Велосипед

Летние каникулы — возможно, лучшее, что когда-либо придумало человечество. Ни учёбы, ни обязанностей, ни этих странных «встань пораньше» — только солнце, лень и безудержное, бесстыдное деградирование. Пространство, где дни текут, как мёд, а время перестаёт напоминать о себе. На поляне, скрытой в зелени, где трава колется щекотно, а свет падает сквозь листву, собрались двое. Двое, знакомых, наверное, ещё с того момента, как в Куромаку впервые появился свет. То есть очень давно. Куромаку — пятнадцатилетний образец прилежности и сарказма. В нём было всё, что делает человека «сыном маминой подруги»: белоснежная лёгкая рубашка, аккуратно завязанный галстук, идеально расчёсанные волосы цвета утреннего тумана, лежащие в стрижке «боб» как по линейке. Его кожа казалась вырезанной из фарфора, а глаза — спрятанными за очками в форме полумесяцев. Он был вежливым, интеллигентным и немного раздражающе правильным. Куромаку — как будто живой учебник, только с подколками между строк. Пику — семнадцать, высокий, чуть сутулый, как будто носит на плечах целую библиотеку иронии. Его сарказм можно было разливать по бутылкам и продавать как настойку от скуки. Он обычно был спокоен, сдержан, почти аристократичен, но время от времени в нём просыпалось то самое безумное детство. Оно щекотало его где-то в районе пятой точки, и тогда Пик мог внезапно сорваться с места, залезть на дерево или начать драться с воздухом — просто потому, что так захотелось. И вот — велосипед. Самый обычный, ржавый, скрипучий. Велосипед Пика. Куромаку стоял перед ним, прищурившись сквозь стекло очков, будто видел это чудо техники впервые. — Это… это развалина на колёсах ты называешь транспортом? — протянул он, не скрывая насмешки. Пик только ухмыльнулся и хлопнул по седлу: — Это — легенда. Каждая царапина на нём — шрам от битвы с асфальтом и реальностью. Уважай ветерана. Куромаку покачал головой и приподнял бровь: — Я бы скорее доверил свою жизнь чайнику с ножками. — Тем лучше, чайник не задаёт вопросов, — парировал Пик и, не дожидаясь ответа, запрыгнул на велик, который угрожающе скрипнул. — Ты когда-нибудь катался на велосипеде? — спросил Пик, не глядя на друга, возясь с педалью, будто проверял, выдержит ли она ещё одну поездку в сторону непредсказуемости. Куромаку молча стоял рядом, держась от железного агрегата на безопасном расстоянии, будто тот мог внезапно ожить и укусить. Он склонил голову в сторону, слегка прищурился сквозь очки-полумесяцы, как будто услышал вопрос не совсем правильно. — Я? — переспросил он медленно, вытягивая слово, как нитку из клубка. — Я даже плавать не умею. Что уж говорить о том, чтобы сесть на эту махину и куда-то поехать. Нет уж. Пик вскинул бровь, повернулся к нему и с лёгким уколом в голосе произнёс: — Между прочим, в десять лет я учил тебя плавать. Забыл, что ли? Я был настоящим инструктором, можно сказать. Куромаку на секунду застыл. В его взгляде что-то дрогнуло — то ли воспоминание, то ли рефлекс самосохранения, и он резко выпрямился, словно от удара молнии. — Ты меня чуть не утопил! — воскликнул он, голос его дрогнул, а в глазах вдруг вспыхнуло возмущённое недоверие, будто перед ним вновь замаячили волны того самого злополучного озера. — Я тогда наглотался воды так, что слышал бултыхание у себя в голове ещё неделю! С тех пор я не то что плавать — я даже в ванну захожу с опаской… даже с пеной! Он замолчал, как будто сам испугался, насколько