новая искренность

когда артёму было четырнадцать, мама говорила: «жизнь непредсказуема, тём, судьба не требует участия, твоё тебя обязательно найдёт. ты, главное, поступай по совести, слушай своё сердце и всегда будь честным хотя бы с самим с собой», а ещё что-то про шапку и про то, что надо быть серьёзней. артёму было двадцать семь и он, — тут мама всё же немного ошиблась, — кроил собственную судьбу как мог, изо всех сил пытался казаться серьёзным и даже купил шапку, которую впоследствии надел суммарно не более трёх раз. быть честным у него выходило постольку-поскольку, с переменным успехом. искренность, пусть даже мысленная, подразумевала бесконечный самоанализ, готовность быть уязвимым, слабым, открытым к новым и чаще всего болезненным ощущениям, способность ранить самого себя. прости, мам, но это полная хуйня. к двадцати семи годам артём научился задавать себе как можно меньше вопросов, чтобы ни на один из них не соврать и при этом, что куда более важно, не ответить честно. отличный способ избежать разочарования. жизнь предсказуема. жизнь — это только бездарная театральная постановка и артём в ней самый талантливый актёр. он не слишком зацикливается на собственных чувствах, чувства других его не касаются. для саши почти невесомое прикосновение, которое артём ловко оставляет своими пересохшими от московского ветра губами за его ухом вместе с шутливым неразборчивым шёпотом на втором или третьем перекуре между съёмками — почти признак поклонения, открытое признание его превосходства, для артёма — это благотворительность. сердце сегодня приказывало быть добрым и щедрым к ближнему. саша оказался ближе всех. но это только проблема восприятия, последствия необоснованных ожиданий от других, которые никогда не будут озвучены прямо. саша вообще не любит говорить напрямую; вечно ходит окольными путями, едва только касаясь сути, посредственно и неумело играет словами, прячется за бесконечными ужимками, глупыми жестами, провокациями, непрозрачными и оттого раздражающими намёками. александр. саша. са-шень-ка. последнее произнести язык никогда не повернётся. слишком ласково. к саше вообще тяжело испытывать нежные чувства. артём пробегает по нему взглядом сверху-вниз, не столько оценивающим, сколько любопытным. синие линзы, футболка с глупым принтом под пиджаком из ткани, плохо имитирующей бархат, на руках слишком много браслетов; два — на правой, три — на левой. безвкусица. весь этот вычурный, перегруженный множеством деталей фасад — приоритет формы над содержанием. в самом саше, убеждается или только в очередной раз пытается себя убедить артём, интересного не так уж много. а знает он достаточно; куда больше, чем хотелось бы. и о двух-трёх съёмках в паршивых рекламах для третьесортных каналов, и о неудачных попытках поступить в театральный, о том, что в «дом два» не взяли из-за того, что место мистического мальчика, говорящего с мёртвыми, было уже занято кем-то другим, — привет, влад кадони! — о несколько странных и неправдоподобных отношениях и куда более странных правдоподобных, но это уже пошло. если подумать, всё, что он знал о саше, было только пошлостью, вульгарным заглавием статьи в жёлтой прессе. если подумать ещё чуть дольше, то артём и этого о саше знать особенно не хотел. декорации сменяются, но действующие лица всё те же. уфа встречает его неприветливым мокрым снегом, из-за которого приходится раз за разом хмуро кутаться в тонкую куртку. шаг, и уже хочется обратно в родную — почти — москву, и это если не брать во внимание утопленные в дорожной грязи, только вчера вычищенные до блеска мартинсы. вообще-то, он купил их совсем недавно и стоят они явно дороже, чем ночь в паршивом уфимском отеле. обидно, сука, почти до слёз. он напрягается на досмотре перед посадкой в самолёт, — вика жаловалась, что в домодедово у неё как-то отобрали нож. с тех пор она носит с собой только книгу и свечки – набор ученика воскресной школы. пришлось состроить сочувственное выражение, хотя в действительности сочувствия он не испытывал, — в микроавтобусе, когда десять минут поездки приходится потратить на бестолковую, но утомительную игру в гляделки, и когда толпа собирается на месте съёмок, в очередной раз тоже уже почти привычно напрягается, умело прячась за натянутой улыбкой и незамысловатыми, от недостатка