По вторникам не ссоримся

Мирон забился в самый тёмный угол клуба — туда, где свет софитов терялся в густой дымке, а вспышки стробоскопов гасли, не добравшись до стен. Здесь всегда было чуть тише, чуть глуше, и ему это подходило. Стол был липким от пролитого алкоголя, и чувствовалось это просто отвратительно — пальцы неприятно цеплялись за поверхность, оставляя разводы. Мирон вообще-то терпеть не мог такое — временами его брезгливость доходила до абсурда, но сегодня он просто сжал зубы и забил. Не до того. Главное — занять руки. Чтобы не сорваться. Чтобы то, что сидит внутри и царапается, не вылезло наружу. Он вцепился в край стола, словно это могло дать хоть какую-то опору. В другой руке он держал стакан с виски — крепким, с пряным запахом и горьковатым дымным привкусом, который плотно оседал на языке. Отличный выбор. Мозги плавились, и это было кстати. Музыка глухо билась в грудную клетку, вибрации раскатывались по коже, но в этом месте звук казался приглушённым. Словно клуб жил своей жизнью, а он просто наблюдал со стороны. Глаза медленно скользили по толпе: лица вспыхивали в хаотичном свете — полуулыбки, влажные от алкоголя губы, голые плечи, длинные пальцы, сжимающие чужие запястья. Взгляд цеплялся за силуэты, выхватывал короткие сцены чужой жизни, но в итоге всегда возвращался к одной фигуре. Вся эта толпа и гулкий ритм — лишь фон, незначительная мишура вокруг одного человека. Остальное не важно. Остальное можно вычеркнуть. Всё, что было нужно, находилось прямо по курсу и Мирон перестал делать вид, что ему интересен кто-то еще. Он залипал уже слишком долго, и это начинало злить. Раздражение подкатывало откуда-то из глубины, медленно сжимало грудь, лезло в горло и давило на виски. Снаружи он наверняка выглядел спокойным, но внутри всё скручивалось в липкую, тяжёлую хрень, которая не давала нормально дышать. Мысли путались, а в голове стучало одно: "Ну сколько можно, блять?" Пальцы до боли сжали край стола. Какого хрена он вообще тут торчит? — Это выглядит жутко, ты в курсе? — раздалось неожиданно близко. Мирон прикрыл глаза и коротко выдохнул через нос. Он терпеть не мог, когда кто-то нагло и бесцеремонно влезал в его личное пространство. Особенно тогда, когда ему хотелось ровно обратного — тишины, одиночества и чтобы никто, блять, не смел его трогать. Он услышал этот голос сквозь внутреннюю сосредоточенность и не торопился реагировать. Повернулся только тогда, когда раздражение догнало и окончательно встало поперёк горла. Рядом, вальяжно развалившись в кресле, сидел какой-то светловолосый парень. Совсем молодой, до безобразия наглый и, судя по выражению, абсолютно без тормозов. Мирон видел его впервые, но тот уже успел заебать просто фактом своего присутствия. Мирон даже не понял, когда тот подсел — то ли подкрался, то ли он сам настолько выпал из реальности, что перестал замечать людей вокруг. Незнакомец чуть склонился вперёд и прищурился, разглядывая Мирона с очевидным вызовом. Его уже порядком развезло, но держался он уверенно, с какой-то дурацкой энергией, которая бывает у тех, кто обожает раскачивать чужое терпение. Взгляд у него был цепкий, с каким-то едва заметным прищуром, от которого хотелось двинуть в нос. — Ты кто? — сухо бросил Мирон. Впрочем, вопрос был чисто для проформы. Единственное, чего ему сейчас хотелось — чтобы этот тип просто исчез. Молча встал и оставил его в покое. Оставил дальше вариться в каше, которую Мирон сам же и заварил. — Тот, кто уже минут десять смотрит, как ты сверлишь взглядом одного и того же человека, — с ухмылкой отозвался парень. — И? — И мне интересно: ты хочешь его убить или трахнуть? Мирон коротко выдохнул и закатил глаза. Он молча поднёс стакан ко рту и сделал глоток. Жидкость обожгла горло. Он на секунду прикрыл глаза, пережидая этот жар, а потом лениво поставил стакан на стол. Незнакомец, конечно, не спешил уходить. Не дёргался, не суетился — просто сидел и смотрел. С тем самым спокойным выражением лица, будто был уверен, что разговор продолжится. — Как бы тебе помягче сказать... — протянул Мирон с фальшивой вежливостью, растягивая