***
26 апреля 2025 г., 13:50
Это сейчас из каждого утюга — Евгений Талисов, создатель хекстека. Премии, приёмы на высшем уровне, амбициозные идеи. Вот он, красавец, в чёрном костюме-тройке (ах!), на обложке журнала, на первой полосе газеты, на ток-шоу. Какие у вас планы? Что бы вы посоветовали молодым изобретателям? Каково вам чувствовать, что вы совершили революцию? Слова, слова, слова.
А как всё началось — вот это я вам сейчас расскажу. А ещё расскажу кое-что, о чём в газетах не напишут.
***
Женька Талисов — студент талантливый. Диплом бакалавриата с отличием, публикации в международных журналах, да у него Хирш больше моего, я сам видел. К тому же, у нас и так выросло количество отчислений, а это влияет на показатели эффективности! Опять девятнадцать миллионов возвращать государству?! Да на них ректор уже машину новую купил. И микроскоп в лабораторию генетики на сдачу. Подумаешь, взрыв в комнате общаги… Вернее, не «подумаешь», дело серьёзное, нарушение внутреннего распорядка, но не бомбу же взорвал, а во время опытов что-то закоротило. Опыты на территории общежития запрещены? Запрещены. Но где ему их ставить? Весь день то учёба, то студактив, а лаборатории в восемь вечера закрыты, и ключи студентам не выдают. Мы, можно сказать, сами толкаем студентов на преступление! А должны поддерживать во всех начинаниях. Это всё на заседании кафедры говорю я. Коллеги слушают, кивают, кивают и слушают. И тут заведующий кафедрой, Хеймердингер С.Б., д.т.н., профессор, мне заявляет — вот ты, Витя, над ним и возьмёшь шефство. А чего сразу я?! Свести отчёт по кафедре — Витя. Инвентаризация — Витя. Собрать подписи в журналах по технике безопасности — Витя. Теперь и шефство над долбоёбами, ой, юными талантами — Витя. А зарплату вспомогательному персоналу три года не индексировали!..***
Возмущения мои — чистое кокетство и бездарная попытка выбить премию. Хеймердингер это знает. Дело в том, что у нас с Талисовым одна сфера исследований. Темы разные, но я вижу в нашем сотрудничестве огромный научный потенциал. А ещё я вижу — предвижу, если угодно — что это сотрудничество измотает меня так, что я десять раз пожалею о своей адвокатской роли в деле Талисова.***
В социальных сетях он Джейс Талис. Выпендрёжник. Не то чтобы я специально искал, просто случайно попалось. Несколько свежих постов подряд: вот он с каким-то балбесами курит кальян, вот он в объективе профессионального фотографа на открытии нового клуба, вот селфи в салоне автомобиля, вот фотография из раздевалки фитнес-центра… мама дорогая. Спасибо, только по пояс. Насколько я его поддерживаю и даже восхищаюсь им — настолько же он меня и бесит. Всю жизнь я жил под девизом «а зато я умный». Ну и что, что я калека. Ну и что, что я из бедной семьи. Ну и что, что меня в очередной раз побили хулиганы. Ну и что, что со мной никто не дружит. Ну и что… А зато я умный. Но Талисов — он не «зато». Он — «и». Он умный — и красивый. Он умный — и душа компании. Он умный — и умеет веселиться. Он умный — и… нет, вы видели это фото из раздевалки?! У него медовые глаза, прекрасно очерченные губы, густые брови, кожа с нежным бронзовым оттенком, великолепная осанка и разворот плеч, и… и ещё он умный. А ещё у него какая-то покровительница в администрации города и девушка в молодёжном парламенте, но об этом мы, пожалуй, слишком громко говорить не будем. Как и о том, что я от него глаз отвести не могу.***
Я хромаю. С детства. Это, конечно, не потому, что мой отец всю жизнь, довольно недолгую, вкалывал в шахтах. И не потому, что мать на химзаводе в беременность работала. И даже не потому, что всё детство я пускал заводные кораблики по местной речке-вонючке, куда тот химзавод сливал отходы. Так бывает. Никто и никогда не признает вслух, что сделала с жителями Зауновки экологическая обстановка и Пилтоверск, даже они сами. Что ты выдумал, вон, такой-то ликвидатором на Пилтоверской АЭС был (ещё одна история, о которой вам не расскажут), так у него пятеро, все здоровенькие, все в ОПГ, только второй сидит сейчас. Врачи говорят — будь в Зауновке доступная реабилитация… Но не было. Так я и остался хромым, вооружённым тростью в хорошие дни, костылём в плохие, и закованным в ортопедический корсет. Я рос, хромота росла вместе со мной. Я повзрослел — а она решила в своём развитии не останавливаться. Хоть кто-то из нас по-настоящему прогрессирует, а не бьётся десять лет над одной безумной задачкой. Я это рассказываю не для того, чтобы меня жалели. Не поймите меня неправильно. Пенсии по инвалидности как раз хватает, чтобы снять комнату недалеко от университета, в хорошем районе. Сосед из своей выходит только в туалет, воды попить и