Nike, adidas и поцелуи

У Дженни Ким было два фетиша. Первый — белоснежные, до оскорбления чистые, будто только что сошедшие с заводского конвейера, чуть отполированные кроссовки Nike. Их дизайн — как безупречное слияние футуризма и классики: лёгкие изгибы, минималистичная форма и тот самый узнаваемый Swoosh, который, казалось, венчал собой произведение искусства, а не просто обувь. Они были не просто удобны — они словно приглашали взлететь. Стоило надеть их, как Дженни будто переставала идти по асфальту и начинала парить над землёй, легко, свободно, с осознанием собственной крутости. Каждая деталь в них казалась особенной: прошитые швы, идеально подобранные материалы, даже стелька пахла так, словно её аромат разрабатывали лучшие парфюмеры мира. Цветовые решения — как тщательно подобранная палитра художника, который знал, как подчеркнуть характер того, кто их носит. Дженни была влюблена. Почти болезненно. Она берегла свои кроссовки, как древние артефакты: протирала по утрам, ставила на полку, чтобы не касались пола, и, не дай бог, чьи-то грязные руки. К ним нельзя было прикасаться. Даже дышать рядом следовало аккуратно. Если бы ей дали возможность — она бы написала о них роман. Или целую сагу. Трилогию. И снимала бы кино по ней. Но не только кроссовки занимали её мысли. Второй фетиш сидел прямо за ней в классе. Слегка эмоциональная, до нелепости милая — Пак Чеён. Та самая блондинка, чьи длинные ноги всегда, абсолютно всегда, утыкались в спинку стула. Причём не как-то один раз случайно — системно. Ритмично. Упорно. Порой будто специально. С одной стороны, это бесило. До дрожи. До желания развернуться и врезать по этим коленям чем-нибудь тяжёлым. Но с другой... Дженни не могла не признать, что в этом было что-то странно приятное. Как будто через эти прикосновения Чеён подтверждала своё присутствие. Словно говорила: "Я тут. Рядом. Не забывай." И Дженни не забывала. Ни на секунду. Следующий урок был математикой — а значит, официальным временем пыток. Причём медленных, изощрённых и, как назло, легализованных. Учительница, женщина в возрасте с лицом, в котором смешались скорбь, гнев и отчаяние по поводу уровня их знаний, стояла у доски и чертила какие-то формулы. Или, может, вызывала дух Эйлера — потому что обычный человек не способен изобразить такие каракули и на полном серьёзе утверждать, что это «простая алгебра». Дженни сидела, как и положено жертве, — тихо, неподвижно и с внутренним желанием исчезнуть из этой временной зоны. Она смотрела в тетрадь. Вернее, в её внутреннюю часть, потому что мозг давно отказался участвовать в процессе. Он сейчас активно планировал побег в Канаду. Или хотя бы в туалет. Хоть куда-нибудь, где не надо понимать, что такое «логарифм с основанием пи». Но настоящий ад, как водится, всегда приходит не спереди. Он приходит сзади. И у этого ада были длинные ноги, белые носки и знакомая манера дотрагиваться. Пак Чеён. Нога под партой выдвинулась — медленно, как будто сцена из фильма, где кто-то вот-вот наступит на мину. Коснулась её икры. Лёгкий тычок. Мягкий. Почти ласковый. Но не случайный. Никогда не случайный. Дженни замерла. Глаза остекленели. Карандаш в руке завис над клеточками. Она даже не моргала. Потому что, блин, она знала. Чеён. Опять. Проклятье. Медленно, с чувством обречённости, она обернулась. И, конечно, встретилась с этим... лицом. Полуулыбка. Брови — подняты, как у удивлённого кота. И в глазах выражение абсолютной невиновности. «Я? Что? Я просто сижу. Ничего не делаю. Не виновата, если мои ноги живут своей жизнью.» — Прекрати, — прошипела Дженни одними губами. Чеён, конечно же, склонилась ближе. Почти касаясь её волос своим дыханием. На мгновение даже