старания довольно посредственными попытками сострить. «вам снились собаки? это к беде», театральная пауза: «да ладно? вы правда поверили?». главное здесь всегда театральная пауза. артёму в затылок разом впечатываются несколько десятков пытливых взглядов, застывших в жадном ожидании представления. люди сами рады обманываться, артём всегда готов обмануть. это не так сложно и не так плохо. это работа; такая же, как и всякая другая, и когда женщина, потерявшая ребёнка, будет бежать за артёмом следом в ожидании помощи в поисках, он во избежание бессмысленной лжи, сидя на пассажирском сидении сзади, захлопнет автомобильную дверь прямо перед её лицом. конечно, ему не будет жаль. конечно, в этом нет его вины. конечно, он забудет об этом, как только вернётся обратно в отель и предпочтёт не задумываться о том, почему на мгновение так отчаянно хотелось, чтобы всё вдруг затихло. — сигареты не будет? от аварийного выхода, у которого его находит саша, до круглосуточной табачки от силы не больше ста метров. от артёма до саши, кажется, целая пропасть, а в качестве моста только две общие буквы в имени. саша — выцветшая журнальная картинка, глянец, блестящий браслетик, купленный во время отдыха в анапе знойным летним вечером счастливого две тысячи восьмого года и теперь хранящийся в пыльной шкатулке где-то в глубине шкафа. потёртое воспоминание о былом веселье. для артёма всё вышеперечисленное было бы смазанной вспышкой из детства, для саши мимолётной ностальгической оглядкой на искрящуюся, переливающуюся всевозможными цветами радуги — точь-в-точь стеклянный шарик из разбитой бутылки «пять озёр» — юность. совершенно разные впечатления. артём — это мазут и мёртвые птицы. тоже, своего рода, анапа. — куришь ты, конечно, какую-то ерунду приторную. — резюмирует саша, когда воздух между ними становится плотным, ворот рубашки артёма окончательно пропитывается запахом вишни и сахара, а сам он вместо ответа ловко выхватывает сигарету из чужих пальцев. саша его раздражает. — скажи честно, ты чем-то расстроен? театральщина. это даже не искусство, саш, это только социально одобряемое моральное уродство. ты чувствуешь то же самое? мы думаем одинаково. я знаю, я уверен. этому нет подтверждения, я просто выношу этот вывод интуитивно. кислотой разъедаются лихорадочные мысли, и остаётся только рваная дыра где-то в районе сердца. нужно думать, нужно чувствовать что-то и говорить, говорить, говорить, потому что тишина нас погубит. за тишину не платят, немое кино уже никому не интересно. ты чувствуешь — — голова кружится. — признаётся саша, так и не дождавшись ответа. и становится стыдно за это недолгое безмолвное помешательство. — тебе бы в санаторий прилечь, как съёмки закончатся, — артём уже не знает, притворное это беспокойство или настоящее. он не задумываясь придерживает сашу за локоть, пока они поднимаются по лестнице; крепко, но не больно. саша костлявый и до странного хрупкий, из-за чего желания постоянно мечутся стрелкой по спектру от трогательного и сентиментального «сберечь» до куда более привычного и понятного «сломать». весна делает артёма сентиментальным. — воды там минеральной попить, воздухом подышать. говорят, полезно. саша вместо ответа проводит под ручкой непрочной двери ключ-картой. замок издаёт неприятный короткий треск — закрыто. артём сдерживает усталый выдох, прежде чем дверь поддаётся, и они вдвоём одновременно проваливаются в тёплое и пыльное пространство номера класса стандарт: полторы тысячи за ночь, завтрак не включён, обязательный выезд до обеда. в комнате с видом на неосвещённый двор душно и пусто. не просторно. артём думает о том, что у него и того лучше, но сашу он к себе не пригласит, не подпустит ближе. как-то почти привычно стало быть гостем в чужом мире, при этом не позволяя подобраться к своему собственному. главное быть честным с самим собой, с другими честность необязательна. приходится занять место на широком подоконнике у окна. в номерах этого типа стул всегда только один, зато стакана два и мини-бар никогда не бывает пуст; саша достаёт из него бутылку, явно не магазинную, без этикетки: — будешь? в голосе отсутствует какой-либо признак вопросительной интонации, артём додумывает её сам, упрямо пририсовывает вопросительный знак к чужой реплике в собственных мыслях и в ответ на