встретить курьера с готовой едой, ещё и со мной поделиться не прочь. Так что не такая уж плохая у меня жизнь, а по меркам Зауновки я вообще шикую, грех жаловаться. О своём здоровье я рассказал только затем, чтобы объяснить тот случай с лестницей. В нашем корпусе нет ни лифтов, ни эскалаторов. Он был построен ещё в те времена, когда инвалидам полагалось сидеть по домам и не портить красивые виды улиц здоровым людям. Физикам, очевидно, надлежит выглядеть как на огромной мозаике, раскинувшейся над входом, называется «Торжество науки» (считается, что над эскизами работали братья Жарские, но ни один исследователь их творчества этого не упоминал). Учёных на ней не отличишь от рабочих с молотами и атлантов, держащих небеса. И все они похожи на Талисова… Эх. Вы и на старых фотографиях Пилтоверска не увидите людей ни с костылями, ни на колясках. Ах, как при нынешней экологии пошатнулось здоровье населения! Мы, учёные, называем это «проблемой выборки» — если нездоровое население носа на улицу не кажет, то догадаться о его существовании трудно. Сейчас, правда, тоже можно услышать шепотки за спиной. За моей, например. Но, как вы помните, я из Зауновки, я не только калека, но и понаехал тут — и плевать, кому я виды порчу. Пейте свой лавандовый раф, не отвлекайтесь. Я на работу иду. А на работу я иду не только по прекрасной тротуарной плитке (она до сих пор меня поражает после дорог на родине), но и по этой лестнице. Ступени у неё узкие, гладкие и скользкие. Всякий раз, когда я переношу вес тела на трость или костыль, потому что больная нога — сомнительная опора, я молюсь, хотя в бога не верю. Это происходит ежедневно вот уже пятнадцать лет. Я всегда встаю очень рано, чтобы не мешаться под ногами у студентов, спешащих на пары. И всегда обходилось без эксцессов. Но в этот раз краем глаза я вижу, что в двери университета входит Женя Талисов, а мне совершенно не хочется тащиться по лестнице, как увечная черепаха, у него на глазах! Это на посторонних мне пофиг, а на то, что Талисов будет стоять и глядеть на мои жалкие трепыхания, мне не пофиг почему-то. И вот, разволновавшись, что Женька на меня смотрит, я допускаю дурацкий промах. Я просто ставлю трость мимо ступеньки и лечу вниз с самого верха. Испугаться я не успеваю, но в глазах у меня темнеет от боли. — Ты как? Тебе в травму надо! Во-первых, вы, хочется сказать мне, но не получается, потому что ОЧЕНЬ больно. Женька суетится вокруг, задаёт уйму вопросов, а я лежу и думаю, что медпункт открывается в девять, а сейчас восемь пятнадцать, а значит, ещё сорок пять минут, прежде, чем я выклянчу какую-нибудь таблетку, мне придётся страдать от боли. А если я буду страдать от боли, я не смогу подготовить отчёт о проделанной работе, а значит, придётся задержаться в лаборатории, и… Впрочем, куда мне спешить? — Отстань, — говорю я, но почему-то конечности слушаются меня хуже, чем обычно. — Нет, ты на меня опирайся, — говорит Женька и просто закидывает мою безвольную руку себе на плечи. И обнимает меня за талию, так, что между нами совершенно не остаётся пространства. Я хочу спихнуть его руку, чтобы он не нащупал под пиджаком, жилетом и рубашкой ортопедический корсет, но ничего не делаю. Интересно, когда нащупает, захочет посмотреть? — Ты такой тощий, может, я тебя понесу? — предлагает Женька. — Я в зале веса вдвое больше под… — Ерунда. В медпункте мне дают обезболивающее, которое не действует, щупают холодными руками (с детства это ненавижу) и говорят, что у меня просто ушиб. Я вспоминаю, как мы поднимались по лестнице, тесно прижавшись друг к другу, и думаю — ушиб всего Виктора. Если б в Зауновке не закрылся химико-технологический колледж, я бы туда и пошёл — он одноэтажный. Но пятнадцать лет назад мысль о колледже внушала мне отвращение. «Если б в Зауновке не…» — так звучит история моей жизни. Наверное, там, на лестнице, я и понял, что работать с Женькой мне будет очень тяжело. Но с тех пор каждый раз, когда он врывался в лабораторию со стаканчиком кофе, раскрасневшийся от бега по лестнице — уф, чуть не опоздал — я чувствовал, что этот день дан мне для счастья. Хотя бы этот день.***
Мел (произносить через э) по паспорту… Нет, не угадали. Нет, опять не угадали. Мелюзина. Хоть в чём-то мне повезло — мои родители психически сохранные люди. Ну, насколько это возможно в Зауновке. Не знаю, как бы я жил с именем Мелюзина. Талисов и Мелюзина целуются на подоконнике в лаборатории, поэтому я, совершенно равнодушный к этому факту, сижу на другом подоконнике, у запасного выхода, и смотрю, как у мусорных баков чайка отбивает у ворон кусок хлеба. Не весь Пилтоверск — высотки с цветными витражами.***
