Считай со мной

Где-то вдалеке раздаётся скрипучий визг. Он такой громкий и пугающий, что сердце, почувствовав опасность, устремляется в низ живота и с грохотом падает, отдавая телу резкие, бессвязные команды. Парень вздрагивает, подпрыгивает на месте, хватается за грудь, где оно было ещё секунду назад. Его зелёные глаза округляются, зрачки сужаются и истерично мечутся в поисках опасности. Это человек? Вепрь? Медведь? Всё вместе? Страх-то какой! Тряска усиливается, руки по инерции тянутся к краю футболки и жадно мнут её. Гул нарастает. Он чувствует, как заледенели ладони, когда они касаются низа живота под приподнятой футболкой, чувствует выступившую влагу, когда они по уже привычному маршруту несутся выше – к волосам и коже головы. Цепкой хваткой пальцы врезаются в целые пряди, хватают их, тянут, выдёргивают. Он вздрагивает уже, наверное, в сотый раз. Он не считал. Если бы считал было бы хуже. Когда на глаза попадаются спутавшиеся в зажатых пальцах пшеничные волосы, он зажмуривается и заставляет себя глубоко вдохнуть и медленно выпустить воздух из лёгких. — Это был чёртов самолёт, придурок, — говорит он себе. — Лишь маленький, заурядный, самый обычный, ебучий САМОЛЁТ. Перед глазами – лишь опущенные веки, ладони щекочут собственные вырванные волосы, сердце больно отстукивает по рёбрам, но постепенно возвращается на место. Твик представляет, как закуривает сигарету и старается имитировать своё дыхание в этот момент. Глубокий вдох и медленный размеренный выдох. Он почти чувствует запах табака и смолы. Лениво, нехотя липкая тревога отступает, а видения воображения тают, оставляя лишь всполохи под закрытыми векам и он, наконец, открывает глаза. В самом краешке замызганного панорамного окна постепенно уменьшается фигурка самолёта. Отсюда он напоминает те маленькие чудеса бумажной авиации, что он делал на уроках в младшей школе – разве что его творения не имели турбин и не взлетали с таким оглушительным рёвом. Вспомнив недавний приступ тревоги, Твик поёжился и приблизился к стеклу. Сумерки поглотили пейзаж, но тут и там, россыпью выглядывали заснеженные верхушки сосен, елей и других хвойных, названий которых он не помнил. Вроде пихта? Прямо перед аэропортом высилось огромное дерево, чьи иголки выглядели игрушечными на фоне остальных – казались мягкими и податливыми. Ему захотелось прикоснуться к ним, но стекло в зале ожидания не внушало доверия. Была вероятность, что протирали его в последний раз, задолго до того, как Твик покинул Южный парк. Блондин боязно отступил и скривился, представив количество микробов и грязи, что скопилась на этом окне за последние 4 года. Середина весны никак не сказалась на Южном парке – вездесущие снежные шапки на деревьях и поросль снега на подъездной естественное тому доказательство. Чикаго другой. В парках вовсю расцветает жизнь, повсюду снуют белки, подкармливаемые сердобольными прохожими, в сводах подземок среди металлических прутьев и осыпавшегося бетона уже свили гнезда первые птицы, даже колья льда, сковавшего Мичиган, поддались оттепели и стали рассыпаться. Люди уже сменили пальто и термобелье на свободные джинсы и футболки, подставляя лица ласковому солнцу. Здесь же весна приходила постепенно и неторопливо, если вообще приходила. Твик улыбнулся про себя. Хорошо, что он был к этому готов. В его чемодане найдётся всё: джинсы и рубашки на время отпуска — в которых он прогуливался по теплым улочкам пригорода Чикаго, пара комплектов тёплых вещей, аптечка со всевозможными лекарствами, несколько клубков проводов разной степени спутанности, всевозможные тюбики с предметами личной гигиены, блокноты с ручками и карандашами, пара костюмов для театральных образов, набор для выживания в лесу... стоп, он взял с собой свисток-компас?.. Было странно возвращаться сюда. Здесь даже воздух был заряжен историей. ЕГО историей. И Твик чувствовал, как над ним нависла огромная волна воспоминаний, готовая смыть потоком ностальгии как его самого, так и выстроенное таким трудом спокойствие. «Я не готов. Я знал, что так и будет. Я не готов» — проносится в голове, а разрозненные картинки уже вихрятся, иллюстрируя его мысли. Твик обхватывает себя руками и в попытке остановить водоворот образов. Он трясёт головой так, что она начинается кружится. Перед глазами вспыхивают фейерверки, а к горлу подступают сэндвичи с рыбой, которые он ел во время перелёта. Это не помогает. Твику кажется, что его руки – это не его руки. Он видит дурацкую синюю шапку и спутанные волосы, цвета ночного неба, выбивающиеся из-под неё. Видит синие завязки, которые всегда игнорируется и болтаются без дела. Чувствует ворсинки ткани на своих пальцах. Губы беззвучно произносят детский подкол: «Они так похожи на косички! Ты как девчонка с ними!». Его ослепляет знакомая улыбка, от которой каждую клеточку тела обволакивает приятное тепло. На долю секунды Твик ныряет в это тепло с головой. Он воображает себя маленькой звёздочкой из пачки с хлопьями, которая плавает в разогретом молоке. Растекается, растворяется и становится единым целым с этим чувством. Но молоко сворачивается, ребра зажимают сердце в тиски, в горле встаёт ком, от которого тяжело дышать, тело становится тяжелее того самолёта, разрезавшего край оконной рамы. Но Твик не взлетит. Он это знает. — Детка? Ты в порядке? Блондин не сразу понимает, что пушистый золотой помпон за его спиной – это его собственные волосы, отражённые в грязном стекле и, с надеждой, оборачивается. Твик с трудом подавляет разочарование, не допуская, чтобы оно отпечаталось на его лице. Это не Крейг Такер. — Привет, малыш. Да, всё в порядке, — выдавив улыбку, отвечает он своему парню, держащему в руках бумажный стаканчик с кофе.