Пиар-компания

      Когда ты айдол, то каждое твоё действие и слово находится под пристальным вниманием: за тобой следят толпы фанатов и недоброжелателей. Но внимательнее прочих наблюдает компания. Однако с её стороны осуществляется не только контроль, но и даются указания — ценные для нашей карьеры, но не всегда для нас самих. Но всё это неизбежно влияет на наши жизни: хорошо или плохо — сложно сказать в моменте, мы узнаем и вешаем клеймо позднее, через какое-то время после принятия нами решения сделать что-то или нет.       В нашем мире каждый наш шаг тщательно продуман, а наши жизни — одна из любимейших тем для обсуждения миллионов фанатов.       Мы с Хёнджином не были особо близки, пока в один момент на сцене мы не оступились. Для нас это было мелочью и шуткой, но именно это небрежное прикосновение разорвало фэндом. Фанаты плодили теории о нас с ним — это стало отличной фишкой, которая привлекала людей. Кого-то через симпатии, кого-то через негатив. Но и то, и другое прекрасно работало, побуждая людей строчить комментарии в сети, писать истории или даже снимать ролики, тем самым повышая нашу популярность.       Это быстро было переиспользовано и стало ходом нашей компании — нам с Хёнджином дали задание: изобразить влюбленных, отчаянно скрывающих от окружающих свои чувства. И наши «тайные отношения» стали действительно неплохим крючком для падких на фантазии или осуждения и склоки людей.       Но мы старались не думать обо всём этом, продолжая следовать сценарию. Практически везде, где мы были на виду у людей или камер, мы с Хёнджином бросали друг на друга украдкие отрепетированные взгляды, улыбались, случайно или специально касались, приобнемали друг друга. Мы смеялись над фразами друг друга, даже если это не всегда в действительности было смешно. В общем, всячески создавали впечатление, что между нами есть нечто большее, чем просто партнёрство или даже дружба.       Однако за этой яркой картинкой скрывалась реальность: когда мы оставались за пределами досягаемости чужих глаз, мы прекращали улыбаться, случайно сталкиваясь взглядами, и вообще расходились по разным углам.       Мы знали, что в глазах других должны выглядеть как милая пара, настолько влюблённая, что не в состоянии прятать истинные чувства от окружающих. Ведь каждая улыбка должна быть олицетворением нежности, а в каждом взгляде должны были отражаться наши чувства: любовь или ревность. Мы развивали наши актёрские качества и поначалу долго это отрабатывали, ведь любой наш жест, движение и реакция на сцене должны были выглядеть легко и естественно, хоть и не являлись чем-то настоящим, оставаясь частью сценария, написанного продюсерами. И мы повторяли себе, что это всего лишь наша роль, тщательно спланированный пиар-ход компании и цена славы — мы оба понимали, что такая стратегия действительно приносит популярность и увеличивает продажи альбомов. Потому продолжали играть.       Но со временем на совместные репетиции «милых и трогательных сцен» у нас не хватало ни сил, ни желания — дни и без этого бывали чрезмерно насыщенными. К тому же мы уже понимали, как проворачивать все эти трюки. И тогда мы отдыхали друг от друга и импровизировали в кадре. И с каждым разом это давалось всё легче — мы всё сильнее вживались в роль, всё реальнее удавалось передать наши задушенные чувства. Хотя порой нам было тошно смотреть друг на друга и даже на собственное отражение в зеркале. Мы даже старались не смотреть те сцены, которые захватывали наши жесты и взгляды, кажущиеся другим очаровательными. И это радовало — наши труды не были напрасны.       