Вообще-то Мел помогает нам искать финансирование. Связи у неё обширные. Язык у неё хорошо подвешен. Она умная, очень умная. И она председатель молодёжного парламента администрации Пилтоверска. — Вот единственный подходящий вариант, и по возрасту проходите — до тридцати, — говорит Мэл, прошерстив с полсотни предложений. — Мне тридцать три. Талисов внимательно смотрит на меня и говорит: — Херасе. Да, я тоже удивлён, что дожил до таких лет. И мы заполняем заявку, указав в разработчиках только Женьку, чтобы вписаться в требования. Грант мы, что удивительно, выигрываем, и с этого момента везде и всюду будет фигурировать только его имя. На фото — только его лицо. И правильно, он красавчик, а доверие к технологии тем выше, чем приятнее люди, которые её представляют. Не сказать, что я урод, у меня аватарку в социальных сетях полайкали целых три человека. Талисов (ой!), мой школьный учитель биологии и профессор Хеймердингер. Достойный результат. Есть другие причины. Всегда есть эти ДРУГИЕ ПРИЧИНЫ.***
Но вот технологии так и нет. Я пишу отчёты грантодателям, извращаясь в формулировках, подходят сроки, а воз и ныне там. Я прихожу домой всё позже, а потом уже и не прихожу. — Девушку завёл? — спрашивает сосед, когда я всё-таки являюсь помыться. — Нет. — А… — понимающе тянет он. — Я таких не осуждаю, если что. Природа! Природе срать, что мы ничего не добились. Вы ничего не знаете о том, как был создан хекстек. Вернее, половину вы знаете со слов Талисова, а эти слова написала Мел; половину достроило ваше бурное воображение, вскормленное фантастическими фильмами и книгами. Никакого синего пламени, искр и фейерверков. Все, что нам нужно — чтобы пришли в движение лопасти крошечной мельницы, подключённой к генератору. Этих мельниц я собрал штук двести. Виктор — руки-паяльник. Пара секунд этого движения — и мы будем независимы от углеводородов. Пусть лишь на пару секунд. Независимы от углеводородов и зависимы от синих кристаллов. Чтобы понять, как преобразовать этот вид энергии, мы должны выяснить, почему не работает ничего из того, что мы уже сделали. Я знаю, как работает паровой двигатель. Я знаю, как работает двигатель внутреннего сгорания. Я знаю, как работает ядерный реактор. Я не знаю, почему не работает эта блядская хуйня. Я пью десятую чашку кофе, но меня вырубает. Я почти готов признать, что мы всё просрали. Я не знаю, сплю я или бодрствую в тот момент, когда опытный образец номер двести десять, размером с мою ладонь, вздрагивает. Щелчок. Поворот. Щелчок. Мне кажется, у меня галлюцинации. Я кое-как поднимаюсь на ноги. Получилось, говорит Женька. На грант подадимся, говорит Женька, от Пилтовмолодёжи. В студенческой газете про нас напишут, говорит Женька. Грамоту мэр города выдаст! А я стою, как дерево, и понимаю только одно: Женька меня обнимает, и щёки у меня горят. Я не могу рассказать, «как работает эта хуйня» и что я сделал, чтобы она работала. И даже не потому, что сам не вполне понимаю. Технология засекречена, и так решил не я. Может быть, это и правильно — я всё-таки использовал женькины материалы. Но…***
Я не пью алкоголь и на дух не переношу пьяных. В Зауновке пьют, как в любом депрессивном регионе — зло, отчаянно, с полной самоотдачей. Не пьёшь? Что, самый умный? Я не самый умный. Оказалось, я тупой, как валенок. Я не иду праздновать наш успех. Собираются у Мелюзины. У неё своя четырехкомнатная квартира в одной из высоток на набережной, в той, где над парадным входом витражное окно с розой. Пятая комната не считается — там гардеробная и неудобно трахаться (господи, зачем я это знаю). Женька меня зовёт отмечать, я обещаю, что приду позже, а пока — отчёты… но весь вечер вместо отчётов я сижу и думаю — а чего я не пошёл? Ну, это же и мой успех. Наш. Но я никогда не был на вечеринках. И не люблю посторонних. Я теряю счёт времени. Работа окончена, отчёт распечатан, останется собрать подписи. На часах четыре утра. Я встаю со стула, тру уставшие глаза и мне становится до слез обидно — ну, какого хрена? Почему я не позволил себе пойти повеселиться, напридумывал отговорок?! Съели бы они меня, что ли?.. Может, ещё не разошлись? Идти недалеко, но иду я с трудом. Затёкшая нога ведёт себя отвратительно. Я сталкиваюсь с Женькой на пустой, забросанной розовыми отсветами солнца набережной; он один — я думал, он останется с Мелюзиной. — Долго ты… — Я медленно хожу. — А я ждал… ждал тебя… Взгляд у Талисова мутный и мечтательный. Ветер треплет ему волосы, как хотел бы и я. Но нельзя, и я смотрю, как Женька… Как Женька протягивает ко мне руки, осторожно берёт мое лицо ладонями и говорит: — Какой же ты красивый, Вить! Была бы у тебя девушка — я сошёл бы с ума от ревности! — Что