запахла жвачкой с виноградом. — Ты точно не хочешь этого, — прошептала она в ухо. Голос как масло. Тёплое. Вредное. — Не хочу! — выпалила Дженни. Громко. Слишком громко. Класс замолк. Учительница, доселе увлечённо объяснявшая, почему "x" нельзя просто так вычесть, как обиду, повернулась. — Ким Дженни, что вы не хотите? — Э-э... — Дженни, моргая, отчаянно искала смысл. — Делить икс на... корень из проблемы? Тишина. Молчание. Затем — тихое сопение откуда-то сзади. Сдавленный смешок. Чеён. Учительница вздохнула так, будто прожила ещё три жизни за этот урок. — Оставьте свои философские размышления до перемены, пожалуйста. Дженни опустила голову. Щёки горели. Даже уши. Даже стельки в кроссовках наверняка стали красными. Она чувствовала себя тупо. И не потому что не поняла тему. А потому что Чеён — редкостная заноза в сердце и в жизни. Когда урок закончился, и звонок раздался с почти божественным эхом, они, естественно, вышли из класса одновременно. Случайно, конечно. Абсолютно не нарочно. Судьба. Или Чеён подкараулила у двери. Дженни не была уверена. — Ты когда-нибудь устанешь мучить меня? — спросила она, закидывая рюкзак на плечо. — Нет, — ответила Чеён с самой честной улыбкой в мире. — Это моё хобби. У кого-то вязание, у кого-то коллекционирование марок. У меня ты. — Ты психопат. — Но с шикарным вкусом в людях и кроссовках, — добавила Чеён, скользнув взглядом вниз — к идеальным, как сама справедливость, белоснежным найкам Дженни. — Вот если я случайно наступлю тебе на кроссовки... — Попробуешь — не доживёшь до выпускного. — А если не случайно? Дженни повернулась. Глазами. Всем телом. Взгляд был настолько ледяной, что, если бы Чеён держала в руках латте, он бы мгновенно стал айс. — Я буду haunt'ить тебя даже после смерти. Ты не избавишься от моей мести. — Миленько, — сказала Чеён и, без предупреждения, взъерошила Дженни волосы. Быстро, резко. Как котёнка. — Такая злая, такая красивая. Она уже шла вперёд по коридору, легко подпрыгивая, как обычно — когда особенно довольна собой. А Дженни стояла, чувствуя, как внутри растёт раздражение. И что-то ещё. Ужасное. Похожее на... привязанность? Уголки губ поползли вверх. — Психопатка, — пробормотала она себе под нос, но в голосе было слишком много тепла, чтобы это звучало угрожающе. Слишком много Чеён. Последние пять минут урока математики были не просто пыткой — они были испытанием на выносливость духа. Дженни Ким не жила. Она балансировала между «удержать лицо» и «встать и заорать», потому что Чеён, похоже, перешла на новый уровень подрывной деятельности. Сначала были лёгкие касания ноги. Потом — протяжные прикосновения носком к её щиколотке, будто та пыталась телепатически передать: я тут, я рядом, тебе не сбежать. Но потом... потом эта сумасшедшая начала водить пальцем ноги по её ноге. По её ноге. Через носок. Через джинсы. Через самообладание Дженни. Формально, конечно, ничего криминального. Но на деле — это было как если бы тебя одновременно гладили и допрашивали. Пальцем. Ногой. Посреди класса. То, что именно в этот момент учитель объясняла решение через дискриминант, было почти ироничным. Потому что Дженни как раз чувствовала себя дискриминированной во всех возможных смыслах. Она не могла понять, что именно Чеён чертила на её икре: цветочек? Сердечко? Секретное послание? Или это был коварный план по своду с ума через кожу? Всё возможно. Учитывая, что однажды Чеён приклеила стикер с надписью «классная попа» на её рюкзак. И оставила. На весь день. Когда, наконец, прозвенел звонок, Дженни выдохнула так, как будто её только что откопали из-под завала. Завал в данном случае — милый, наглый, клубнично-бальзамный. Они шли по коридору. Дженни вперёд — на шаг, но морально как будто пятнадцать, пытаясь сохранить лицо и видимость обиды. Чеён, разумеется, шла за ней — с выражением лица человека, который выиграл тайную партию в шахматы, хотя никто и не играл. — Ты когда-нибудь устанешь мучить меня? — буркнула Дженни, обернувшись. — Неа, — тут же ответила Чеён, весело подпрыгнув. — Это моё призвание. Ты моя муза. Вдохновляешь на полное свинство. — Приятно, конечно, быть вдохновением для террориста, — Дженни закатила глаза, но уголок губ дёрнулся. — Эй, это не террор. Это локальное искусство. Перформанс! А ты... ты сама провоцируешь. — Чем, прости? — Своими кроссовками. И лицом. И этим вечно возмущённым «Чеееён!». Оно у тебя как школьный звонок. Условный рефлекс. Сразу хочется дёрнуть за косичку. Или за что-нибудь ещё. — У меня нет косичек. — Я в курсе. Но у тебя есть выражение лица «я сейчас тебя убью взглядом», и оно прекрасное. Чеён догнала её, поравнялась. Взгляд — вниз. На кроссовки. На святые белоснежные найки. — Вот если я случайно наступлю тебе на кроссовки... — Ты случайно превратишься в легенду школьной хроники. Заголовок: «Девочка исчезла после неосторожного шага». — А если специально? — глаза Чеён сверкнули. Опасно. — Тогда я вызову экзорциста. Потому что ты — не ты. Моя Чеён никогда бы не пошла против святынь. — Ах, чёрт. Попалась. — Она театрально прикусила губу. — Ладно, живи. Пока. — Щедро. Благослови тебя найковская богиня. Они свернули к столовой. Внутри — шум, кипиш, еда и толпа. Запах кимпабов, неуверенного риса и явно пережаренного чего-то — классика школьного обеда. Дженни уже на автомате потянулась к рюкзаку за кошельком... Но Чеён схватила её за рукав. Глаза горят. Опасно горят. — Давай прогуляем обед? — Почему? — Потому что у старого спортзала стоит автомат с клубничным пудингом. И у меня... идея. Дженни прищурилась. Пахло бедой. И пудингом. — Я уже чувствую, как эта идея дышит мне в затылок подозрением. — Нет-нет, она дышит победой, Ким. Пошли. Будет весело. Обещаю. — Ты говоришь так каждый раз. А потом мы в кабинете директора, потому что ты решила проверить, может ли пудинг прилипнуть к потолку. — Вопрос важный. Наука! Дженни закусила губу. Рацион подсказывал: «иди есть, получишь углеводы». Сердце говорило: «это же Чеён». А логика... Ну, логика вообще давно взяла академ и уехала в Пусан. Она покачала головой. — Ладно. Если я умру — ты наденешь мои кроссовки в день похорон. Чистыми. Поняла? — Поняла. С веночком. С бантиком. С духами. — Ты ненормальная. И, конечно, Дженни пошла. Шаги гулко отдавались под сводами коридора, как будто школа пыталась подыграть драматизму их экспедиции. Дженни шла первой, с видом человека, который точно знает, что сейчас они попадутся, и это всё закончится родителями, вызванными в школу, и позором на всю жизнь. Чеён — сзади, как всегда, неторопливо, с видом гида по маршрутам «лёгкая шалость в пределах дисциплинарного взыскания». Проходили мимо химкабинета, откуда доносился устойчивый запах йода и безнадёжности. Мимо двери спортзала, которая была закрыта так давно, что на ней, казалось, уже приросло «не влезай, убьёт» не буквами, а аурой. В автомате с водой что-то жалобно звякнуло, будто внутри кто-то застрял между «Спрайтом» и водой без газа и молил о спасении. А воздух пах линолеумом, тряпкой и школьной судьбой. Всё вокруг было одновременно безумно знакомо и чуть-чуть абсурдно — как сон, в котором ты опять на контрольной, но голый и с хвостом. — Ты уверена, что автомат ещё жив? — Дженни метнула взгляд на мутные окна спортзала, как будто оттуда мог выглянуть призрак директора и сказать: "Ага! Попались, сладкоежки!" — Если не жив — воскресим, — ответила Чеён с такой невозмутимостью, что