Заря над Акахэйном

Катхесса сидел под яблоней. Пялился в далекое небо. Так жутковато, будто смотрел в вечность. У него было слишком отстраненное выражение лица. Триста гребаных лет он продолжал упрямо стоять на своем. Гробиться в попытке постичь непостижимое. Подумать только, сколько она уже была с ним рядом. И никто из них друг друга до сих пор не прибил. Теперь ему требовалось двенадцать часов против все тех же восьми. Райанна была удивлена, узнав, что когда-то он начинал с четырех. Но старость в итоге брала свое. Эшхейес, сидящий с ним рядом и держащий за живую руку, встал и помог подняться. Время на сегодня истекло. Катхесса уже не качал права, когда сын носил его на руках. Это казалось удивительным. Райанна помнила, как тяжело было уговорить его опираться на трость. И особенно тяжело — не пиздить ей окружающих. Он напоминал злобную бабку из старых анекдотов. Которая была способна избить клюкой даже страшного маньяка. Как-то он попросил подержать трость, потому что ему понадобились обе руки. Наверно, это было глупо и непорядочно — но Райанна отошла подальше, чтобы подразнить его. Наивно считая, что он сдастся. Он догнал, схватив за косу. И рухнул в ближайшее кресло, весь дрожа и сдавленно воя от боли. А сын потом еще долго очень осуждающе смотрел. Даже сейчас эта старая развалина не соглашалась на вирус. И рисковала оставить ребенка сиротой. — На что ты еще надеешься, ебаный трудоголик-перфекционист? — доебалась Райанна, когда Катхесса улегся в капсулу и уже никуда не смог бы свалить. — Как бы ты ни жаждал все доводить до конца, если конец неблизок, то все доведет до конца тебя. — Уйди, — попросил Катхесса, закрывая глаза. Он явно был очень раздосадован, что ничего не может с этим поделать. Эринис шлялся где-то в поле, а сын быстро ушел по своим делам. Заступники разбежались, оставив его ей на растерзание. И хотелось насладиться этим сполна. — Ты больной и старый хрыч. — А ты злобная, примитивная ебанашка. Это все? — Нет, не все. — Чего ты от меня хочешь? — Чтобы ты подумал о ребенке. — Я думаю о ребенке. — Ты думаешь о себе. Думаешь, ему в кайф с тобой возиться? Ты даже погулять с ним уже не можешь. — Могу. — Сидя у него на ручках. — Заткнись. — Я видела, как ты за сердце хватался, когда вы последний раз ебались. — Заткнись. — Ты скоро помрешь. — Нескоро. — Он бессмертный. Мы все бессмертные. А ты помрешь, и это в любом случае произойдет скоро для тех, у кого впереди вечность. — Если я буду умирать, Эринис передаст мне вирус. — А если не получится? Если ты помрешь раньше, чем он успеет? Эта херня не стоит того. — Мне решать. — Ты сраный эгоист, тебя только могила исправит, но будет поздно. — Уйди, общаться с тобой очень вредно для здоровья. Это сказывается на моих нервах. Хмыкнув, Райанна прошлась по кораблю и отловила первого встречного кота. А потом притащила Катхессе, который уже успел обрадоваться, что она свалила насовсем. — На, — заявила она, пихая ему кота. — Это успокаивает. Катхесса запустил пальцы в пушистую шерстку и действительно немного расслабился, когда упитанная туша довольно заурчала, сворачиваясь у него на груди. Коты давно уже не помещались на звездолете, и понемногу пришлось заселять ими ближайшие окрестности. Катхессе это понравилось. Он считал кошек более достойными населять Землю, чем людей. — Ты никогда не хотел еще детей? Катхесса оторвался от наглаживания кота и посмотрел на нее, как на дуру. Как же хотелось ему втащить каждый раз, когда он так смотрел. — А для вас это было нормально? Заводить несколько детей? — А в чем проблема? — не поняла Райанна, стараясь не слишком охуевать. Но не выходило привыкнуть даже спустя сотни лет. — А детей это устраивало? — Ну, не всех. Но их никто не спрашивал. — То есть, у вас были моногамные браки, но никто не ограничивал количество детей? — А у вас ограничивал? — Законодательно — нет. Но при живом ребенке заводить другого — это как минимум проявить пренебрежение. Это непорядочно. Так не поступали те, кто дорожил своими детьми. — Все так считали? — Большинство. — У Эриниса была сестра. — Ему не повезло с родителями. — Ты ебнутый. — Ты спрашиваешь, не хотел ли бы я еще одного ребенка, будто Эшхейес меня должен чем-то