это ты придумал… — бормочу я, и язык не слушается. Не слушается он и тогда, когда Женька пихает свой язык мне в рот. Мы целуемся, стоя на набережной, от Талисова пахнет алкоголем, а я, словно и сам во хмелю, думаю о том, как долго я хотел, чтобы Женька поправлял мне шарф, поддерживал под руку, обнимал за плечи, целовал украдкой. В голове у меня вспыхивают, один за другим, один за другим, какие-то дурацкие сюжеты. Откуда я это взял? Я терпеть не могу мелодрамы. Талисов прижимается губами к моим губам, не даёт отстраниться. Но он пьяный и завтра обо всём забудет — или, хуже того, будет помнить как нечто постыдное и ему не свойственное, отводить глаза. А ещё хуже — если начнутся все эти объяснения… Вить, ты не подумай, я ничего такого… Я и не думаю, но, пока можно, кладу руку ему на грудь. Он забирается пальцами мне в волосы, и по затылку, по шее бегут мурашки. Трость со стуком падает на брусчатку. Я не умею целоваться, я никогда этого не делал, но мне хочется, чтобы это продолжалось, даже если — неловко и неуклюже. Я в ужасе. Я в восторге. Я тоже совершенно пьян — этим человеком. Потом Талисов, естественно, блюет, перегнувшись через перила моста, а я, естественно, понимаю, что он просто перепил… Но мне обидно, что это происходит после поцелуев со мной. И, пока он отправляет в реку недопереваренные закуски с фуршета, я ухожу. Наутро Талисов (синяки под глазами, початая бутылка минералки на столе) с Мел сидят в лабе и обсуждают презентацию проекта для потенциальных инвесторов. Мел улыбается и чмокает его в щёку, когда он выдаёт поразительно свежую (нет) идею, что нужно сконструировать какой-нибудь бесполезный, но забавный рабочий прототип для демонстрации. Я говорю, что нужно сделать полноценное научное шоу, но меня, конечно, никто не чмокает, потому что вряд ли помнит вчерашнее. Мне не больно.***
У нас есть маленькие осколки кристаллов из женькиной лаборатории в общаге. Они слабенькие, и мы используем — в основном я — их для тестов. Можете считать меня вивисектором, садистом и мудаком (чего ждать от человека оттуда, правда?), но я провожу опыты на животных. На мыши. Одной. С культей вместо задней лапы — кто-то откусил. Хекстек-протез не требует сложной электронной начинки, он сам интегрируется в нервную систему — правда, неясно, какое оказывает влияние, а мышь не может мне рассказать. Для людей, не знающих физики, мир полон магии, но я физик, а хекстек… и есть магия. У меня нет объяснений, вот что меня пугает. Мы беспечно играем с чем-то необъяснимым. Но, кажется, мышь довольна, я тоже, Женька, неожиданно заявившийся в лабу (он бывает здесь всё реже), в восторге. — Я не уверен, что это перспективно, — говорю я, поглаживая мышь по спинке. Чувствую себя так, будто Женька увидел меня голым. Хотя, наверное, это бы привело его в большее замешательство, чем меня. — Но у него есть и медицинский потенциал! — Женька разве что в ладоши не хлопает. — Я тут подумал… может, хекстек поможет с твоей ногой? — А что не так с моей ногой? — спрашиваю я и почему-то ещё сильнее нервничаю. Талисов тоже смущается. — Ну… — говорит он, — она же… ты же… — Калека? — вежливым тоном подсказываю я. — Я не то хотел сказать! Просто… тебе же сложно… можно сделать экзоскелет… ортез… или даже протез сустава, чтобы… — Иди нахер, — вырывается у меня прежде, чем я понимаю, что чувствую. Хотел бы я ничего не чувствовать, Женя. Особенно к тебе. Я не идиот, а веду себя именно так. Я прекрасно понимаю, что это адски дорогая технология. Что, когда мы выйдем на рынок, мне самому это протезирование будет не по карману. Что я готов отдать хоть обе ноги только для того, чтобы получить рабочий прототип. Я готов быть всеми подопытными кроликами, крысами, собаками и морскими свинками, лишь бы это сработало, и хекстек стал революционной медицинской технологией. Но… Но я сейчас завою от обиды, и Талисов будет считать меня истериком, потому что я не смогу ему объяснить. — Вить, прости, — говорит Талисов, почему-то меня обнимает и утыкается носом мне между шеей и плечом; я задыхаюсь уже от другого чувства, которое презираю не меньше, чем свою уязвимость. — Я не знаю, что я сказал не так, но тебе виднее. Прости. Я просто очень хочу помочь и не знаю, чем. Нет сил смотреть, как ты страдаешь… — Вот это-то в вас и дерьмово. Видите в нас только страдальцев. — В ком — в нас? — В... нездоровых. — Мне сломать себе ногу, чтобы тебя понять? — Ты лучше мозги себе от… — начинаю я, и вдруг воздух будто застывает в лёгких, а потом меня ждёт несколько минут изматывающего кашля. У этого тоже есть причины — всё те же, которые соверше-е-енно не связаны с моей искалеченной ногой. Хваленые пилтоверские врачи разводят руками, советуют переехать на юг и таблетки, подавляющие кашлевой рефлекс. В груди жжёт, в горле пересохло, мне кажется, что лёгкие, пузырясь, вываливаются изо рта. И самое мерзкое — всё это на глазах у Талисова, а в глазах у него ужас. Я думаю, что, если умру, глядя на перепуганного Талисова — это будет достойная смерть. — Вить… — он снова тянется обнять меня, но это уже невыносимо. — Нормально, — сиплю я в ответ. Я ненавижу себя за то, что я калека. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Нужно было просто родиться в другом месте, правда? Мышь, сволочь, сбежала, и её судьба мне неизвестна. Так что где-то в Пилтоверске бегает мышь с хекстек-протезом за бешеные деньги. Просто знайте.***
Профессор Хеймердингер говорит мне, что настоящие герои всегда в тени, но меня это не успокаивает. Я думаю о том, чего хочу на самом деле. Приносить людям пользу? Изменить мир? Висеть на доске почёта — «Знаменитые уроженцы Зауновки»? Мелькать на телевидении? Раздавать интервью? Быть вхожим на вечеринки олигархов? А может, я убедил себя в том, что публичность и вечеринки мне не подходят, чтобы не расстраиваться оттого, что меня и не зовут? Чтобы не обнаружить случайно, что мое присутствие нежеланно, что я нежеланен?.. Чем больше Женька проводит время вне лаборатории, наводя полезные связи, тем дольше в ней засиживаюсь я. Уже без особого смысла — мы ждём заказов на опытные образцы, ждём финансирования, интереса к хекстеку крупных промышленных предприятий. Нетворкинг, реклама, продвижение — стезя Талисова. А что делать мне?.. Однажды, в десятом часу вечера, когда я сижу над чертежами, он приходит без предупреждения, окутанный запахом резкого женского парфюма, и в ответ на моё мрачное приветствие целует меня в макушку. Я посылаю его нахер. Мне не нравится, что я реагирую всё острее и болезненнее на обыденные вещи, которых, может, другие люди и не замечают. — И чего ты тут сидишь, — не отстаёт от меня Женька. — Поехали завтра вечером к Кирамманам? У них туса для своих. Мы были в ссоре, но теперь они… — А какой повод? — Ну, Катьку ж повысили. Я знаю Катю Кирамман, и мне не нравится то, что я знаю. Наверное, я отношусь к людям так же, как они ко мне и моим землякам. Маргиналы есть маргиналы. Силовики есть силовики. Так ведь — homo sum, humani nihil a me alienum puto; моё топливо — ресентимент, а не голубые кристаллы. — Я не «свои». — Ну, зачем ты так? Мы с тобой столько… Талисов умеет делать эдакий щенячий взгляд, но я непреклонен. — Или заткнись, или проваливай. Ты мне мешаешь. — Батюшки, — смеётся он. — Какие мы строгие. Я почему-то ухмыляюсь в ответ и слышу: — Вот почаще бы ты улыбался! Люблю твою улыбку. Что… что он сказал?..***
Толпа наводняет площадь — даже городские праздники, кажется, не пользуются такой популярностью. Я не могу понять, что происходит. Мне приходится сделать крюк — пробраться сквозь толпу на костылях (сегодня плохой день) невозможно. Вход на площадь огорожен, улицы перекрыты. Митинг санкционирован. Среди миротворцев, дежурящих на подходе к площади, я замечаю Катю Кирамман. Мы не разговаривали со времён… кажется, мы никогда не разговаривали, но она меня знает; мы здороваемся, я спрашиваю, что происходит. — Люди не хотят видеть детей из Зауновки в наших школах, — чеканит Катя. — По многим причинам. Даже в отдельных классах. — А как они оказались в местных школах? — Последнюю зауновскую закрыли. Катя не будет пускаться в объяснения, я не буду её расспрашивать. Я знал, что так будет; даже я учился в классе, где во время дождя вода капала на головы, парты и тетрадки, размывала буквы и значки. За прошедшие годы вряд ли стало лучше. Однако все эти годы я ни минуты не думал, что так будет. Но, может быть, я ещё могу что-то сделать?***
Женька немного удивлён, что я изъявил желание пойти с ним на заседание в администрацию, но бережно поддерживает меня под руку, пока мы идём по мраморной лестнице. Заседание длится долго, очень долго; я почти не слушаю, обводя пальцем цветные блики витражных окон на столе из чёрного дерева. И, когда заходит разговор о наших планах, о том, как мы намерены распорядиться средствами, полученными от использования хекстек-технологии, я говорю — в Зауновке закрыли школу, и мы могли бы… И разверзся ад. Я плохо помню, о чём меня спрашивали и как я отвечал. Я, конечно, много раз прокручивал всё в голове, сам себе приводил контраргументы и разбивал их в пух и прах. Но даже я оказался не готов к тому дерьму, которым они меня окатили. Вкратце всё было так. — Не помню, чтобы зау… зауновчане?.. — Зауниты. — Очень странно звучит. Не помню, чтобы они вообще боролись за школы. Наши граждане отстаивают