слова. — Это не твоё собачье дело. Он чуть наклонил стакан, наблюдая, как остатки виски лениво плещутся по стенкам, оставляя мутные разводы. Медленное, нарочито спокойное движение. Как сигнал: всё, разговор окончен. Делай выводы. Парень хмыкнул — не с досадой, а с каким-то дурацким удовольствием, как будто ему в кайф было нарываться. Как будто именно такой реакции и ждал. Он потянулся к столу и взял сигарету из пачки Мирона. Медленно поднёс её к губам, но зажигалку не достал. Только поводил пальцами по фильтру, просто накручивая момент, смакуя его. Судя по всему, его здорова забавляла эта маленькая игра в границы. — Я так не думаю, — негромко сказал он и, не теряя самодовольной ухмылки, подался ближе. Мирон тут же напрягся. Когда-то такие игры казались ему забавными — в семнадцать, под водку и гормоны, когда казалось, что весь мир вокруг — сплошной флирт и вызов. Сейчас же это просто раздражало. Парень скользнул пальцами по краю стола, словно ненавязчиво помечая территорию. Потом наклонился ещё ближе — так, что уже вторгся в зону, куда не стоило соваться. На какой-то миг Мирону даже показалось, что он собирается коснуться его. Он тут же отодвинулся назад, ровно настолько, чтобы дать понять: хрен там. — Ты чересчур уверен в своей значимости, — отрезал он, не скрывая раздражения. — А ты чересчур тихий для человека, который так пялится, — парировал незнакомец, явно не собираясь затыкаться. В голосе скользнул ленивый интерес. — Обычно, если кто-то так смотрит, у него две причины: либо он хочет познакомиться, либо выяснить отношения. Ты из каких? Мирон прикрыл глаза на секунду, сдерживаясь. Этот вечер официально начинал заёбывать. Музыка глухо вибрировала в груди, в воздухе стоял терпкий запах алкоголя и сигарет, и вся эта атмосфера, которая обычно казалась ему привычной, сейчас раздражала до хруста в челюсти. Всё было не так. Всё казалось не к месту. И этот тип, с его наглым самодовольством, тоже. — Я из тех, кто хочет, чтобы к нему не лезли, — бросил Мирон и снова потянулся к стакану. Пальцы крепко обхватили холодное стекло. Ему по-прежнему нужно было занять чем-то руки. — Да ну? — продолжал развлекаться блондин. — Странно. По мне, так ты хочешь, чтобы к тебе полез один конкретный человек. Парень улыбнулся и склонил голову, явно наслаждаясь ситуацией. — Это бурбон? — с ленивым интересом спросил он, кивнув на стакан. — Если ты хочешь напиться, могу составить тебе компанию. Мирон раздражённо фыркнул. Ну до чего же тупой пассажир попался. Из тех, кто вроде бы слышит, но ни хрена не слушает. Паразит вежливого тона — улыбается, делает вид, что ведёт диалог, а по сути — просто насилует пространство. — Ты всегда так лезешь к незнакомым людям? Ответа не последовало. Парень будто и не слышал вопроса — просто снова двинул пальцами по столу. Медленно, нагло, не отводя взгляда, словно проверяя на прочность. Только в этот раз не остановился. Провёл рукой дальше, ближе, пока кончики пальцев не прошлись по тыльной стороне кисти Мирона. Всё тело вмиг собрало в себе напряжение, которое отразилось в сжатой челюсти и застыло в тяжёлом взгляде. — Ещё раз так сделаешь, — ровным голосом предупредил Мирон, — я разобью тебе ебало. Доходчиво? Парень на секунду залип, чуть прищурился, явно оценивая серьёзность угрозы. Потом коротко хмыкнул и с какой-то показной небрежностью убрал руку и положил её обратно на стол. — Я лезу к незнакомцам, только если они меня заинтересовали, — наконец ответил он. Мирон устало вздохнул и закатил глаза. Ну пиздец, блять. — У тебя серьёзные проблемы, если тебя интересуют жуткие типы, — бросил он со знанием дела. — В любом случае, ты меня совсем не интересуешь. Свободен. Парень не шелохнулся. Наоборот — снова с вызовом подался вперёд, и Мирон сразу почувствовал лёгкое давление на ногу. Их колени столкнулись. Желание въебать по этому смазливому лицу росло в геометрической прогрессии. Он посмотрел вниз, потом снова поднял глаза, и тут же понял: этот мудак оказался слишком близко. Его лицо зависло на той дистанции, где уже не разговаривают, а либо целуются, либо