То, что зовётся любовью

Фа́ригард, Ха́лльдисхейм

1149 год от Великой Зимы

      Пляшет в ладони меч — как руки продолженье; так дивно и складно, что Бри́нья, позабыв о битве, залюбоваться готова.       Матушкины дружинницы молвят, что сильна она, будто молодая медведица; Ге́рхильд на вид совсем иная, однако на её стороне — опыт и холодный разум.       Все удары, все помыслы она словно наперёд знает — да в бою преображается, становясь в чём-то подобной матушке. Однако не наседает почти, не давит: лишь отбивается с ленивой сдержанностью, будто живёт в молодом теле многолетнее мастерство девы щита.       На мгновенье Бринья даже готова поверить, что так оно и есть.       Будто... вот-вот промелькнёт за привычным лицом — румяным, зацелованным — гордый лик героини былых веков.       Будто именно о ней скальды прошлого, сами того не ведая, слагали саги.       — Я вновь победила, — Герхильд, чиркнув остриём у её лица, шагает вперёд; Бринья на мгновение теряется, почувствовав спиной стену.       Меч падает в пожухлую траву, и перед нею снова стоит Герхильд прежняя: не века их разделяют, а лишь пять зим. Иным, право, и они могут показаться пропастью — но её-то любимая не такова, не стала чураться вчерашнего дитяти.       — Ну а как иначе, — Бринья отступает и улыбается сквозь усталость. — Знала бы ты... какова в бою матушка! С ней-то... не то что я — ни одна из дружинниц её не справится!       Она вдруг осекается, заметив, как Герхильд меняется лицом, темнеет взглядом: так темнеет над океаном небо, застилаясь штормовыми тучами.       Мимолётно, безмолвно, почти незаметно.       — Герхильд? — она неуверенно шагает вперёд. — Что-то...       Та отмахивается и резко дёргает плечом.       — Оставь меня! — почти вскрикивает она, вспыхнув грозовою молнией на краткий миг и снова потухнув. — Оставь и не смей об этом больше... Дурновато стало — да и одной побыть захотелось. Вечером... вечером свидимся.       И она уходит, оставляя Бринью одну.       Не раз и не два расставались они с этим обещанием: однако теперь не приносит оно отчего-то радости. Неужто... это и впрямь из-за неё? Из-за неосторожных слов... да и что такого в них было!..       Бринья, задумавшись, ходит кругами.       Матушка, верно, сама ничего не растолкует: лишь станет бранить размазнёй да бездельницей. Не прогневается, нет; гнев её — всегда надолго, накрепко.       Герхильд, к счастью, никогда не злится долго: за резкостью всегда приходит ласка, за холодом — тепло. А если и не приходит... у Бриньи тепла всегда хватает на обеих.       Об этом она думает до самого вечера; обещание не оказывается ложным, и Герхильд, как заведено, ждёт в своих полупустых, но таких родных покоях.       — Ступай на ложе, — приветствует она, не оборачиваясь, то ли грубой просьбою, то ли мягким приказом: так, что и не понять даже, о чём думает, пока небрежно развязывает на Бринье пояс.       Затем — проникает под рубаху кончиками пальцев.       Скользит взглядом сверху донизу, надавливает на свежий кровоподтёк под рёбрами.       — Откуда?       Бринья, испугавшись вдруг непривычной сухости в голосе, силится поймать её взгляд — но тот ускользает.       — Это... — начинает она, замявшись: Герхильд про матушку и в иное время слушать не хочет, а теперь — так подавно. — Не с тобой же одной мне на мечах биться. Не бери в голову: оно и не болит уж вовсе...       — Отрадно знать.       Герхильд, будто о чём-то задумавшись, вновь проводит острым ногтем по коже и задирает рубаху выше; Бринья, взяв в толк, стягивает её через голову да остаётся в одном исподнем.       Сразу после — тянет руки к одеяниям Герхильд: та не сняла даже плаща.       — Не тронь, — резко отвечает она, но тут же, сдержанно улыбнувшись, добавляет: — Сейчас не время.       Под сухими холодными пальцами, подталкивающими спиною к ложу, Бринья вздрагивает.       Верно, с непривычки: Герхильд больше по душе направлять да забавы ради приказывать — или вовсе ласкать себя её, Бриньи, руками.       Но — чтобы так...       Ёрзая под любимой в томительном нетерпении, Бринья обещает себе запомнить каждый миг... и вдруг улыбается непрошеной глупой мысли: Герхильд как с мечом нынче управлялась — ровно так же теперь управляется и с нею: резко, деловито, но искусно по-своему.       Нутро отчего-то сводит почти болью: лишь на миг, на краткий миг, — Бринья дёргается да еле удерживается на месте.       Героини былых веков, право, не сбегали с поля боя после первой стрелы, оцарапавшей щёку, — отчего тогда ей можно с ложа сбегать?..       — Ты так сильна, — срывающимся голосом шепчет Герхильд, возвышаясь над нею, будто над морем скала. — Могуча, как дева щита — но покорна, как муж; сделай я что — не защитишься, не ответишь ни словом, ни делом! Отчего?.. Неужто... не сможешь?..       Её рука ощущается по-особому рвано и ожесточённо, невзначай царапнув изнутри — то ли по небрежности, то ли от нахлынувшего девического пыла.       — Смогу, — Бринья распахивает глаза да впервые за вечер встречается с её взглядом: серьёзным, холодным. — Только... не захочу.       Быть может, потом она пообвыкнет да всё поймёт.       Быть может, это и зовётся испокон веков... любовью.