if you could have anything at all

Их шаги эхом отражаются в тишине коридора. Его хозяин в последнее время был им весьма доволен. На прошлой неделе разослали табели, и Иван получил высшие оценки, обойдя занявшего второе место с ощутимым отрывом. Его результаты удовлетворили ожидания и тщеславие хозяина, а это было хорошо. Но вместе с этим пришли и новые неприятности. Теперь его часто выводят из Сада, чтобы он посещал банкеты и вечеринки, где его демонстрируют перед знакомыми хозяина. В такие моменты Иван чувствует себя не столько трофеем, сколько домашним питомцем: его не просто показывают, его позволяют трогать. Единственное, что делает это хоть немного сносным — у него появилось больше свободного времени вне этих мероприятий, хоть он и не знает, чем его занять. Иван предполагал, что для его хозяина, который прославился своей ненавистью к бумажной работе, перерыв в строгих курсах Сада Анакт был сам по себе наградой. Но он бы предпочёл заниматься музыкальными упражнениями и классическими науками, чем следовать за хозяином повсюду. Но Иван не настолько глуп, чтобы говорить это вслух. Он отлично понимает, что все подарки, которые он получает — лишь проявление щедрости и демонстрация власти, а не искреннее желание его наградить. Именно поэтому он не придаёт особого значения этой последней «награде». Невозможно забыть тяжесть ошейника на своей шее, а у Ивана память всегда была лучше, чем у большинства. Сколько бы свободы ни давал ему хозяин, сколько бы материальных благ и похвалы он ни получал, нельзя было скрыть главный факт — положение Ивана. Он существует как любимый питомец — до тех пор, пока в нём есть польза; обречён быть выброшенным в конце, наконец отправленным на покой. Иван ещё не решил, стоит ли ему этого ждать или нет. Он идёт за хозяином по тёмному коридору западного крыла, далеко от главных залов особняка и своих личных покоев. Возможно, прежний Иван — ребёнок, ещё не избавившийся от наивных фантазий о свободе и счастливом конце — обратил бы внимание на маршрут. Знать своё окружение всегда было полезно, а здесь он раньше не бывал, никогда не выходил за пределы отведённых ему зон. Раньше — потому что боялся наказания, если его поймают. А теперь... Теперь Иван — идеальный человек-питомец: без изъянов, без ошибок, без желаний. Ха. Тилл бы задохнулся от смеха, увидев его сейчас. Тилл бы ржал в голос и издевался над его фальшивыми улыбками и манерами без остановки, но в его глазах всё равно сияло бы то самое весёлое озорство, которое всегда смягчало его поддразнивания. Он напоминал Ивану котёнка — милого и драгоценного, который пытался его царапать. Что-то стучит в груди, тихо, как удар или слабая боль. Иван старается отогнать мысли о Тилле не потому, что ему не нравилось о нём думать, а потому что он— Он не знает, что изменилось после того случая. Он больше не знает, позволено ли ему испытывать такую радость. Кажется, целая вечность прошла с тех пор, как Иван видел Тилла. Раньше он просто наблюдал за ним издалека, а теперь гоняется за слухами о нём в Саду. В раздражающе точном равновесии с обретённым Иваном свободным временем, хозяин Тилла стал наказывать его ещё больше за бунтарское поведение. ...Иван скучает по нему. Тихая боль внутри становится сильнее с каждым днём. Она бушует, дёргает его сердце в поисках того другого мальчика, не заботясь о дырах, которые оставляет на своём пути. — Вот мы и пришли. Ты хорошо себя проявил в последнее время. Это — твоя награда. Он чувствует, как взгляд хозяина скользит по его лицу. Иван сохраняет приятное, нейтральное выражение, с лёгкой закрытой улыбкой на губах. Его ступни стоят ровно, и он держит взгляд на них. Не показывай неуверенности, но и не дерзи. Голос должен быть смиренным. — Что это, сэр? В ответ звучит одобрение. — Твой питомец. Питомец? Огромная ладонь с грубой кожей сжимает его плечо и толкает к двери, вдвое выше и шире его самого. Он думает, не находится ли за ней ещё один сегейн. Его хозяин часто развлекался, наблюдая, как его человек-питомец подражает ему. Питомец-инопланетянин для человека-питомца — вполне в духе того, что он счёл бы забавным. Иван обдумывает эту мысль. — Маленький питомец Ивана на один день. Ему передают знакомый ключ. Глаза Ивана чуть прищуриваются, пока он лихорадочно вспоминает, где он его раньше видел. Ах. Дверь открывается. Его рот приоткрывается вместе с ней. — ...Тилл?