свои права вместо того, чтобы сидеть по углам и жаловаться на жизнь. — Но если они будут митинговать, вы введёте войска! — возражаю я. — Молодой человек, вы знаете значение слова «борьба»? — А вы знаете значение слова «миротворцы»?! — Они и наше предложение отдать детей в местные школы отвергли. Так ли им нужно образование, если потом они всё равно сбиваются в банды или спиваются? — Я же не сбился в банду. — Вы из этих?.. — спрашивают меня таким тоном, будто я только что признался, что на самом деле я опарыш. — Я из этих и я очень заинтересован в том, чтобы моя разработка… — Ваша разработка? — Но ведь я… Точно. Они ведь не знают, кто я. Везде упоминается только Женькино имя. — Виктор — мой партнёр, — неуверенно, но всё же встревает Талисов. — Мы создали хекстек вместе. А, думаю я, так ты говорить умеешь. — Ну, если он ассистировал вам, это ещё не дает ему права вмешиваться в ход заседания. — Но я… — Молодой человек, если вы не прекратите, мы вызовем охрану. — Мне проще уйти, чем прекратить, — говорю я, не соображая, что это одно и то же.***
— Виктор, твою мать, ты ещё и куришь в твоём состоянии?! Полным именем Женька называет меня редко. С чего бы теперь… — А не всё равно? — огрызаюсь я. Выходит так, будто я спрашиваю, не всё ли равно ему. На деле — мне. Это не лечится, одна сигарета не сделает хуже. Даже если она четвёртая. В лаборатории дымно, и Женька, ругаясь, открывает окно. Мне тоже очень хочется поругаться. — Слушай… ты зря это… мы бы обошлись без этого обсуждения, что-нибудь придумали… неофициально. — А нам бы позволили сделать что-то неофициально? — А мы будем спрашивать? — ухмыляется Женька. Дурак, он ещё не знает, что можно, а что нельзя. — Как там потом… всё было… — мне стыдно сказать, что я хочу знать, какими словами меня обсуждали за спиной. — Улеглось. Мел сказала, что ты действительно много работал… Ну, такой ты человек, всё принимаешь близко к сердцу. Но… этого не покажут в новостях… короче, час назад миротворцы обезвредили двоих чуваков из Зауновки на подступах к администрации. Взрывное устройство и самопальный огнестрел. И, видимо, они не единственные. В центре всё оцеплено, никого не выпускают, досмотры на каждом шагу… Еле добрался сюда. Так что, прости, но улучшить имидж Зауновки не получится. Их и так все боятся. — А меня ты боишься? — Ну, ты не такой… — А ты мне ногу почини. Может, я ещё хуже. — Блин, Вить… Я не плакал, наверное, тридцать лет. Отучился в детстве — а иначе было нельзя — и потом не мог вспомнить, как это делается. Где-то на пятый год жизни в Пилтоверске я пошёл к психологу в надежде, что можно что-то исправить. ПОЧИНИТЬ. Ну, и это было популярно в той среде, которой я хотел принадлежать. Мне сказали, что у меня проблема с выражением эмоций. Я думал, что проблема в самих эмоциях, и мы разошлись, крайне недовольные друг другом. Я не плакал тридцать лет и теперь не могу, но вечером того же дня, видимо, издаю, уткнувшись лицом в подушку в своей комнате, такие звуки, что сосед стучит в мою дверь, открывает сам, смотрит на меня внимательно и ставит на мой стол тарелку с тремя кусками пиццы. Он местный. Я с ним почти не разговариваю. Он не знает, что в знак поддержки мы делимся едой, потому что это самое ценное. Но иногда не нужно знать.***
Если подумать, то к Женьке я несправедлив. Всю неделю после того случая он смотрит на меня щенячьими глазами, носит мне чай с булочками, как секретарша из старого кино, и спрашивает, не холодно ли мне. Мне холодно. Я выбираюсь из лаборатории всё чаще. Езжу в Зауновку. Ситуация, по словам моего бывшего учителя биологии, ещё хуже, чем я предполагал. Транспорт не организован. В интернате нет мест. Детей, добравшихся до школ Пилтоверска, травят — но большая их часть и не покидает Зауновку. И, может быть, не покинет никогда. После очередной моей вылазки на мосту меня досматривают. Не меня одного — я стою в очереди, состоящей в основном из мужчин и женщин, которые работают вахтовым методом в Пилтоверске. Они тоже живут в кошмарных условиях, но они взрослые. У них бесстрастные, окаменевшие лица. Мне тяжело так долго стоять. У рамки металлодетектора миротворец требует сдать трость (я думал, день выдастся не таким уж плохим). Я объясняю, что не смогу сделать и шагу без неё. После короткой перепалки её просто вырывают из моих рук. Всё правильно, если выбить опору у хромого и толкнуть его на чугунную ограду моста, это очень хорошо скажется на общественной безопасности. — Этот человек работает в университете, пропустите его! — прорывается в шуме знакомый голос. — Этот человек пытался пронести оружие на территорию города. — Это трость! — Откуда мы знаем, что это не оружие, замаскированное под трость? — Вить, покажи им универский пропуск! Пропуск. Я с трудом нахожу его в кармане пиджака, Женька выхватывает его у меня и сует под нос миротворцу, но нас всё равно не пропускают, пока не приезжает Катя и не матерится на младшего по званию семнадцать минут. Эффективное управление, ничего не скажешь. Всё это время Талисов сидит со мной на земле и обнимает, но я не в том настроении, чтобы обрадоваться.***