Стоит отдать должное Хёнджину — он был чертовски убедителен в своей роли влюблённого. Настолько, что порой даже мне казалось, что он действительно испытывает ко мне те самые чувства. И это было… приятно? Да, мне определённо это нравилось. Но потом мы оставались наедине, и в его глазах исчезали все намёки на искренние чувства, он становился каким-то чужим и холодным. И именно в такие моменты я начинал сомневаться в своём отношении к нему, потому что эта отстранённость меня цепляла. Всё же если бы я ничего к нему не испытывал, меня бы такая перемена в его поведении не задевала. Но было ещё кое-что, что настораживало меня: когда Хёнджин касался кого-то другого или кто-то касался его у меня на глазах, или попадая в объектив камеры, мне казалось, что внутри зарождается обида и по крови расползается раздражение. Да, мы оба взаимодействуем со всеми участниками группы: смеёмся, касаемся, порой даже на уровне провокации. Я и сам так делаю, и на видео я вижу в эти моменты в глазах Хёнджина ревность. Но в жизни, на репетициях её не видно. Может со мной так же?       И я не мог перестать об этом думать. Я размышлял, глядя в его глаза, смотря на его движения или маясь от бессонницы очередной ночью.       Не в силах больше ворочаться я сел в кровати и, немного посидев, тихо вышел из комнаты. Но на пороге кухни я замер, увидев знакомый силуэт. У окна стоял Хёнджин, его плечи казались напряжёнными. И мне одновременно хотелось и подойти к нему, обнять со спины, уткнуться носом в его шею, и сбежать, чтоб избежать всё густеющей неловкости. Я отступил, в тот же момент замечая, как опустились его плечи.       — Не уходи…       От этих слов по спине пробежали мурашки, а из недр груди по телу разлилось тепло. Я медленно подошёл ближе и замер в шаге от него, не решаясь преодолеть это расстояние.       — Ты когда-нибудь задумывался о том, что всё это может быть по-настоящему? — Задумчиво протянул он, так и не посмотрев на меня. Оно и к лучшему — его слова поставили меня в тупик. Я не понимал, к чему они относятся, но где-то глубоко внутри, за дверью с запретами надеялся, что о нас. Хёнджин поднял голову, и я увидел в тёмном отражении его уставший и растерянный взгляд.       — Не знаю… Я не думал об этом. — Протянул я, наблюдая за тем, как тускнеют его глаза. Кажется, в них мелькнуло разочарование, будто бы потух огонёк какой-то надежды.       — Ладно. Спокойной ночи, Ёнбок. — На выдохе сказал он, тут же отталкиваясь от подоконника и уже намереваясь уйти. Как вдруг он замер и обернулся. Почему? Я, как и он, медленно опустил взгляд и заметил, что сам остановил его, сжав его руку.       — Прости. — Я отпустил его и опустил голову, стараясь избегать визуального контакта. Он тяжело вздохнул, нарушая царящую в доме тишину, его тень дрогнула — он кивнул. — А ты что думаешь?       — Что в нашей жизни и так слишком много ненастоящего. — Тяжело вздохнув, сказал он и, помедлив, всё же ушёл, оставляя меня наедине с собственными мыслями.       «Что ты хотел этим сказать? Что хочешь прекратить эту игру? Или что для тебя это уже не игра? — Крутилось в голове, пока я стоял на кухне, глядя в тёмный дверной проём. — А я? Хочу ли прекратить или продолжить?»       Воспоминания об этом разговоре никак не хотели покидать мои мысли — я постоянно возвращался в ту ночь. Уставший и напряжённый Хёнджин, его испытывающий взгляд и двусмысленные слова, которые ещё сильнее теряют однозначность на фоне его действий. Он то отдалялся, то делал шаг ко мне — я уже не раз видел, как Хёнджин искал мой взгляд в толпе. Я тоже иногда это делал, а он, будто чувствуя, оборачивался или привлекал моё внимание жестами, голосом, а порой и прикосновениями. И от этого улыбка сама собой появлялась на лице.       Но потом остались только случайные взгляды, слишком грустные и откровенные с его стороны. Такой он у всех на виду, но и вдали от камер он стал задумчивее. Он везде отдалился, но не только от меня, а от всех. Наверное, все считаю, что это связано с историей, всплывшей из его школьного прошлого. Ему, вроде, прямым текстом сказали держать на камеру дистанцию с остальными, чтоб не влиять на других. Из-за этого, видимо, и роль в наших «отношениях» изменилась — теперь нужно не просто скрывать их, а действительно находиться на расстоянии, будто в ссоре и тоске по этому поводу.       