не устраивать, а ебнутый я. Теперь я вижу, насколько тебе на него не плевать. — Ты втираешь, что рождение вторых детей оскорбляет первых. — Знаешь, почему Эринис вообще оказался в моей стране? Пытался уехать как можно дальше от родни. — Его сестра была на вашей свадьбе! — Потому что она была не виновата в том, что его родители мудаки. — Почему ебать кого попало нормально, а рожать — нет?! — А почему у вас было наоборот? — Придурок! — Дикарка. — Заткнись! — Сама заткнись. Поэтому он больше так ни разу и не ебался с Эринисом? Чтобы не оскорблять чувства дитятки? Как это работало в его голове? Она наконец нашла подходящий повод спросить. — Нет, — ответил он, сохраняя потрясающее спокойствие. С годами у него порой тупо не хватало сил истерить. — Я не трахаюсь с Эринисом, потому что не хочу. Он меня предал. Я никогда этого не забуду. — Когда вы воссоединились, тебя это не останавливало. — Мне было страшно и одиноко. Теперь, когда у меня есть что-то получше, мне уже не требуется этот суррогат. А это он не считал оскорбительным? Или на чувства Эриниса ему просто было глубоко плевать? — И нет — мою дочь не оскорбляло то, что я трахал жену, — добавил Катхесса, и в его голосе наконец прозвучала издевка. — А меня не оскорбляло то, что иногда они трахались без меня. Ясно. Понятно. Что ж... — Раз у вас запрещали жениться разнополым родственникам ради запрета размножения, не проще ли было обязать проходить стерилизацию? Тебе не кажется это менее ебанутым, чем казнить за инцест? — Нет, я все-таки не перестаю поражаться новым граням твоей тупости, — презрительно хмыкнул Катхесса. — Кто бы добровольно на это пошел? — А ради любви? — подколола Райанна. — Ты же все время так кичишься вашей высокодуховностью, а у вас, оказывается, размножение важнее любви. И вообще — ваших детей не оскорбляло рожать от вас других ваших детей? Или это уже не считается? — Тебе вообще не понять, что мы чувствуем к своим детям, — совершенно серьезно ответил Катхесса. — Что это для нас значит. Да, не для всех, да, среди нас тоже попадались мудаки, которые обходились со своими детьми отвратительно. Но ваши дети рождались как побочный эффект похоти и насилия, вы крайне редко о них задумывались и вообще никогда — так, как это делали мы. Да, это очень много для нас значило, поэтому правительство никогда бы не ввело принудительную стерилизацию. Это был тот край, заступив за который, оно потеряло бы власть. А добровольно на это шли только тяжело больные, тест у которых показывал высокую вероятность передать болезнь по наследству. И их поддерживали, им сочувствовали. Потому что они лишались главного, отсекали себе вероятность поддаться искушению. Они шли на это ради детей, которых у них не будет — чтобы не обрекать их на мучения. Я восхищался этим. Я не уверен, что смог бы так поступить. Я бы возненавидел себя за это, но не смог бы не рискнуть. Для меня нет и никогда не было ничего важнее моих детей. Единственное, чего я по-настоящему стыжусь — это того, что мои ошибки причиняли им боль. — Ты когда-нибудь говорил это ему? — мрачно осведомилась Райанна, замечая, что нервно поигрывает пальцами. Почему-то и на нее вдруг напала давящая серьезность. Он говорил о тех своих чувствах, которые при всем желании не вышло бы обсмеять. — Как много он для тебя значит. — Говорил. Я значу то же для него. — Если он важнее всего, то почему ты рискуешь скопытиться и оставить его в скорби и отчаянии? Это может быть той ошибкой, которую не выйдет исправить. — Еще рано сдаваться. Я еще недостаточно паршиво себя чувствую, чтобы умирать. — Ты уверен, что контролируешь ситуацию? — Да. Пока да. Может, стоило поверить ему на слово. Но он триста гребаных лет потратил впустую, снова и снова заходя на ложные пути. На что он рассчитывал сейчас? — Не наезда ради, — с сомнением начала Райанна. — Ты не чувствуешь себя ущербным? Мы бессмертные, а ты инвалид. — Каких чувств по этому поводу ты от меня ждешь? — Тебе не стыдно нас обременять? Катхесса расхохотался, будто она рассказала ему анекдот. — Перед кем стыдно? Перед вами? — Ну не перед нами, — напряглась Райанна. — Перед сыном. — Он никогда не предположит подобный бред. — Ты как-то спрашивал, не тяготит ли его