У Эла

У Эла длинные вечно растрёпанные волосы.

      Это первое на что обращает внимание Лайт, когда видит его впервые, мельком, на вступительном экзамене, когда ещё даже не знает, что этот странного вида парень величайший детектив в мире. Смоляно-чёрная копна цепляет взгляд, притягивает внимание, заставляя невольно задуматься, а насколько вообще удобно носить подобную причёску?       Пф, причёску. Лайт фыркает себе под нос каждый раз, когда в мыслях проскакивает это слово в отношении того безобразия, что творится на голове Эла. Причёской это уж точно не назвать. Скорее, как бы это не было банально, птичьим гнездом, хаером, да чем угодно, только не причёской. Эл весь выглядит, как беспризорник, а эти патлы, никогда, наверное, не видевшие расчёски, только добавляют этому образу аутентичности.       Но Лайт, сколь бы искусным лжецом ни был, себе врать привычки не имеет. Ему нравятся эти длинные на вид жёсткие пряди. Ему так хочется запустить в них пальцы, сжать покрепче и…возможно пару раз с силой приложить Эла лбом о какую-нибудь твёрдую поверхность. Ну, или на крайний случай, хорошенько его отодрать.       Они, наверное, будут колоть ладонь, запутаются еще сильнее в крепкой хватке. Выдрать бы пару клочков…хотя нет, это совсем уж как-то по-женски. Хватит того, что Лайту хочется в них вцепиться, да посильнее. Но Эл точно не позволит ему этого сделать, Лайт уже уяснил.

У Эла бесцветные глаза.

      Хоть цвет у радужки есть, конечно, но этот холодный пытливый взгляд иной раз пугает до чёртиков. Так что Лайт еще ни разу толком не смог разглядеть, какого цвета у Эла глаза.       Эл никогда не смотрит украдкой. Его взгляд всегда уверенно достигает цели. А цель эта почти всегда — Ягами Лайт. Он давно замечает, что ни на кого Эл так часто не смотрит, как на него. У Лайта всегда бегут по спине мурашки, когда он замечает, что глаза Эла, расположившиеся глубоко под тяжёлыми надбровными дугами, следят за ним неотрывно, а во взгляде словно бегущая строка читается «я вижу тебя насквозь».       И Лайт верит, что он видит. Лайт знает, что Эл знает. Эл единственный, кто знает наверняка, и кто уверен на все сто процентов. А все эти игры с вероятностями просто чушь собачья (семь процентов, что Лайт Ягами Кира; в такой бред разве что Мацуда поверит).       Лайт ненавидит эти никогда не моргающие глаза. Этот самоуверенный блёклый взгляд, который будто говорит, нет, кричит о том, что эта скотина ни на секунду не допускает мысль о том, что может проиграть. Лайт каждый раз видит в нём отражение самого себя, а потому на дух не переносит, и бесится, и ничего не может с собой поделать.       Но каждый раз, когда эти ничего не выражающие глаза проходятся по нему, Лайт млеет. Он почти что физически ощущает взгляд Эла и ему (чёрт бы побрал этого ушлёпка) так хочется, чтобы Эл смотрел только на него.

У Эла острые черты.

      Несмотря на что-то неуловимо неправильное в его лице, иной раз в холодном освещении оно кажется почти что аристократическим. Высокие скулы, тонкая переносица, оканчивающаяся вздёрнутым кончиком носа, узкая, словно под линейку прочерченная челюсть и острый подбородок. И Лайта так злит, что он даже про себя не может назвать эту физиономию рожей.       Даже, когда он видит это холодное надменное выражение лица, эту непроницаемую маску, он не может заставить себя подумать об этом лице так грубо. Пожалуй, очень небольшое количество людей, если бы их спросили, назвало бы Эла красивым. Но Лайт не собирается спрашивать. Если вдруг кто-то посмеет произнести что-то подобное вслух, Лайту придётся изменить всем своим принципам и записать в тетрадь имя абсолютно ни в чем неповинного человека. Нет, никто не может называть Эла красивым. Он этого не допустит.       И отчасти Лайт именно поэтому хочет хорошенько пройтись по Элу кулаками. Не только потому, что тот не устаёт подозревать, что Лайт и есть Кира, не из-за того, что никогда не признаёт, что кто-то может превосходить его по силе ума, и даже не потому, что у Лайта не выходит привлечь внимание Эла так, как ему бы того хотелось. А просто чтобы за синяками и ссадинами скрыть то, насколько Эл на самом деле красивый. Только он, Лайт Ягами, может об этом думать, знать и, возможно, говорить вслух.