них же безучастно и лениво пожимает плечами: — не боишься, что тебя когда-нибудь отравят? — может, это я тебя отравлю? извечные сашины попытки проверить его на прочность выглядели комично и на удивление трогательно. саша-александр-последнее вычеркнуто снимает свитер и тут же набрасывает себе на плечи белое одеяло, стянутое с односпальной кровати в метре от стула. артём отрывает от него взгляд и тут же впечатывается им в зеркало на входной двери; в отражении какой-то другой он упирается ладонями в подоконник и, слегка откинувшись назад, почти касаясь спиной холодного оконного стекла, смотрит на него настоящего. артём переводит взгляд обратно. становится не по себе от этого странного ощущения, которое вызывает это почти вынужденное наблюдение за чем-то в действительности ещё неизвестным, но почему-то слишком понятным. руки не трясутся, не замирает сердце и не перехватывает непослушное дыхание. только с места сдвинуться тяжело и взгляд вечно останавливается на чужих пальцах. саша протягивает их к его шее, и артём невольно склоняется вперёд, поддаётся, позволяет царапнуть прямиком по еле заметному шраму под незамысловатой татуировкой. — как так вышло? — чужой вопрос ожидаемо остаётся без ответа. действительно, как так вышло, саш? линии вероятности, извечные шероховатости насмешливой судьбы, злой рок, быть может. бабочка взмахнула крылом, и он оказался здесь, в чужом номере, а мог бы не без скрываемого надменного удовольствия потягивать вино где-то у берегов сены. но судьба решила иначе, она ведь не требует участия. мама говорила: «жизнь непредсказуема, тём», учёные писали: «взмах крыла бабочки в айове теоретически может вызвать торнадо в техасе». всё эти ёбанные бабочки. а может всё предопределено заранее? не существует никакой вероятности иного исхода событий и даже если и есть альтернативные версии этой вселенной, то альтернатива всегда формальна и незначительна. почему-то кажется, что всё это было уже множество раз. только не с ними. жизнь повторяет сама себя снова и снова, и тысячи подобий артёма позволяют тысячам подобий саши пьяно глядеть им в глаза в номере трёхзвёздочного отеля. артём улыбается выучено-вежливо и в то же время безо всякой вежливости разглядывает глаза напротив, впервые не спрятанные за дешёвой синевой декоративных линз. на самом деле саше не интересно. на самом деле саше всегда интересен только он сам. — а как так вышло, что из всех людей единственным, у кого нашлось на тебя время, оказался я? удар под дых. артём жалеет о нём почти сразу же. он чувствует, хоть и не знает наверняка, что это было жестоко. внезапный рефлекторный укус прямо до кости, не из желания в действительности причинить боль, а только по инерции. чувствуешь, что можешь и поэтому делаешь. в внезапно повисшей давящей тишине он какое-то время ждёт, что саша ответит ему тем же, но саша молчит; не задумывается, а только ищет приемлемую формулировку для уже известного артёму ответа, затем невольно ведёт плечом, вроде как: «ну, вот так». артём отрывает руки от подоконника, тянется к тяжёлому одеялу, укутывает теплее, как если бы его в действительности заботило, замёрзнет саша или нет. это вместо «прости». чтобы не соврать и не сказать лишнего, приходится заменять слова действиями. лучше не думать о главном, говорить о пустяках, заполнять пустоту выученными фразами. да, жизнь непредсказуема, она представляет собой странное подобие театральной постановки, и они на подмостках никому не нужные, всеми забытые актёры второго — третьего — плана. артём ещё не знает, каково сидеть в полном одиночестве в пустоте прокуренной евродвушки, снятой на одну ночь где-то в подмосковье. потому что никто к тебе не придёт и никому, в сущности, не нужно, чтобы пришёл ты. артём пока что вообще ничего не знает, но это не страшно, у него ещё масса времени для новых открытий. у него впереди ещё десять, — если повезёт, пятнадцать, — лет всеобщего одобрения и симпатии, вереница сорвавшихся проектов, пара разоблачений, около нескольких десятков крупных и мелких скандалов, разочарование в общественности, разочарование в себе, в котором он сам никогда, конечно, не признается, депрессия, несколько незначительных интрижек и одна или две — значительные, о которых он будет вспоминать раз в полгода или чуть реже. у него впереди ещё саша.