бьют по морде. Мирон медленно сглотнул, ощущая, как напряжение собирается где-то в области челюсти. — Может, ты ещё подумаешь? — тихо спросил парень, и скользнул взглядом ниже, задерживаясь на губах. Мирон тут же скривился. — Блять, ты тупой, что ли? — процедил он сквозь зубы. Ебануться можно. Ещё не хватало, чтобы такие вот пацаны начали его клеить. — Отъебись от меня. Парень не моргнул, не отпрянул и не сменил выражения лица. Он просто улыбнулся, как будто ничего особенного не произошло. Будто привык к такому тону. — Лады, — спокойно кивнул он, как будто этот разговор не имел для него никакого веса. Он поднялся с места, и, даже не взглянув на Мирона, растворился в толпе. Мирон провёл ладонью по лицу и с глухим вздохом откинулся назад. Наконец-то, блять. Глаза снова вернулись к танцполу. Лениво скользнули по фигуре Славы, цепляясь за знакомые детали: расслабленная осанка, лёгкая полуулыбка, взгляд, который вроде бы сосредоточен на собеседнице, но на самом деле — нет. Показная вовлечённость, за которой читалась откровенная скука. Мирон невольно задержался на его руках. Длинные пальцы лежали на тонкой талии Саши, чуть сжимая ткань платья. Они не танцевали. Просто стояли у барной стойки, чуть в стороне от основной суеты. Саша что-то рассказывала, и, вероятно, её голос терялся в гуле музыки, но ей, похоже, было всё равно. Продолжала говорить и широко улыбаться. Славе это, видимо, нравилось. Или он просто знал, как правильно реагировать. Смотрелись они чертовски ладно: высокий, уверенный, расслабленный в своей позе Слава и эта миниатюрная девочка с длинными волосами и аккуратными чертами лица, будто специально созданная, чтобы идеально вписаться в его объятия. С ростом Славы любая рядом с ним выглядела бы гармонично, но тут было что-то ещё: слишком подходящий контраст, слишком выверенное сочетание. Как будто её специально подобрали под него, как идеальный аксессуар, который дополняет образ. Мирон на секунду прикусил язык и раздражённо повёл плечами. Охуенно придумано. Боже, ну конечно он понимал, что всё это представление разыгрывают специально для него. Что Слава выбрал это место не просто так. Что этот смех, эти прикосновения — всё это рассчитано, выверено и направленно ровно в его сторону. Мирон понимал, но легче от этого не становилось. Скорее наоборот. Было в этом что-то до тошноты неправильное, выворачивающее изнутри, будто кто-то с ухмылкой запустил пальцы ему в грудную клетку и медленно сдавливал сердце. И что хуже — он не мог оторваться. Не мог просто встать и уйти. Просто сидел и смотрел, как последний придурок, заглатывая наживку на радость Славику. — Блять, — выдохнул он почти беззвучно и залпом добил остатки виски. Бесполезно. Горечь на языке не перебивала эту отвратительную, липкую злость внутри. Слава что-то сказал. Саша снова рассмеялась. Мирон сжал пальцы на стакане, заставляя себя не реагировать. Просто не реагировать. Просто забить. Просто… Слава повернул голову и встретился с ним взглядом. Блять. Всего секунда — но этого хватило. По выражению лица сразу стало понятно: ни хрена он не удивился, что Мирон пялится. Наоборот — будто был в этом дохуя уверен. Как будто знал, что иначе быть не могло. Чуть приподнял уголки губ и прищурился. И в этот момент всё окончательно пошло по пизде. Мирон бы мог подойти к ним. Спокойно встать рядом, сказать какую-нибудь тупую шутку — никто бы ничего не заподозрил. Для всех они со Славой были просто друзьями: такими, что нагло вырывают пиво из рук, матерятся на каждом шагу и вечно заёбывают друг друга. Весёлые, бестактные и непробиваемо близкие. Конечно, Саша бы повозмущалась. Она-то точно не притворялась — смотрела на Славу с открытым ртом, широко улыбалась и прижималась к нему при любой возможности. Её было даже немного жалко. Но Мирон не мог туда пойти. Он бы скорее прирос к этому липкому столу, чем сделал бы хоть шаг в их сторону. Потому что стоит ему сейчас приблизиться — и Слава выиграет. Добьётся своего. Докажет, что Мирон крупно проебался, когда сказал, что не хочет отношений. Да, ляпнул. Почти на автомате, не подумав. Тогда