забота о тебе. — Он не понял вопроса. Потому что он нормальный человек со здоровой психикой. И не учи его смотреть на это так, как смотришь ты. — Ты все время притворяешься, что тебе пофиг. Но ты бесишься, когда выглядишь жалким. Бесился, когда пришлось опираться на трость, и когда Эшхейес первый раз предложил нести тебя на руках. И ведешь себя до сих пор, как здоровый. Не находишь сил признать, что тебе тяжело с ним прогуливаться и трахаться. — Мое восприятие тоже не идеально. Я провел молодость там, где опасно было даже хромать. А. Ну да. — Тебе все еще бывает страшно на него полагаться? — Нет. Зато я все больше сомневаюсь в себе. Это, должно быть, было для него пыткой. Кроме убежденности в собственной непогрешимости у него не было ничего. — Хочешь, я его позову? — Он пошел спать. Дай ему отдохнуть. И мне. Райанна встала, и вправду собираясь уйти на этой позитивной ноте. Но, не сдержавшись, подошла к капсуле и присела рядом, склоняясь над Катхессой. Она ждала, что он выругается и оттолкнет, но он внезапно ответил на поцелуй. — Кто я тебе? — спросила она, отстраняясь. Ожидая в ответ чего-то нейтрального вроде «мать моего сына». — Ты гигантская заноза в моей заднице, — с тяжелым вздохом ответил Катхесса, устало закрывая глаза. — От которой невозможно избавиться. — А ты упырь сушеный, — оскорбилась Райанна. — Лежи тут один с котом и пылись. Двенадцать гребаных часов. Пожалуй, и ей стоило пойти поспать. Иногда хотелось позвонить Богу и сматериться в трубку. У Катхессы не было мозгов, его переубедить не представлялось возможным. Может, Бог бы оказался сговорчивей и ниспослал ему свою благодать. — А у вас численность не сокращалась от такого отношения к дополнительным детям? — запоздало осенило Райанну. — Сокращалась. Но мы были близки к перенаселению, и всех все устраивало. — А потом что? — А потом бессмертие. Если бы я раздал вирус каждому гражданину империи, вымирание бы перестало быть проблемой раз и навсегда. — А вместо этого ты раздал вымирание. — Ты собиралась уходить. — Не психуй. Катхесса вновь тяжело вздохнул, окончательно смиряясь с ее присутствием. И мысленно готовясь к многочасовым пыткам. — А у вас было хоть какое-то гендерное разделение? — продолжила Райанна с искренним наслаждением. — Или все даже одежду носили унисекс? — Одежду носили по фигуре. — Это понятно, но было ли, например, такое, что бабам разрешено ходить в платьях, а мужикам нет? — В чем смысл? И что такое платья? — Во вы отсталые, — поразилась Райанна. — А в чем у вас бабы в какие-нибудь приличные места ходили? На официальные приемы там или просто в клуб потусить. — В чем хотели, в том и ходили, — раздраженно огрызнулся Катхесса. — Сколько еще у вас существовало глупых условностей и правил? Обязанностей соблюдать выдуманные кем-то абсурдные нормы? Если его так бомбануло с дресс-кода, что бы он сказал о застольном этикете? О необходимости разбираться в миллионе реально ненужных условностей, влияющих только на понты? — У вас и юбок не было? — Нет. — Вы много упустили. — Что? — У нас все мужики пялились на девок в коротких юбках. — Это не только бессмысленно, но и омерзительно. — Ты ханжа. — У ваших мужиков что, не было собственных ног? Как же тяжело было воспринимать такие высказывания от того, кто ебался посреди площади за множественные браки с совершенно незнакомой теткой. А Катхесса не находил в этом противоречий. К этому не вышло бы привыкнуть и за тысячу лет. — А давай проверим твои принципы на прочность, — решительно предложила Райанна, вставая. Она очень старалась, танцуя перед ним стриптиз. Это было совсем не в ее духе. В ее духе было тюкнуть дубинкой по башке и тащить в пещеру, а не завлекать, извиваясь в сексуальных движениях. Но все же казалось, что любой нормальный мужик бы это заценил. Катхесса созерцал все это с такой кислой и вымученной рожей, что хотелось вдарить по ней кирпичом. — Да ты издеваешься! — возмутилась Райанна, кидаясь к нему и проверяя пульс. Ни черта. — Ты что, совсем ничего не почувствовал?! — О, я почувствовал, — саркастично подтвердил Катхесса. — Кажется, меня сейчас стошнит. Райанна все-таки врезала ему по морде и оскорбленно отвернулась, принимаясь одеваться. Она знала, что