Я всё также искал его взгляд в толпе, но он больше не помогал — он, наоборот, отворачивался и прятал взгляд. И я с болью смотрел на его спину, а потом случайно ловил его взгляд, полный немого отчаяния.       Всем нужно было время. Фанатам, чтобы остыть, ему, чтобы пережить нападки, мне, чтобы не нарушить правила и не приблизиться слишком близко. Но перед очередной съёмкой я всё же подошёл к нему, так же, как и той ночью, не преодолев последний метр.       — Ты не спал. — Хёнджин первым нарушил тишину — и это его высказывание явно не было вопросом.       — Ты тоже. — Ответил я, разглядывая его: как же безупречна была работа визажиста — она скрыла все истинные следы усталости с его лица. Хёнджин медленно кивнул и, облизав обветрившиеся губы, сделал глоток из бутылки, сжимаемой в руках до хруста пластика. А потом нас вновь накрыла тишина, но не та, что напоминает тёплое одеяло и скрывает от проблем, а та, что наоборот подчёркивает их, густая и неловкая.       — Скоро нужно выходить.       — Да. — На сей раз кивнул я. — Почему ты отдалился вне сцены?       Этот вопрос терзал меня и вертелся на языке с самого начала, но я не решался его задать, боясь услышать ответ. Хёнджин вздохнул, крутя бутылку в руках и разбавляя шорохом воды затянувшуюся паузу.       — Потому что когда я рядом с тобой… — он запнулся, — я забываю, где заканчивается роль.       — И… это плохо? — Неуверенно спросил я, чувствуя, как учащается пульс и становится тяжелее дышать.       Он посмотрел на меня, впервые за долгие недели по-настоящему и открыто.       — Не знаю.       И тогда мне показалось, будто я понял его. Он думал о разговорах о его прошлом, но отстранялся ещё задолго до вскрытия этой истории. Он боялся с самого начала, боялся самого себя и своих чувств. Неужели они настоящие?       Хёнджин сделал шаг вперед — мимо меня. Но в последний момент его пальцы, словно подтверждая мои догадки, быстро и едва ощутимо скользнули по моему запястью. Я поспешно перехватил его руку, сжав длинную ладонь.       — А может уже и нет смысла в этой роли? Может не так страшно забыть об этом?       Хёнджин грустно усмехнулся и покачал головой.       — Страшно, что однажды я проснусь и не смогу вспомнить, каково это — не любить тебя.       Я почувствовал, как начинают гореть щёки, как Хёнджин слабо дёрнул рукой в надежде освободиться, но я держал его слишком крепко. Мы стояли в тишине и впервые смотрели друг на друга по собственному желанию, с невозможностью оторваться. А где-то из утробы помещения, через коридоры-глотки доносился смех и позвякивание оборудования.       — А что если… — я проглотил ком в горле. — это и не нужно вспоминать?       Я увидел на его лице растерянность и даже будто бы испуг. Хёнджин снова сделал шаг от меня, тут же натыкаясь на стол. Помедлив, он неожиданно сжал моё плечо свободной рукой. «Оттолкнёт,» — в этот же момент пронеслось у меня в голове. Однако вместо этого он притянул меня к себе. Впервые за долгое время я почувствовал тепло его тела, жар его дыхания на своей щеке и ухе. Мне не хватило этого. Чертовски не хватало. И ему, кажется, тоже. Он, не отрывая руки от моего тела, будто боялся, что в этом случае я исчезну, переместил руку с моего плеча на затылок. А после, выдохнув тихое «спасибо», коснулся моего лба своим. Хёнджин закрыл глаза, и я почувствовал, как он на мгновение сжал мои волосы. А я сжал его руку, тоже прикрывая глаза и наслаждаясь кратким мгновением. Он первым отстранился, медленно отпуская мои волосы и кладя руку на моё плечо, будто в попытке продлить этот момент, когда мы столь близки.       — Давай поговорим позже?       Я кивнул, а он улыбнулся, похлопав меня по плечу — время подошло к концу.       — Ночью. На кухне. — С готовностью отозвался я, уже глядя ему в спину.