У Эла тонкие губы.

      Тонкие и бледные. Они лишь слегка выделяются цветом на общем фоне. Порой кажется, что если не знаешь, что они там есть, то можно подумать, что при рождении они ему не достались.       Но Лайт знает точно, где находятся эти проклятые губы. Лайту кажется, что он провел много-много часов за их созерцанием. Они тонкие, белые с легким едва уловимым отливом синевы, они все исполосованы складочками, сухие, потрескавшиеся. Эл не следит за такими мелочами.       А у Лайта в голове все мешается. Полярные желания разбить их в кровь и целовать, целовать, целовать… Постепенно они сливаются в одну неразделимую фантазию. Когда Эл задумчиво молчит, меряя его мертвым взглядом, Лайт не может думать. Голова только наполняется картинками.       Нужно ли ему прикладывать особые усилия, чтобы две тонкие полосочки, верхняя и нижняя, окрасились в кроваво-алый? Конечно нет. Они и без того все в трещинах, одного легкого удара кулаком хватило бы, чтобы кровь залила подбородок, окрасила в красный ровный ряд зубов. А потом…потом бы Лайт целовал их так долго и иступлено, кусал, не давая крови остановится и глотал бы ее вместе с Элом.       Мерзко? Чёрт возьми, очень. Противно до тошноты. От этих цветных до блевоты картинок становится физически дурно, желудок сводит болезненной судорогой, но Лайт не в силах что-либо с этим сделать. Раз за разом голова полнится этим бредом сама по себе и это сильнее него. Так навязчиво, удушающе, почти что за гранью. А Лайт не в состоянии сопротивляться. Он сдается этому наваждению, позволяя больному и без того разуму утопать в горько-сладких мечтах о поцелуях с солоновато-металлическим привкусом. Или может, кровь этого комнатного детектива уже давным-давно сладкая на вкус?

У Эла бледная кожа.

      Лайт порой смеётся про себя от того, что Эл выглядит как хладный труп и без его вмешательства. Его кожа оттенком напоминает могильный камень, а чёрные волосы только подчёркивают это. И это в нём нравится Лайту больше всего. Легче фантазировать о том, как он наконец убьёт вставшего на его пути как кость в горле Эла.       А ещё легче представлять, как красные полосы-царапины будут проступать на его спине, если Лайт вдруг с силой проведет по ней ногтями. Позволил бы он ему взять инициативу в свои руки? Да. Какая-то часть Ягами Лайта согласна на всё, чего бы не захотел Эл. Согласна признать его превосходство. Согласна принести ему тетрадь. Показать Рюука, признаться во всех убийствах и смертных грехах, согласна протянуть руки, чтобы на запястьях противно щелкнули наручники, согласна сесть на электрический стул, если последним, что он увидит в жизни, будет эта бледная холодная с виду кожа. Какая-то часть Лайта согласна принять всё, но другая его часть бунтует против этого, орет истошно, с силой подавляя ту, более слабую, податливую, вожделеющую. И та часть, которая громче и сильнее никогда не позволит первой взять над собой верх. Сколько бы раз мешковатый лонгслив не сползал на одну сторону, оголяя еще больше бледной кожи. Сколько бы раз не приподнимался сзади от специфической позы Эла, так бесстыдно открывая взору узкую полосочку на пояснице.       Лайт без ума от этой мертвенной бледности, Лайт не краснеет, думая о том, как оставит на тонкой шее синие следы от удушья, о том, как расцарапает по кошачьи его крепкую несмотря на образ жизни спину, как оставит отпечатки пальцев на его тощих бедрах, как будут выделяться на этой тонкой полупрозрачной коже следы кровавых укусов. Лайт не краснеет. Лайт с собой честен и принимает в себе всё без остатка. Свою жажду справедливости, своё ни с чем несравнимое желание убить этого надменного идиота, свою тягу к нему. По правде сказать, если бы Эл позволил уложить себя на лопатки, если бы помог этому огню найти выход, а после дал бы себя задушить, Лайт, наверное, умер бы от экстаза вместе с ним. Что может быть лучше, чем голыми руками убить того, кто так тебе противен и при этом так желанен? Но это не вписывается в стиль Ягами Лайта. Это грубо и некрасиво. Это пошло, гадко и грязно. Эл заслуживает лучшего.