похоть ему неведома. И что его возбуждают — насколько это слово вообще было тут уместно? — только те, к кому он испытывает симпатию. Было обидно от обеих этих вещей. — А мне бы хотелось тебя увидеть связанным и беспомощным. И непременно с кляпом во рту! — Я бы тоже испытал удовольствие, увидев тебя с кляпом во рту, — согласился Катхесса. Райанна хлестнула его майкой по лицу. — А если Эшхейес перед тобой станцует, тоже будешь бревном лежать? — Нет, конечно. Я забеспокоюсь и спрошу, не ударился ли он где-нибудь головой. Придурок. Как же невыносимо он раздражал. Очень оскорбляло его презрение. Черт побери, да даже за дверью ванной в родительском доме не так стыдно было дрочить, как здесь, на корабле, зная, что он посмотрел бы на это с отвращением и сказал что-то вроде: «Какая же ты дикая» и «В чем смысл?». Ханжи всегда казались лицемерами, втихаря передергивающими на жесткую порнуху. Но Катхесса правда не врал. И при этом не был асексуалом. Это злило больше всего. Он трахался с возвышенными чувствами, зачинал детей с возвышенными чувствами. И презирал целый человеческий род за то, что они делали иначе. Никак не выходило понять, прав он или мудак. Даже если она правда была хуже него. Низменней. Порочней. Что теперь — ведь она не могла это изменить. А он не чувствовал мук совести за геноцид. Но она же его за это не презирала. Так какого черта он считал, что один имеет право судить всех вокруг? Иногда Райанна чувствовала, как от всего этого у нее медленно, но верно развивается невроз. Как-то она проходила мимо лаборатории и остановилась подслушать и подглядеть, узнав голос Катхессы. Иногда это казалось единственным стоящим развлечением — наблюдать, как живет кто-то другой. Гребаный постапокалипсис забрал даже возможность посмотреть какой-нибудь сериал. Обнаженный по пояс Катхесса сидел на столе, а сын ковырялся у него в спине. Похоже, чинил механизм. Закончив, он обнял отца сзади, кладя голову ему на плечо. Погладил по рельефному животу. Поцеловал в шею. — А если бы мама помогала тебе чинить протезы, тебе было бы противно? — Да. — Потому что она бы над тобой издевалась и смотрела на твое тело, как на сексуальный объект? — Да. — Я думаю, мне бы на твоем месте хватило терпения объяснять, как это неприятно. — Зачем что-то объяснять? Человек или сразу нормальный, или пусть нахуй идет. С такой категоричностью неудивительно, что идеального для себя человека он смог только родить. — Как ты обходился, когда был один? — Заранее заготавливали запчасти. Если приходилось менять, делал это с помощью робота. Не так уж сложно. — Тратить столько ресурсов на то, что кто-то другой сделал бы за пять минут... — Это стоило того. Одиночество. Безопасность. Снова эта гребаная безопасность. Он был помешан на ней. — Как ты лишился части тела? Ты никогда не рассказывал. — Я никому этого не рассказывал. — Почему? — Не хочу, чтобы кто-то знал. — Ты не дал мне это увидеть, когда я был в твоей голове. Это было очень страшно? — Да. И очень мерзко. — Значит, это очень важно. — Да. Важнее, чем то, что со мной сделал Эринис. Важнее, чем все дерьмо, через которое я прошел. — Если не хочешь показывать, то хотя бы расскажи. Катхесса тяжело вздохнул, собираясь с духом. Накрыл ладонью руку сына и с болью уставился вдаль. Так наверняка было проще. Не смотреть ему в глаза. — Улетая с Акахэйна, я взял с собой девятерых. Трое мужчин, шестеро женщин. Одна из них до этого служила в моей личной охране. У нее возникли вопросы. Она влезла в мой коммуникатор. Я узнал об этом, только когда она вырубила меня отравленным дротиком. Я очнулся обездвиженным на операционном столе. Она сказала, что все знает. Я не стал отрицать. Катхесса вновь глубоко вздохнул, закрывая глаза. Похоже, ему до сих пор было тяжело вспоминать. — Она снимала кожу. Вырезала мышцы. Нервы. Медленно, постепенно. В течение нескольких часов. Я ничего хуже никогда не чувствовал. Она не была мне близка, наше общение никогда не выходило за пределы делового. Но в тот момент я понял, что Эринис никогда не смог бы сотворить со мной ничего подобного. Его предательство ранило мои чувства. Но эта пытка, это ощущение, что мной полностью владеет кто-то другой — сломало остатки моей