Дженни вполголоса пробормотала: — Уголовка за пудинг. Вот она, моя жизнь. Глава один: «Меня втянули». — Громкое начало для моей автобиографии, — оживлённо подхватила Чеён. — «Пак Чеён: преступление, страсть и клубника». — Лучше: «Идиотка и её ложка. Хроники». — О, или сериал! С музыкальной темой! — Только не пой, — умоляюще сказала Дженни. Но было поздно. Чеён уже начала напевать какой-то воображаемый эндинг, с придыханием и драмой в голосе, будто бы они не в коридоре у заброшенного спортзала, а в финальной сцене дорамы. Дженни закатила глаза, но, чёрт бы её побрал, улыбнулась. — Ты разговариваешь, как любовный злодей из второго сезона, — буркнула она. — Вот-вот признаешься, что всё это время вела дневник «влюблённой мученицы». Чеён замерла. Медленно повернула голову — и, конечно, с тем самым лицом. Невинным. Немного дерзким. И очень «а давай я тебя удивлю». — Ну... да. Но я хотела приберечь признание для какого-нибудь особенного момента. Знаешь, как в фильмах: фейерверки, ты в платье, я в смокинге, мы стоим на крыше Токийской башни... — Ты будешь на крыше. Я — внизу. С билетом домой и проклятием на твою фамилию. — Жестоко. Особенно учитывая, что я разделила с тобой тот огуречный леденец. — Я была молода. Мне было... семнадцать. — Это было вчера. — Вот именно. Ужасное время. Не повторится. Автомат действительно стоял на своём месте. Как последний бастион сладостей и лёгкой анархии. Облупленный, слегка косой, с кнопками, на которых ещё были видны когда-то яркие цвета. И, как реликвия, наклейка: «не выдаёт сдачу. и пощады». Чеён воткнула купюру, будто делала жертвоприношение. Нажала кнопку — и он, будто удивлённый тем, что кто-то всё ещё верит в него, со звоном выдал баночку пудинга. — Он холодный! — Чеён смотрела на неё, как на чудо света. — Холодный, Джен. Это знак. — Это холодильный элемент, Чеён. Не мистика. — Ты разрушаешь магию. — Кто-то должен. Иначе ты уже бы носила плащ и звала себя «Пудинг-рейнджер». Они сели на ступени лестничного пролёта, где пахло пылью, летом и старой жвачкой. Дженни достала из кармана две ложки — на всякий случай. Ибо с Чеён лучше всегда быть готовой к пищевому контакту. — Только не корми меня с выражением «теперь ты моя навеки», — предупредила она. — А ты не делай вид, что тебе не нравится. И они ели. По очереди. Иногда слишком медленно, чтобы не прерывать разговор. Иногда слишком быстро, чтобы не обсуждать чувства. Чеён промахнулась и мазнула её по подбородку — Дженни фыркнула и протёрла салфеткой. Дженни уронила ложку — Чеён подняла её с театральной серьёзностью, будто вручала ей меч рыцаря. А потом просто сидели. В тишине. Между вздохами, между школой, между пудингом и чем-то ещё. — Ты странная, — тихо сказала Дженни, не глядя. — А ты — красивая, когда не пытаешься это отрицать, — также тихо ответила Чеён. И это была не сцена признания. Не финал. Не поворот сюжета. Это была просто ещё одна ложка пудинга. Но она легла куда-то глубже. Ветер, как маленький шалун, затащился через открытое окно и раскачивал школьные объявления на стенах, будто пытался подслушать, что происходит в этой забывшей о дисциплине лестничной клетке. Пропуская в воздухе лёгкие пыльные сгустки, свет проникал через запылённые стёкла, оставляя пятна на полу, похожие на световые ловушки, в которые попадались не только их тени, но и случайные, робкие улыбки. Лестничная клетка была как маленькая крепость времени, где всё было немного мягче, чуть тише и не таким напряжённым, как в остальной части школы, где запах тревоги перед экзаменами и чужих дезодорантов был почти осязаем. — У тебя есть ещё ложка? — спросила Дженни, с сомнением покачивая пустую баночку в руке, как будто от этого звука