Женька распекает меня за трату времени, за риск, за всё, на что мне совершенно плевать. Во мне закипает гнев, праведный гнев. Все наши прежние разговоры, все планы, все обсуждения разбиваются об одно: мы друг друга не понимаем. — Но ты говорил, что мы можем изменить мир! — беспомощно бросаю я. — Я от своих слов не отказываюсь. — Так давай начнем! Начнем с Зауновки! Талисов брезгливо морщится. Ему это не идёт. — Вить, да хватит, что ты держишься за эту Зауновку? Живи дальше. Ты можешь ехать куда захочешь! Жить у моря, на островах… Разберёмся с делами и поедем с тобой путешествовать. Что ты без конца думаешь об этих оборванцах, которые тебя за человека не считали, пока ты не уехал — у тебя Стокгольмский синдром? Ты вырвался оттуда, ты смог. Но ты тащишь за собой этот груз… Ну, подумай ты, наконец, о себе. О своём здоровье… — Я не могу думать только о себе, когда стольким людям плохо, а я могу им помочь. Ты не представляешь, сколько я видел дерьма. Но там люди, Жень, такие же живые люди, как ты и я, и прогресс заключается в том, чтобы… — Больно нужен твоей Зауновке прогресс! Какие люди, блин? Там сплошные маргиналы. Грязь, вонь… как в таком месте можно жить? Я считаю, если люди довели свой город до такого состояния, не нужно снимать с них ответственность, и… — Они довели?! Так мы и поругались. Так трещина в наших отношениях — рабочих, я имею в виду — превратилась в пропасть. Я даже был рад. Теперь у меня не было дурацких мыслей о том, как мы с Женькой проведём всю отмеренную мне жизнь плечом к плечу над чертежами и прототипами. Эти непрожитые дни нужно было вырвать из календаря. Нет, из сердца.***
Я был бы рад рассказать вам такую историю: я присвоил себе хекстек — случайно или намеренно, сюжет выбирайте сами, познал высшую истину, отправился избавлять мир от страданий и творить добро (или хотя бы справедливость). Построил рай на отдельно взятом клочке земли, и у меня перестала болеть грёбаная нога. Но жизнь не сказка. Моя, по крайней мере. Талисов заключил договор с Минобороны, не спросив меня, технология вместо того, чтобы «принадлежать людям», была строжайше засекречена, а мы разругались снова, теперь уже всерьёз и надолго. Я в красках расписывал Талисову последствия — гонка вооружений, военные конфликты за места добычи кристаллов, шпионаж, кражи, полная недоступность технологий на базе хекстека простым людям, ведь это единственный способ избежать «утечки», и, в конце концов, мир, разрушенный этим оружием. Смерть, страдания, горе. Он сказал, что я паникер и во всём вижу негатив, а хекстек будет оружием сдерживания. Я орал — сдерживания чего? Аппетитов торговцев оружием? Но было поздно. Я тихо уволился и уехал в Зауновку — с тем самым честным намерением творить добро направо и налево. Только хекстека у меня не было. И денег. И сил. Поэтому, конечно, всё пошло не так. Стыдно сказать, но первое время я фантазировал, что Женька соскучится и поедет меня искать. А где меня искать, если не на родине? В голове у меня было полно романтической чепухи. Я воображал, как Талисов толкает мне речь в духе «вернись, я всё прощу», ну а я… ему гордо отказываю. Веду его посмотреть, где я играл в детстве, пускал кораблики, решал задачки из потёртого учебника для вузов, прятался от хулиганов. Вот парк, здесь когда-то была берёзовая аллея, но деревья тоже заболели и погибли. Вот школа, от которой и правда остались одни руины. Женька из моего воображения проникался и решал спасать Зауновку. Потом в своих мечтаниях я гордо, нехотя соглашался вернуться. Потом я соглашался униженно и бросался ему на шею в слезах (оставалось научиться плакать). Потом эти фантазии стали меня раздражать. Потом они исчезли, и я никак не мог снова воспроизвести в голове этот незамысловатый сюжет. В Зауновке, кажется, забыли закрыть Дом культуры, тот, что на площади, рядом с памятником основателя. Этот ДК ещё называют Дом шахтёра. На фасаде висит всё тот же выцветший лозунг, что в моём детстве — «Слава шахтёрскому труду» (сюда после закрытия шахт стекалось множество семей в надежде на новую жизнь). Возможно, никто не верит, что здесь есть культура, а наши отчёты просто уходят в никуда, становятся достоянием пустоты. Из пустоты нам шлют указания провести