✦

24 часа. Двери с шумом захлопываются за его спиной, оставляя их наедине. Впервые за долгое время у Ивана возникает острое желание выругаться. Инструкции хозяина чётко отпечатались в его голове. Он может делать всё, что захочет — и никто его не остановит. В тело Тилла ввели эйфорию — то коварное вещество, которое вытесняет все эмоции и оставляет только счастье. Иван сам никогда не испытывал это вещество, но слышал, как другие сегейны использовали его, чтобы контролировать своих питомцев — как людей, так и инопланетян. Судя по всему, Тиллу ввели достаточно, чтобы он был послушным и покладистым, готовым подчиниться любому желанию Ивана. Послушный? Покладистый? Иван едва не расхохотался от абсурдности этих слов. Он сдерживает себя. Дикие мысли проносятся в голове: что он должен делать? За ним наблюдают? Или он и правда один? Чего от него ждут? В нём вспыхивает тревога, когда он осознаёт, что, похоже, его одержимость Тиллом была не так уж и незаметна. Иван не понимал, что хозяин это заметил — и тот факт, что теперь это рассматривается как забавная прихоть, судя по смешку, который хозяин издал, увидев его реакцию на Тилла, вызывает у него... ну. Иван бы разразился злостью, если бы его первым не захлестнуло холодное облегчение. Соберись, Иван. Думай. Первое, что приходит в голову — это сексуальное удовольствие. Очевидно, именно этого от него, скорее всего, и ожидает хозяин. Мысль не вызывает отвращения и вызывает в памяти множество поздних ночей и влажных снов, после которых он чувствовал себя тревожно разоблаченным. Даже в таком виде — в цепях и без сознания — Тилл выглядит соблазнительно. Но мысль о том, чтобы прикоснуться к нему вот так, заставляет желудок Ивана сжаться. (Это всегда казалось ему кощунственным. Мечтать о Тилле таким образом. Иногда от этого становилось ещё более одиноко. Просыпаться с липкими штанами, задыхаясь, ощущая стыдное удовлетворение, которое вскоре сменялось ледяной пустотой, проникающей до самых костей.) Голова у Ивана кружится. Та его часть, что всё ещё была другом Тиллу, умоляла держаться подальше, пока не пройдут эти 24 часа. Но та часть, что до сих пор болела от выбора Тилла, ликовала от возможности трахнуть его, прижать к земле, вылизать всего. Грубые мысли, обнажённые желания. Он чувствует вкус крови на губах, кровь на языке. В голове вспыхивает первобытное желание вцепиться зубами во что-то — почти непреодолимое. Голод — знакомое ощущение, встречающее его как старого друга. С этим не справиться. Руки дрожат, нервы горят от нерешительности. В комнате вдруг становится невыносимо жарко. Пальцы зудят. Он хочет— Он хочет забрать то, что хочет, и сделать так, чтобы Тилл никогда не смог уйти. Шаги Ивана ускоряются, неуклюжие, неловкие. Эта пьянящая мысль пульсирует в нём, как живое пламя, а он — мотылёк, летящий к своей гибели. (Питомец-человек. Человек-питомец. Человек-зверь, — прокомментировал его хозяин, наблюдая за тем, как пара влюблённых питомцев-человеков умирала в объятиях друг друга, прежде чем их тела были разорваны голодными вагейнами. Жалкие создания, прикованные к собственным желаниям. У Ивана было только одно настоящее желание в жизни.) Но когда Иван открывает рот, когда он смотрит на мягкость лица Тилла, которая утихомиривает и усмиряет тоскующего зверя в его сердце, всё, что вырывается наружу, — это слабое: — Полюби меня. Это эхом разносится по пустой комнате. Повторяется ему в ответ. (Это он? Это его голос? Так он звучит?) Сердце бешено колотится, как загнанный заяц на охоте. Честность, вырывающаяся из горла, заставляет уши гореть, заставляет его чувствовать, будто она вот-вот разольётся. Он едва сдерживает себя, чтобы не упасть на колени, не начать умолять и рыдать, не признаться в каждой мысли, что роится у него в голове, прямо у ног Тилла. — Полюби меня, — голос звучит сильнее, растянутый тонкой отчаянностью. Если бы он мог иметь всё... если бы он мог загадать любое желание... — Посмотри на меня, Тилл. Тилл шевелится. Его морские глаза — вспышка яркого цвета на белом холсте комнаты, и Ивана захлёстывает непреодолимое желание поцеловать их, сделать так, чтобы они всегда смотрели только на него. Он задаётся вопросом, выглядит ли он таким же обнажённым, каким себя чувствует, написаны ли его желания у него на лице — полностью лишённые учений Анакта и той идеальной улыбки, которую Тилл всегда ненавидел. Рациональность покидает его с каждой секундой. Иван хочет прижаться к лицу Тилла и просто остаться так, вдыхая его. Он хочет притянуть Тилла к себе и лечь рядом с ним на пол, как они делали в детстве. Когда всё ещё не случилось. Когда у Ивана ещё была привилегия слушать голос Тилла, жалующегося на всё подряд. Голубое небо, мягкая трава, тёплое солнце. Иван болеет от этой памяти. Глаза Тилла влажные и открытые, полные затуманенного доверия и покорности, которую Иван никогда раньше в нём не видел. Его гордость — сияющая, ослепительная, и Иван её обожает, но это— Это тоже приятно, думает он. Иван смотрит на Тилла с сосредоточенностью человека, взирающего на предмет всей своей преданности. Паутина воспоминаний цепляется за его конечности, медленно душит, и он вспоминает тот день. Он поднимает руки. (Он поднял руки—) С ключом между пальцами он освобождает Тилла. (Он освободил Тилла от оков—) Тилл падает в его объятия. (Тилл просыпается с яркими глазами—) Иван — единственное отражение в глазах Тилла. (И Иван крепко его прижимает к себе—) Осторожно, так осторожно, он целует его.