ярко в памяти всплыли те кадры: мутная вода, нелепые попытки барахтаться, голос Пика, звучащий как в замедленной съёмке: «Давай, ну, ты почти поплыл, просто не бойся!» И тот момент, когда Куромаку подумал, что его последний вдох был слишком посредственным для последнего. Пик громко рассмеялся — искренне, до слёз. Он хлопнул Куромаку по плечу, как делают старшие братья, которые знают, что уже навредили, но всё равно смеются. — Ты драматичен, как оперный баритон, — сказал он, — но признаю: возможно, я тогда переоценил твою способность держаться на воде. И недооценил силу страха утонуть. — Возможно?! — Куромаку всё ещё не мог смириться с тем, что это преподносится как забавный эпизод. — Это было почти убийство, Пик. Меня потом месяц называли «Водолей». — Зато у тебя теперь есть шикарная история, — с усмешкой сказал Пик, сев на велосипед и обернувшись через плечо. — Кому нужна скучная жизнь без воды в ушах? Куромаку фыркнул и закатил глаза, но в уголке его губ всё же дрогнула улыбка. Он смотрел на друга и думал, как странно: можно ненавидеть человека за одно лето — и в то же время не представить себе ни одного без него. — Ладно, залезай на раму, — сказал Пик, потряхивая велосипедом так, будто сам не знал, будет ли это поездка или просто очередной издевательский момент. Куромаку, по-прежнему настороженный, смотрел на него с недоумением: — Куда? Пик вздохнул и стиснул зубы, его терпение начало иссякать, как запас воды в пустыне. — На раму. — ...Куда? — снова переспросил Куромаку, глаза его вжались в колёса велосипеда, как будто они могли ответить на все его вопросы. — НА РАМУ! — повторил Пик, сдавшись. Его голос начинал трещать по швам. — КУ-РО-МА-КУ! РА-МА! Как мама, только с «Р» в начале! Куромаку, явно запутавшийся в процессе переваривания информации, продолжал смотреть на Пика, как на загадочную инопланетную сущность. — Что такое рама? — спросил он, сбив дыхание, будто это слово было частью древнего кода, доступного лишь избранным. Пик схватился за голову, ощущая, как его нервы начинают тонко дребезжать. — ЭТО! — с силой указал он на велосипед. — Это — рама! Куромаку задумался на мгновение, как будто эти сведения только что вызвали у него картину невероятного путешествия — не в буквальном смысле, конечно. — Ааа... — выдавил он наконец, как если бы внезапно осознал всю глубину происходящего. — Это рама! Пик стоял и смотрел на него, будто думая, на каком языке ему ещё объяснить этот элементарный факт. — Куромаку, ты хоть раз в жизни видел велосипед? — он выдохнул, понизив голос, почти в отчаянии. Куромаку, не без удивления, посмотрел на него, как на загадочную машину времени: — Ты не поверишь, но нет. Лично — нет. Пик потер лоб. Как же долго ему ещё объяснять это? Пик глубоко вздохнул, будто собирался с духом перед тем, как войти в бурлящую реку абсурда. — Ладно. Давай по-другому. Видишь вот эту железную палку, которая идёт от руля к сиденью? Куромаку наклонился, разглядывая велосипед, будто перед ним был не механизм, а артефакт из запретной экспедиции. Он прищурился, нащупал пальцами металл и кивнул: — Вижу. — Это и есть рама. Ты на неё садишься, держишься за меня, и мы едем. — Я держусь за тебя? — Да. — Я своим телом держусь за твоё тело? Пик закатил глаза. — Это не интимность, это транспорт. Прими это как данность. Куромаку смерил друга подозрительным взглядом, потом снова перевёл его на велосипед. — И я должен сесть… на вот эту