И даже слёзы мои теперь не вечны

С того самого дня — дня моего низвержения, прошло немало времени. Наверное, около пары лет. По меркам небожителей это капля в море, но, как оказалось для людей, даже год значит немало. Я уже давно все принял, хоть и вздрагиваю порой от воспоминаний. Я принял и факт того, что мой брат поменял наши с «Мин-сюном» судьбы, и то, как безжизненно висела его голова, за волосы намотанная на руку демона. Страх — вот что я испытывал при одном только упоминании похожего имени в первые пару месяцев. Я никогда не забывал ни тот ужас, поглотивший меня, закованного в цепях, ни крики, заполнившие собой все пространство и эхом отскакивающие от стен. Даже в редких моих кошмарах они не пропадают. Бродяжеская жизнь, как оказалось, была не так уж и плоха. Пускай спать и приходится на картонке, прикрываясь недавно подаренным старым одеялом какой-то доброй женщины, которой я помог собрать разбросанные вандалами продукты, а поесть не всегда получается несколько раз за день, я привык. Тем более, я не один – нас тут много, да и меня все уважают. Особенно после того случая, когда мы помогли небожителям и я провел всех в обитель бога, а там накормил. Вот, к примеру, не так давно сломал ногу Ма Чанг, а моя только зажила окончательно. Он тогда доковылял до меня, присел рядом и пошутил: «Старина Ветер, вы верно на меня неудачу перенесли, — он хрипло посмеялся. — Вроде бы ходил по безопасной территории, а все равно наткнулся на пьяных зевак, которые меня избили. Сломали ногу мне, как и вам тогда.» Я тогда посмеялся: неудачи действительно частенько меня преследуют, хоть и не настолько сильно, как Се Ляня, когда я с ним познакомился. То не тем людям на глаза покажусь, то споткнусь да упаду. Кстати, и про Наследного Принца, а ныне Небесного Владыку, я не забываю, как и он про меня. Времени у Се Ляня, конечно, не много, но меня он навещает. Предлагает помощь, но я каждый раз отказываюсь. Судьба обычного человека — моя судьба по рождению. Зачем что-то менять? Я в должной мере насладился лучшими блюдами, золотом, верующими, а сейчас же смиренно, даже с воодушевлением, проживаю то, что должен. Моя дружелюбность и жизнерадостность никуда не делась, лишь иногда становится больно, но даже так – в чем смысл тоскливо проживать и так не вечную жизнь? Правда, мне не дано понять лишь одного: — Мин-сюн, почему ты никогда не показываешься? — спросил я, стоя посреди безжизненной улочки. Уже наступила ночь, люди давно разошлись по домам и улеглись на кровати. Остальные бродяги же тоже мирно отдыхали в трущобах, не спалось только одному мне. — Я же знаю, что ты где-то тут, — продолжал я давить, несмотря на тишину в ответ, — ты наблюдаешь за мной всегда издалека. Покажись хоть раз. Опять тишина. Наконец я озвучил то, что хотел, то, что осознал еще давно: — Я не ненавижу тебя. Сказанные мною слова были что ни на есть правдой. Да, я не забыл ничего, но ровно так же не забыл и смерть своей семьи Демон черных вод. Не мне его судить, и я не злюсь. Сбоку из темноты послышались шуршания, а потом шаги, медленные и тяжелые. Следом же луна осветила и самого идущего. Передо мной предстал Мин-сюн, мой первый лучший друг. Несмотря на пробежавшие от испуга мурашки, я почувствовал и облегчение, даже уголки губ приподнялись. — Я не Мин-сюн, — холодно прозвучал мужской голос. — Как ты поживаешь? — спросил я, пытаясь выбросить из памяти фразу, сказанную им только что. Тогда в своих владениях он говорил так же. Собеседник стиснул зубы, словно злился все это время, только понять бы на кого. — Неужели тебя все устраивает?! Да ты же не живёшь, а выживаешь! Я печально улыбнулся в ответ на его слова и махнул рукой, сказав честно, как думал: — Да, мне даже нравится. Жить можно и без горы золота за пазухой, ха-ха. Да и картонка тоже не плохое спальное место, — я уставился в пол и почесал голову, на которой вши завелись еще год назад, увидев, как демон нахмурился еще сильнее после слов про картонку. — Мне вот недавно посчастливилось получить одеяло в подарок. — Тц. И пока он не сказал что-то обидное, я продолжил говорить. Я делал так всегда, когда Мин-сюн начинал ворчать. — Другие бродяги, мои верные друзья, не пытаются у меня его забрать. Они стараются брать с меня пример. Тоже помогают другим, часто получая за это и еду, и другие нужные вещи. Одному из наших так подарили шарф, чтобы зимой было теплее. Холода как раз скоро наступят. Я мог бы говорить еще очень много, но подняв взгляд, заметил, с какой тоской смотрит на меня Мин-сюн. Хмурясь, совершенно не понимая, как я могу быть доволен, как я могу с такой улыбкой и беззаботностью, в конце концов, рассказывать о том, как живу в трущобах с кучей таких же бездомных и помогаю людям за то, чтобы получить крошку хлеба. Но отчего же такая печаль в твоих глазах? Я ведь вижу ее, сколько ни скрывай за холодным выражением лица и губами, сложенными в тончайшую трубочку. И сам неосознанно начинаю говорить дальше, рассказывать, а вместе с тем путаться в словах и переходить на все более повышенные тона, пока совсем не теряю самообладание. — Хватит, — звучит чужой голос уже гораздо ближе, почти что над ухом. Голос Мин-сюна звучит резко, разом обрывая всю мою истерику. Он отрезвляет меня, и мысли, наконец, возвращаются в прежнее русло. Я еще раз поднимаю взгляд и замечаю, насколько близко стоит мой собеседник. — Ты ведь не любишь близкий контакт, да и я выгляжу безобразно, так что, пожалуй, отойду. Однако мне не удается сделать и шагу, как Мин-сюн начинает меня обнимать, крепко сжимая исхудавшее тело. Он кладет голову мне на плечо, а я лишь стою ошарашено, совершенно не понимая, что сейчас происходит. Но, тем не менее, не отталкиваю чужое тело, а после же поднимаю руку совсем слегка и, еле касаясь, начинаю поглаживать его спину. Я не забыл, и даже сейчас, несмотря ни на что, в моей голове снова и снова звучат его слова: «Ты не к тому обратился» «Хочешь умереть? Размечтался» Но даже так, у меня не получается убрать руку с его спины, не получается перестать поглаживать. Однако, не сдержав кашель, я, похоже, тем самым ударяю тебя по голове и возвращаю в реальность. Ты отходишь от меня и, махнув пару раз головой, начинаешь говорить стальным бессердечным голосом, хоть уже и гораздо более охриплым, чем раньше: — А веер где, неужто ты потерял его? — Нет, он всегда со мной, — я лезу за пазуху и достаю вещицу, о которой говорил демон. Мин-сюн смотрит то на веер в моих руках, то на меня так, словно принимает самое важное решение в своей жизни. Мне становится даже неловко под таким пристальным взглядом, и я начинаю нервно посмеиваться, приговаривая «Мин… Ты просил не называть тебя так. Повелитель Темный Вод, над чем ты так долго думаешь?» В конце концов ты тяжело выдыхаешь и смотришь мне в глаза. — Отправляйся обратно со мной, — звучат из твоих уст слова, больше похожие на приговор. Нет, не совсем приговор. Бросить эту жизнь и отправиться с ним в другое место? На секунду мне захотелось ответить да. Но почему же ты говоришь об этом мне? Почему же после того, как ты убил моего брата, убив вместе с ним и меня, ты говоришь эти слова мне?! Я не понимаю, совершенно не понимаю. Я вновь опускаю голову, пытаясь привести мысли в порядок, совершенно не заметив, как сильно сжимает руки Мин-сюн, хоть на лице его и находится непроницаемая маска. Наконец я нахожу ответ и понимаю: оставшись тут, я предам свои чувства, еще давно затаённые совсем глубоко внутри. Но отправившись с тобой, я предам брата, который был бы безумно зол и разочарован. Помимо этого, тогда я брошу бродяг, многие из которых видят во мне надежду. Они потеряют свое солнце. А что будет дальше – неизвестно. — Нет, — произношу тихо, но уверенно. — Почему? Мои глаза расширились от удивления. Этот вопрос был задан с такой безнадёжной интонацией, будто демон заведомо знал ответ и даже не верил в то, что из моего рта могло вылететь «Да». — Все-таки я хочу дожить свою жизнь здесь, хоть и в грязи, но свободный, — в голове между тем промелькнуло «грязная тварь», так покалеченных бродяг назвал перед смертью брат. — Прости. Мин-сюн ничего не говорит, только еще сильнее сжимает кулаки, с тяжестью принимая поражение, а потом говорит свои последние слова перед тем, как уйти: — Мой прах в этом веере, когда будешь умирать, развей его. Это единственное, о чем я хочу тебя попросить, Цинсюань. После этого он исчез в темноте так же быстро, как появился, не удостоив меня и взглядом. А я? А я, казалось, снова захотел умереть. Не помню, сколько простоял вот так, смотря на веер с затаённым внутри прахом, которым так дорожат демоны, прежде чем прикусить дрожащие губы и, не в силах стоять, присесть на корточки, все ещё не сводя глаз с вещицы, оставшейся от прошлой жизни.