✦

Иван эгоистично тонет в этом прекрасном, бархатном сне.

Тилл крепко его обнимает.

✦

Мягкие пальцы нежно перебирают его волосы, погружая его в своего рода жужжащую, но приятную негу. Иван вздыхает и утыкается лицом в живот Тилла, тихо дыша, пока крепко держит его в объятиях. Тилл пахнет цветами, чернилами и солнечным светом. Этот запах прокрадывается в его лёгкие, и с каждым вдохом воздух кажется всё слаще. — Тилл, ты меня любишь? Даже просто произнести это вслух хочется со смехом. Это вопрос, который он бы никогда не задал раньше — вопрос, который наверняка встретил бы возгласом «конечно нет!» и набором ярких ругательств. (Это вопрос, на который он наконец может услышать ответ — пусть даже неважно, насколько он будет искренним.) Тилл заикается, и его тело напрягается. Он весь краснеет. — Ч-что это вообще за вопрос? — Ты меня любишь? — с радостью повторяет Иван. — Я тебя так люблю. — Он целует рубашку Тилла, улыбаясь, когда чувствует, как тот вздрагивает. Это жестоко — хотеть снова и снова это делать? Хотеть целовать Тилла, пока тот не станет ещё ярче от стеснения и злости? Возможно. Но Иван никогда и не утверждал, что он хороший человек. — Люблю! Люблю! — горячо восклицает Тилл, голос его тих, будто он боится, что кто-то его услышит, будто эти слова сожгут его, если сказать их громче. Его пальцы вцепляются в волосы Ивана, будто пытаются оттолкнуть, но Ивана это не останавливает. Особенно когда такие «толчки» едва ли можно считать настоящими. Его терпение вознаграждается тихим голосом, едва слышным в воздухе: — ...Я тоже тебя люблю. Иван зажмуривается. Его сердце замирает, пропускает удар, а потом снова начинает биться. Он проводит пальцем по руке Тилла, рисуя на его коже бессмысленные узоры, и смеётся, когда тот снова вздрагивает. — Ещё раз? — Я... я тебя люблю. Улыбка Ивана становится шире. Щёки даже начинают болеть от того, сколько он улыбается. Раньше с ним такого не случалось, но он не возражает. — Ещё? Жадный. — Ты!.. Аргх, люблю тебя. Очень люблю. Избалованный. Иван знаком с этим словом. Его хозяин был богат настолько, насколько многие и мечтать не могли, и как его человек-питомец, Иван имел доступ ко всему этому: к роскоши, к удобствам. Но материальные вещи и комфорт казались ему столь же важными, как одежда из трущоб или земляной пол — он никогда не понимал, в чём восторг. А вот это... Иван смеётся: — Навсегда? Он опасно подсаживается на это чувство. Неужели вот так себя чувствует Суа всё время? Он ощущает себя ребёнком — весь изнутри пузырящийся и хихикающий. Так вот каково это — быть сокровищем для кого-то, кто тебя любит? Тилл тянет его вверх, и на этот раз Иван поддаётся, позволяя их телам соприкоснуться в тепле. Он держит лицо Ивана в ладонях, осторожно, будто держит что-то драгоценное. Морская зелень глаз встречает чёрный и красный. Звёзды раскинулись по небу и отразились в его взгляде. Две кометы, пересекающиеся в орбите на ослепительный, невозможный миг. — Я тебя люблю, — говорит Тилл, медленно, но совершенно серьёзно. Он всегда был твёрд и непреклонен, когда принимал решение. Вся его суть сосредоточена на Иване, и тот пьёт это внимание как человек, умирающий от жажды. — Навеки и навсегда. Это должно быть незаконным — так легко заставлять его сердце сжиматься. Тилл улыбается Ивану — ярко, мягко, той особенной улыбкой, которую прежде Иван видел, обращённой только к другим. Вот каково это — быть увиденным его глазами. Сердце Ивана заливает радость — мощная, всепоглощающая, словно бурный поток, готовый унести его прочь и утопить без остатка. Сколько времени нужно, чтобы комета покинула орбиту? Иван притягивает его к поцелую. Он наклоняет голову, пока губы Тилла мягко не скользят по его губам — неторопливо, расслабленно, словно у них впереди вся вечность. Затем он прячет лицо в изгиб шеи Тилла, туда, где написано его имя. Вдыхает. Цветы, чернила, солнце. Иван тихо смеётся. — Я тоже люблю тебя, навеки и навсегда. Оказывается, для Ивана это действительно не имеет значения.