холодную, неудобную, вибрирующую железку? — Добро пожаловать в мир настоящего экстрима, — пробурчал Пик. — Где комфорт — роскошь, а жизнь — это баланс на двух колёсах и одном здравом смысле. — Мой здравый смысл уже побежал отсюда, — отозвался Куромаку. — С криком. Тем не менее, с видом обречённого паломника он поднял ногу, сделал неуверенное движение и… зацепился за педаль. Велосипед качнулся. — Осторожно! — рявкнул Пик, хватая руль. — Это не скрипка, тут с грацией особо не разгуляешься! — Я пытаюсь! — Куромаку, наконец, плюхнулся на раму, издал нечто вроде страдальческого вздоха и вцепился в Пика, как утопающий в спасательный круг. — Ты уверен, что это безопасно? — Нет, — весело ответил Пик, — но это весело. Он резко оттолкнулся ногой от земли, и велосипед поехал, дрожащий, скрипящий, но живой. — Пииииик! — завопил Куромаку, ветер ударил ему в лицо, очки съехали на нос. — ЭТО ОПАСНО! Я ТЕРЯЮ ДОСТОИНСТВО! — У тебя его никогда и не было! — крикнул Пик в ответ и засмеялся, пока они неслись по полевой дороге, под лопающимся от жары небом. Они ехали, подпрыгивая на кочках, как герои комедийного боевика на слишком хрупкой технике. Куромаку, зажмурив глаза, стискивал Пика так крепко, что тот начал жалеть о том, что у него есть внутренние органы. — Можешь ослабить хватку? — процедил Пик сквозь зубы. — У меня ощущение, что ты сейчас выдавишь из меня душу. — Моя душа уже где-то позади, — пробормотал Куромаку. — Вернись за ней, если сможешь. Они поднимались на холм, и велосипед начинал дышать тяжело, как старик с астмой. Но вот — вершина. Пыльная тропа уходила вверх, небо чуть мрачнело от жары, воздух звенел от насекомых. — Видишь, — сказал Пик, запыхавшись. — Ничего страшного. Подъём как подъём. Сейчас с ветерком вниз и— Он замолчал. Перед ними раскинулась горка. Нет, не просто «горка». Это была вертикальная плоскость, злорадно уставившаяся на них, как будто говорила: «Ну давай. Попробуй.» Угол склона был такой, что казалось — если что-то с него поедет, оно уже не остановится. Даже если это будет велосипед. Даже если это будет время. — Э… — начал Куромаку. — Не говори ничего, — перебил его Пик. — Это шутка, да? — Нет. — Это гора? — Да. — Это ловушка? — Пожалуй. Они оба молчали, смотря вниз. Куромаку сжав зубы, как будто видел свою судьбу, а Пик — с тем выражением лица, с каким люди иногда смотрят на очень глупую идею, к которой они уже слишком привязались. — У нас есть два варианта, — сказал наконец Пик. — Повернуть обратно? — Нет. Первый — мы едем. Второй — мы… Нет, подожди, всё равно едем. — Отличный выбор. Настоящий демократия, — буркнул Куромаку. — И почему у тебя все планы звучат как предсмертные приказы? — Потому что без риска нет легенды. — Ага. Потом нашу легенду найдут в кустах в виде двух испуганных скелетов. — Куро, хватит, — Пик крепче ухватился за руль. — Держись. — Держусь, — выдохнул Куромаку. — Как за жизнь. Пик наклонился чуть вперёд, и велосипед рванул вниз, будто получил пинок от самой гравитации. Колёса завизжали. Воздух ударил в лицо. Всё смешалось: ветер, крики, треск травы, пыль — и бешеный хохот Пика, в котором было и безумие, и счастье, и чуть-чуть ужаса. — МАМАААААААА! — орал Куромаку, прижавшись лбом к спине друга. И где-то между полётом и падением, между визгом тормозов и глупым счастьем, родилось лето. Они мчались вниз, как будто их проклял древний дух скорости. Велосипед под ними дрожал, скрипел, дёргался, но не сдавался. Пик, с лицом