***

Холода оказались гораздо более сильными, чем я предполагал. Многие не пережили их, в начале января нашу большую семью покинуло по меньшей мере 15 человек. Одеяло и тонкая одежда не спасали и меня. Холодный ветер раз за разом пронизывал до самых костей. Я умирал. Медленно, но с каждым днем кашель становился все сильнее, затем к нему прибавилась кровь. Вначале совсем немного, пару капель, и то не всегда, но пролетали сутки, и каждое мое отхаркивание превращалось в кровохарканье. Невыносимее всего мне было смотреть на других бродяг. Я видел в их глазах жалость и утекающую надежду. Они будто говорили: «Если не пережил ты, Старина Ветер, то не переживём и мы». Когда же я понял, что этот день последний, то попрощался со всеми и вышел за город. Еле как, почти падая, я дошёл до леса, где с облегчением свалился на снег, облокотившись об дерево. Со стороны я, наверное, уже выглядел как живой труп, впрочем, следовало сделать одну вещь, прежде чем покинуть этот мир. Веер. Тяжело дыша, я аккуратно достал его и с полуулыбкой осмотрел. Мин-сюн. Неужели ты действительно хочешь умереть вместе со мной? — Мне жаль, из-за моего существования твоя жизнь превратилась в вечные муки, — шепотом произнес я, прежде чем разломать вещицу. Разлетающийся прах — последнее, что возникло перед моим взором, прежде чем глаза закрылись окончательно, а в голове внезапно возникли последние мысли: «Прощай, Мин-сюн, я выполнил твою просьбу. Но, быть может, тогда мне стоило уйти с тобой».