психики. Я не знал, убьет она меня или это будет длиться вечно. И не знал, чего я больше хочу — выжить или прекратить свои мучения. Она говорила: «Умоляй», и я умолял. Я впервые по-настоящему разочаровался в себе, я ненавидел себя потом долгие годы. Наверное, ненавижу до сих пор. Эшхейес прижался губами к его шее в долгом поцелуе, когда у него снова сбилось дыхание. Пытаясь хоть как-то поддержать. — Руку и ногу мне ампутировали. От них мало что осталось. Поставили протезы. Кожу заменили металлом. Мне повезло, что она не дошла до гениталий. Все можно заменить механизмами, кроме возможности размножаться. И кроме сломанных мозгов... — Я очень долго мечтал о том, что каким-то чудом найду женщину, чтобы создать тебя. Эта мысль меня успокаивала. Помогала жить дальше. Когда я встретил твою мать, я испытал разочарование. Мне было страшно просить ее об этом. Доверять ей тебя. Я далеко не сразу решился. Если бы она не согласилась, ты бы не родился. Если бы я лишился гениталий, ты бы не родился. Ненавижу об этом думать, но иногда это само лезет мне в голову. Проклятое «если бы». На какие-то мгновения оно заставляет поверить, что тебя не существует, и меня пронзает ужас. Столько всего должно было совпасть, чтобы ты наконец родился... Чтобы я смог с тобой взаимодействовать, а не просто хранить информацию о тебе в своей голове... Как, должно быть, тяжело ему было слышать издевательства насчет везения, что у него остались оба члена. Райанна вообще никогда не задумывалась, что именно тогда произошло. Какую он испытал боль. — А глаз? — тихо спросил Эшхейес. Катхесса криво и почти безумно ухмыльнулся. — Я до сих пор его храню в лаборатории. Хочешь посмотреть? Сын зарылся лицом в его волосы, крепче сжимая в объятиях. Он плакал. Уже давно. Почти с самого начала этого жуткого признания. — Папа, мне так жаль... Так жаль... — Я не мог позволить жить тем, кто видел меня таким жалким, — глухо продолжил Катхесса. — Тем, кто мог заставить это повториться. Моими протезами в основном занималась только одна женщина. На Акахэйне я работал вместе с ней над некоторыми экспериментами. Она всегда любила меня, и невозможно было не сблизиться с ней, когда она каждый день подолгу следила за моим состоянием. Однажды она пришла ко мне и сказала, что все знает. О том, что я взорвал планету. О том, что всех собираюсь убить. Обняла меня, сказала, что всегда будет предана. Что будет заботиться обо мне, если мы останемся вдвоем. Я вонзил нож ей в сердце. А потом, закрывшись в пункте управления, пустил по кораблю газ. — Ты сожалеешь, что убил ее? — Нет. Никогда не сожалел. Это пугает тебя? Тебя пугает то, на что я способен ради страха? Как теперь изменилось твое отношение ко мне? — Я и правда часто боюсь за тебя, — признался Эшхейес. — Мне так хочется сделать что-то, чтобы ни тебе, ни мне больше не пришлось бояться... Я не знаю, почему, но я не боюсь, что ты причинишь мне вред... Зато очень боюсь, что ты навредишь себе... — Ты не даешь мне убить свою мать и Эриниса. Но если я когда-нибудь все же это сделаю, ты возненавидишь меня? — Нет. Я буду винить себя в том, что тебя не остановил. — Это единственное, что меня останавливает. — Спасибо. Каким же все-таки сын вырос хорошим мальчиком. Катхесса бы никогда никому не позволил увидеть себя вопящим от боли. Умоляющим прекратить пытки. Инвалидность все-таки позволяла ему сохранять достоинство. Даже лежа в капсуле, он смотрел на всех как на говно. Его самоуважение было таким зыбким. Он был требователен к окружающим — но гораздо больше к себе самому. Хоть и ставил себя выше всех. Хоть и любил себя. Но, похоже, не таким, какой есть. Он не мог любить в себе то, что презирал в других. Он прощал другим больше, чем себе. — Пойдем, прогуляемся по саду, — предложил Эшхейес, и Катхесса впервые ответил: — Нет. Мне тяжело. Теперь, когда он рассказал о своем величайшем позоре и унижении, это уже не имело значения. Он больше не боялся показаться слабаком. — И я не могу больше с тобой трахаться. У меня однажды сердце не выдержит. Сын сочувственно погладил его по спине. — Я могу донести тебя. Побудешь на свежем воздухе. Там хорошо. — Ладно. Подай одежду. Подглядывать, лежа в окопе, было еще веселей.