У Эла длинные пальцы.

      Такие длинные, тонкие, ловкие. Лайт кусает губы, когда их кончики с неестественной для человека скоростью порхают по компьютерной клавиатуре. Эти пальцы с обкусанными ногтями, неухоженные, но такие изящные, пожалуй, единственная часть тела Эла, которую Лайт предпочел бы оставить нетронутой. Таким пальцам, думает Лайт, не грех и позволить сомкнуться на собственной шее.       Лайт облизывает губы, наблюдая за тем, как пальцы Эла хватают предметы. Телефоны, ложки, дверные ручки. Как отправляют в рот шоколадные конфеты. Когда Эл облизывает пальцы от заварного крема или сахарной пудры, Лайту даже кажется, что он делает это игриво. Лайту и самому хочется облизать эти пальцы. Куснуть их за кончики, обхватить губами, пропустить в рот до самого горла, ощущая на зыке шершавую кожу.       С такими пальцами, думает Лайт, ему бы не детективом быть, а пианистом. Ему бы не было равных. Лайт не без удовольствия представляет как пальцы Эла порхают по белым и чёрным клавишам, как из-под них льётся прекрасная мелодия. Возможно, будь его гениальный ум заточен под музыку, а не под разгадку сложных задачек, Лайт бы увидел его однажды по телевизору за большим белым роялем, на огромной сцене в свете тысячи софитов. Лайт бы, наверное, даже мог влюбиться и тем лучше. Не пришлось бы убивать этого высокомерного и самоуверенного придурка. Лайт бы однажды купил билет на его концерт. Он уж наверняка выбрал лучшие места и не упустил бы ни одного движения этих словно вылепленных искусным скульптором пальцев.       Однако судьба распорядилась по-другому и тут уже каждый из них играл свою роковую партию.

У Эла красива смерть.

      Пускай Эл и не стал пианистом, но у Лайта в его главном концерте все равно было лучшее место. Лайт смотрит не из первых рядов, даже не из-за кулис. Лайт прямо здесь, на сцене, вместе с ним.       Лайт держит его в руках, когда Эл делает свои последние вдохи. Лайт заворожён этим зрелищем. Пускай он убил его не собственными руками, но он все-таки победил. И он знает, что Эл знает.       В таком положении волосы Эла почти что не теряют своей привычной формы, они такие жёсткие, что им будто бы все равно не законы физики, их не тянет к земле. Глаза Эла, обычно не выражающие ничего, впервые озарены бликами. В них почти что читается восхищение. В этот момент они становятся такими ясными, что Лайт видит в них своё отражение и с легкостью читает в них фразу «Я так и знал». Лайт улыбается, ему даже хватает совести дать Элу понять, что тот все это время был прав. Эл сражался достойно и заслужил награду.       Чем ближе подбирается заветная секунда, тем острее становятся черты Эла. Он уже не похож на фарфоровую куклу, а на самого обычного мертвеца. Его тонкие губы искривляются от боли, которая уже постепенно начинает утихать, даря желанное избавление. Этому сукину сыну не страшно умирать, но Лайту уже плевать. Его собственное сердце бьётся всё медленнее, будто в унисон с сердцем Эла. И только его кожа не меняет цвет. Она все такая же бледная, как у самой смерти. И его пальцы. Они будто застывают, вцепившись в плечо Лайта. Эта хватка мертвая несмотря на то, что Лайт чувствует, как все больше и больше обмякает тело Эла. Эл закрывает глаза и перестаёт дышать. У Лайта вырывается истошный вопль.