безумного героя, смеялся — громко, на всю долину, как будто обманул саму смерть. Куромаку, вцепившись в него всеми конечностями, издавал бессвязные звуки, похожие на молитвы, проклятия и случайные буквы алфавита. — Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, ПИИИИИИК!!! — ЭТО БУДЕТ ЛУЧШАЯ СМЕРТЬ, КУРООООО!!! Ветер бил в лицо. Колёса ударялись о камни. Они не ехали — они падали вперёд с контролируемой скоростью. Или, по крайней мере, с иллюзией контроля. И тут… грянула беда. На полпути вниз, пролетая мимо поворота, Пик вдруг закричал: — КОРОВА! — ЧТОООО!? — КОРОВА, КУРО, КО-РО-ВА!!! Куромаку разлепил глаза и увидел её. Огромная. Бело-рыжая. Абсолютно безмятежная. Стоящая посреди дороги с видом «это моя гора, и я тут ем». — ПИК, ОНА НЕ УЙДЁТ! — А Я НЕ МОГУ ПОВЕРНУТЬ! — ПИК!!! Корова, кажется, впервые заметила их только за десять метров до столкновения. Она моргнула. Медленно. Очень медленно. — ТОРМОЗИ! — завопил Куромаку. — У МЕНЯ ТРИ ВАРИАНТА: ВЛЕВО, ВПРАВО И НА НЕБО! — орал Пик, судорожно дёргая тормоз. Велосипед взвизгнул, занесло. Они проехали мимо коровы в нескольких сантиметрах, пронеслись сквозь кусты, задели дерево, подпрыгнули на кочке — и… …влетели прямо в ручей. ПЛЮХ. Тишина. Потом — всплеск. Плеск. Хрип. Кашель. Очки Куромаку всплыли первыми, как капитулировавшие солдаты. За ними показалась его голова. — Вода, — прошептал он. — Опять вода. — Зато с пеной, — выдал Пик, выныривая рядом, и захохотал, как безумец, которому больше не страшно ничего. — Ну что, Куро, сегодня мы определённо живы! — Пока что, — прохрипел Куромаку. — Но если ты ещё раз скажешь слово «рама», я тебя утоплю. По-настоящему. Они лежали в воде, вымокшие до костей, пахнущие травой, грязью и, возможно, коровьим презрением. И почему-то смеялись оба. Потому что это было лето. Безумное, опасное, глупое и совершенно их. — Ладно, пошли домой, — сказал Пик, вытягиваясь в сторону берега и стряхивая с себя воду, как кошка, только менее грациозно. Куромаку огляделся, выжимая свою рубашку и сморщив нос от запаха сырой земли. — Ко мне домой или к тебе в квартиру? — поинтересовался он, всё ещё не уверенный, стоит ли принимать решение, которое приведёт его в какой-то очередной водный ад. — Ко мне, — без колебаний ответил Пик. — У меня хотя бы еда есть. А у тебя мама всё ещё на заработках, да? — Ах да, — Куромаку задумался, поглаживая аккуратно распрямляющуюся прическу, — ну, если это так, тогда пошли. Твои коробки с макаронами, наверное, спасут нас. Пик ухмыльнулся, начиная подниматься из воды. — Ты не знаешь, на что способен мой холодильник. У меня там такие чудеса готовки, что ты забудешь, что когда-то знал, что такое еда. — В прошлом году я уже видел твои "чудеса" — замороженные пельмени и два яйца, — сказал Куромаку с хитрой улыбкой, протягивая руку, чтобы Пик вытащил его на землю. Пик вытянул руку и резко дернул друга за собой. — Ты вообще в моём холодильнике не был. К тому же у меня есть секретный ингредиент. Ты даже не готов к этому. — Секретный ингредиент? — Куромаку поднял брови. — Это что, ещё одна банка консервированного мяса? Пик подмигнул и хитро усмехнулся: — Ты сможешь увидеть это только по ту сторону порога. Пойдём, а то я ещё перепью воды. Они направились к выходу, подшучивая друг над другом, уже почти забыв о том, что только что чуть не утонули и пережили настоящую коровью авантюру. Смеясь, они шагали к дому Пика, будто весь мир снова был под их контролем.