казалось, что Слава просто вывернет всё это в шутку, опять заведёт свою бодягу про то, что Мирон вечно строит из себя труднодоступную сучку. А Мирон не хотел, чтобы всё снова скатилось в эти приколы, не хотел оказаться тем, кто "ведётся". Вот только Слава не стал шутить. Он не ухмыльнулся и не выдал очередную подколку. Просто посмотрел внимательно и переспросил. А Мирон ответил. Точно так же спокойно: не хочет. Заднюю давать было бы тупо, да и нахуй надо. Не в его это стиле — метаться туда-сюда, как школьник, который сам не знает, чего хочет. Им же и так было хорошо. В постели, в курилке, на бесконечных тусовках, где они отрывались от всех и оказывались где-то вдвоём, деля одну сигарету. В такси, где Слава, вконец выжатый после тяжёлого дня, утыкался в плечо Мирона и путался пальцами в его руке. Где выдыхал ему в шею так тепло и близко, что Мирону становилось не по себе — будто под кожу что-то заползало. Но руку убирать не торопился. Вместо этого смотрел в окно и молчал. Потому что хули тут скажешь? Им было охуенно хорошо в мелочах, которые больше никого не касались. Слава тогда согласился. Не стал спорить и уточнять, что свободные отношения подразумевают третьих лиц. Не стал говорить, что если так — значит, и он тоже может. Может с кем угодно. Может вот так стоять у барной стойки, держать руки на талии и ухмыляться кому-то ещё. И вот теперь перед Мироном во всей красе разворачивался его личный, блять, проёб. Он даже не знал, в какой момент всё пошло по пизде. Когда именно эта хуйня, которая вроде бы устраивала их обоих, превратилась вот в это убогое зрелище, где Слава стоит с девушкой, а Мирон сидит, сжимает в руке стакан и жрёт глазами каждое его движение. Он бы, может, и не задумывался об этом так плотно, если бы не знал точно, почему оно так вышло. Всё было до противного просто: он слишком долго был уверен, что Слава всегда будет рядом. Будет так же швырять в него пультом, будет хватать за шею, закидывать ноги ему на колени и ныть, что устал. Будет свой. Мироновский. А теперь Слава вроде как подтверждал обратное. Карелин спросил, Мирон ответил. Всё, казалось бы, логично. Он не хочет отношений — Слава их и не навязывает. Никаких претензий, никакого давления. На этом всё. Вроде ничего удивительного в том, что сейчас происходит — нет. Вроде. Как это вообще называется? Просто заскучал? Прикипел к привычке? Да хер там. Мирон мог сколько угодно врать себе, но от этой дрожи в пальцах никуда не денешься. Хотелось подойти, дёрнуть Славу за шкирку и прошипеть в ухо: "Ну чего ты, блять, цирк устраиваешь?" Хотелось, чтобы перестало долбить в груди и щемить под рёбрами. Слава выглядел так охуительно, что Мирона вообще не удивляло, что на него вешалось дохуя девочек. Ещё бы. С такой внешностью, с этой расслабленной манерой держаться, как будто ему вообще на всё плевать, а ты можешь хоть сгореть рядом — лишь бы не отвлекать его от собственных мыслей. С этим вечным прищуром, из-за которого никогда не поймёшь, то ли он тебя всерьёз слушает, то ли просто разглядывает от нечего делать. С этой привычкой лениво скользить языком по зубам, когда задумывается, и ухмыляться так, что хочется либо вмазать, либо залипнуть и проебать весь диалог. Мирон до него вообще никогда не задумывался о парнях в таком плане. Да и о девушках тоже. Красота, конечно, цепляла, но не настолько, чтобы башню срывало. Всё было на уровне "приятно-неприятно", без зацикливания на деталях. Понравилось — отлично, нет — пошли дальше. Он не всматривался в чужие лица, не ловил себя на том, что разглядывает, как напрягается чужая челюсть и подрагивают ресницы. Не вылавливал эти мелкие штуки и не запоминал их. Со Славой всё пошло по пизде. Мирон мог натурально залипнуть на нём. Разглядывать, как тот трёт лицо ладонями, как щёлкает пальцами по столу в такт музыке, как лениво кусает губу, когда задумывается. Как закатывает глаза, когда слышит хуйню, и передёргивает плечами, когда кто-то трогает его за шею. Он мог бесконечно разглядывать его руки — эти длинные пальцы с покусанными ногтями, которые то нервно дёргают молнию на