семнадцать мероприятий в год, половину из которых посвятить воспитанию патриотизма. Семнадцать нацело не делится, коллеги предлагают девять, я предлагаю не проводить вообще. Кому какая разница? Я живу далековато от ДК и по пути на работу бреду мимо заброшенного парка. Мама говорила, здесь когда-то было маленькое колесо обозрения. Теперь здесь нет никакой возможности заглянуть за горизонт. Однако я веду кружок прикладной физики и изобретательства так самоотверженно, как будто кто-то из этих детей действительно что-то изобретёт (желательно не взрывное устройство). Будто это всё ещё важно. Будто и во тьме расцветают цветы. Как там? Не влюбляйся, не пей вина и на лбу у себя высеки — жизнь тебе для того дана, чтобы ты посвятил её физике. По крайней мере, её остаток. Я единственный мужчина в коллективе, поэтому меня регулярно пытаются сосватать. Я, кажется, умираю, но зато — зато! — не пью. Завидный жених.***
Мои костыли валяются на земле. Женька сидит на расстоянии десяти сантиметров. Он стал таким взрослым, пока мы не виделись, отпустил небольшую бороду. Я могу положить ему голову на плечо и вдохнуть запах того мира, где не воняет ядовитыми выбросами. Конечно, я так делать не буду — мы не объяснились друг с другом, а теперь уже и не понадобится. Я кашляю, и Талисов, как прежде, с ужасом смотрит на меня. Я кашляю долго и даже рад этому — отсрочка неизбежно скучного разговора. Во рту у меня привкус крови. Я думаю о том, что, если б Женька снова меня поцеловал, он бы почувствовал, какова моя кровь на вкус. Но теперь он точно не захочет меня целовать. Даже пьяный. — Вить, тебе бы к врачу… — Знаю, не дурак. — Дурак, — возражает Талисов. — Иначе бы купался в деньгах и почёте. Ты довёл бы до конца эту историю с протезами, я знаю. Ты же всегда добивался своего. — Я теперь виноват, что хекстек используют в военных целях? Потому что я уехал? — Деньги-то тебе куда перевести? — перебивает он меня. — Какие деньги? Талисов рассказывает, как обогатился на сотрудничестве с оборонными предприятиями. Прежде я бы возмущался, ругался с ним. Теперь в моих ушах будто звучат крики чаек. Я знаю, что должен быть возмущён. Может быть, даже оскорблён. Но… мне приходится выбирать, на что тратить силы. И тратить их на эмоции — недозволительная роскошь. Он говорит, что половина дохода — моя. Мы же партнёры. Вспомнил, блин. — Сюда переводи, — я простираю руку в сторону здания школы. — Если восстановим, может, её откроют заново? — Я назвал тебя дураком, но я тобой восхищаюсь, Вить. Ты крутой, понимаешь? Настоящий подвижник. Я бы так не смог. Но… тебе нужно к врачу и… — Будет время — съезжу. Я вру. У меня уйма времени, только сейчас, а не в будущем. Просто я уже нагляделся на врачей, пока жил в Пилтоверске. Здешний фельдшер советует уезжать, и спорить с ним сложно. Он знает меня с рождения. Местные условия, конечно, сильно ухудшают моё состояние. Но зато — снова «зато»! — теперь я благословлен возможностью не планировать. У Зауновки нет будущего. У меня нет будущего. От невозможности хоть что-то в мире исправить это стало меня успокаивать. А Талисов живёт в полном разладе с реальностью. Жители Зауновки должны просто немножко постараться, и всё наладится. Министерство обороны не превратит надежду человечества в самое страшное оружие всех времён и народов. Меня можно спасти. — Вить, что привезти? Лекарства, продукты? — Краску в баллончиках. Талисов тупо моргает, глядя на меня. — Здесь всё такое серое, — объясняю я. — Дети любят разрисовывать стены. Так хоть немного веселее. — Привезу, — обещает Талисов. — И ты… давай-ка не мелочись. Я всё привезу, что скажешь. Учебники… книжки… — Фильмы мне запиши на диск. Для детей. Скажу, какие. — А чего не на дискету? — ой как смешно. — На дискету не влезет. — Вернись, а? Я… не могу без тебя работать. — Всё ты можешь, лентяй. Потом мы долго-долго молчим и почему-то оба смотрим туда, где было колесо обозрения, но Женька ничего о нём не знает, а я не застал. Я тоскую по нашему пустому трёпу о прогрессе и социальной ответственности. Тоскую и по самим спорам, и по нашей искренней вере. У меня всегда были хорошие оценки по философии, я любил поговорить, да и Талисов великий спорщик. Но мне больше нечего ему сказать. А всё, что мог бы сказать он, я уже тысячу раз адресовал ему в мечтах. Мне кажется, он это даже слышал, глухо, как сквозь метель, сквозь снежную пелену, вот и не спрашивает больше ни о чём. Но мы, незнакомцы из разных миров, долго вели наш спор будто на разных диалектах, и он всё так же меня не понимает. Но мне теперь безразлично. Поэтому я кладу Женьке голову на плечо, и он обнимает меня, будто именно этого и ждал. А я ждал его.
