду будто снова зарываются в теплую, пахнущую медом и пылью траву.  Ту самую.  Из детства.  И он скорее ощущает, чем слышит улыбку в чужом голосе.  – Су Бон-а, детка, ну чего ты разлегся? Пора домой.