зависела вся дальнейшая судьба их великой пудинговой миссии. — Или будем сражаться насмерть за последнюю? — Только если дуэль будет на математические формулы. Я тебе дам фору: ты начнёшь с теоремы Пифагора, а я с «я знаю, что ничего не знаю». — То есть с твоей контрольной по алгебре? — Дженни скептически подняла бровь. — Ага, чистая двойка и чистое сердце. — Чеён виновато усмехнулась, как будто гордясь этим «достижением». Она вздохнула, откинула волосы назад, как будто приготовилась сказать что-то важное, возможно даже серьёзное. Но, конечно, не могла обойтись без лёгкой эксцентрики: — Всё равно у нас с тобой химия. — Это лестница, Чеён. Даже не кабинет химии. — У нас химия везде, — с важностью произнесла Чеён, делая драматический жест ложкой, словно это была не обычная пластиковая ложка, а профессорская указка. — В физике, в математике, в обеде, в переменах. Особенно в переменах. Ты всегда превращаешь меня в абсолютно неадекватного гения хаоса. — Это звучит почти как комплимент. — Потому что это и есть комплимент, глупыш, — ухмыльнулась Чеён, ткнув её в плечо так, что Дженни едва не задохнулась от неожиданности. — Но ты его не получишь официально, пока не признаешь, что леденец с огурцом — недооценённый вкус будущего. — Признаю. Если ты признаешь, что всё это время пыталась просто... — ...просто быть рядом? — Чеён закончила за неё, но голос был уже не таким весёлым, а скорее задумчивым, как будто она действительно искала правильные слова. И тут наступила тишина. Та самая, короткая и немного напряжённая, когда слова лежат где-то на краю, но не решаются пересечь эту грань. Где-то наверху хлопнула дверь, пронеслись два старшеклассника, не заметив их. И всё снова вернулось в этот странный кокон из пудинга, света и невысказанных фраз. Время как будто застыло, и они сидели в своём маленьком мире, где всё было проще, чем вокруг. — Я просто хотела, чтобы ты смотрела на меня не только когда я пинаю тебе стул, — наконец сказала Чеён, как-то легко, без привычной иронии. — А ещё когда я ничего не делаю. Просто... ем. — Ты — невозможная, — вздохнула Дженни. — Абсолютная катастрофа в кедах и с идеями на грани преступления. — Но тебе весело, — Чеён смерила её взглядом, как будто проверяла, не начала ли Дженни делать выводы, к которым она ещё не готова. — Да, — ответила Дженни, криво улыбнувшись. — Мне весело. — Значит, всё идёт по плану. — Какой у тебя, к чёрту, план? — Дженни усмехнулась, ожидая очередной абсурдный ответ. — Ну, сначала — вывести тебя из себя, — Чеён пожала плечами, как будто это была самая очевидная часть её стратегии. — Потом — накормить. Потом — чтобы ты осталась. А дальше... фиг знает. Но если ты будешь рядом, можно импровизировать. — Опасная стратегия. — И весёлая. Дженни посмотрела на неё, и её взгляд невольно задержался на слегка растрёпанных волосах, блеске в глазах, а потом на маленьком кусочке клубничного желе, который неприлично прилип к щеке Чеён. Та явно не замечала. И как-то внезапно стало ясно, что, возможно, не так уж и страшно — если кто-то вроде Пак Чеён остаётся рядом, даже в самых идиотских ситуациях. Даже когда ты не хочешь, чтобы тебя трогали. Даже когда хочешь. Особенно тогда. — Ладно, Пак. Ты выиграла. Но только потому, что пудинг был вкусный. — Это была приманка. Ты — официально моя. — Да ты сумасшедшая. — И ты меня обожаешь. — Молчи. — Обожаешь! — Заткнись, пока я не придумала, куда тебе засунуть эту ложку. — Так и запишем: «Первая любовь Ким Дженни — клубничный пудинг и лёгкое насилие». Романтика, бэйби. И они снова засмеялись. Не тем нервным, натянутым смехом, как в классе, а по-настоящему — так, как смеются только с теми, кого знаешь чуть ближе, чем нужно.