кофте, то крутят в руках зажигалку. Мог слушать и думать: блять, ну что за охуительный голос у него — чуть хриплый, с этой вечной насмешкой в интонации, будто Слава всегда в шаге от того, чтобы подъебнуть. Мог беситься с его тупого околотуалетного юмора, а потом прокручивать этот бред в голове и ржать в голос, когда оставался один. Мог ловить себя на том, что повторяет за ним какие-то идиотские фразы, даже не замечая, как это вошло в привычку. Иногда ему казалось, что Слава специально такой. Такой вот идеальный, специально для него. Будто кто-то намеренно впихнул все фетиши Мирона в одного человека и спустил на землю. На, мол, Мироша, наслаждайся. И он наслаждался. Ох, как же он наслаждался. С каким удовольствием срывал с него футболку, когда Слава ложился рядом. С каким удовольствием цеплялся зубами за кожу на его шее. С каким удовольствием ловил на себе этот взгляд — внимательный, с лёгкой усмешкой, в которой читалось: "Ну что, блять, доволен?" Мирон усмехнулся и покачал головой. Он видел, как Саша в очередной раз тащила Славу куда-то к выходу. Видимо, не терпелось уединиться. В голове на секунду мелькнула картинка — Слава, прижимающий её к стене, склоняющийся к губам, скользящий ладонями по её спине. Легко, уверенно, как он это умеет. И она, конечно, тает под ним. Ещё бы. Стало не по себе даже от одной этой мысли. От картинки, которую сам себе нарисовал. Внутри всё сжалось и Мирон мысленно дал себе пощёчину: не думай об этом, идиот. Слава не шёл. Ну конечно, перед кем тогда сценку-то разыгрывать? На самом деле, Мирон почти не сомневался: дальше этих нелепых переглядок и полупьяного притворства Слава не пойдёт. Не станет он затаскивать Сашу в туалет, не закроет за ней дверь, не прижмёт к стене и не сделает всё быстро, без прелюдий и нежности. Не будет. Потому что это не про него. Потому что Слава не мудак. Не тот человек, который пойдёт трахаться в сраной подсобке ради сомнительного самоутверждения. Потому что Слава — это не "всё равно, с кем". Даже сейчас, когда играет в равнодушного, у него слишком много правил в голове. Мирон это знал. Они хоть и не называли это отношениями, но спали только друг с другом. Не обсуждали, не договаривались — просто так сложилось. Как будто ещё тогда, когда всё только началось, им хватило мозгов, чтобы понять: если кто-то попробует с кем-то ещё, всё моментально пойдёт по пизде. А никто из них этого не хотел. Но вот доказать что-то, помахать перед носом чужим интересом — это пожалуйста. Слава просто разозлился. Просто решил напомнить: он не то чтобы привязан. Он не домашний. Он, вообще-то, парень нарасхват. Будто бы Мирон, блять, не в курсе. Что ж, что бы там Слава себе ни напридумывал, у него всё получилось. Глубже копать было некуда. Мирону было херово. Мирон проебался. Он скажет об этом Славе. В других выражениях, разумеется, но максимально доходчиво. После того, как ответит. Потому что спускать такое на тормозах — не в его духе. А сегодня он проиграл. Безоговорочно. Дерьмовое чувство, но что поделать — Мирон знал, что эта партия уже закончена. Можно было, конечно, дальше сидеть, злиться и копаться в себе, но это только усугубит ситуацию. Шумно выдохнув, он встал и решительно направился к Славе. Ни хрена он не знал, что скажет. Никакого великого плана не было. Только раздражение, упрямство и это тихое чувство, которое Мирон не хотел называть даже мысленно. Уверенность уверенностью, но если прямо сейчас влезть в эту их приторную идиллию, встать рядом как ни в чём не бывало, ухмыльнуться, кинуть пару слов в своём стиле, то вероятность жаркого уединения Славы и Саши в грязном туалете клуба приблизится к нулю. Особенно если потом, к концу вечера, всё сложится по привычному сценарию: такси, короткий диалог, уставшее "ну, поехали" — и всё, на этом этот цирк наконец-то закончится. Что ж, неплохой план. В конце концов, если уж он проебался, то хотя бы не до самого конца.

***

— Блять, я ненавижу сюрпризы, — в очередной раз огрызнулся Слава, дёрнув головой. Мирон завязал ему глаза своим старым шарфом — намотал в два оборота, крепко затянул узел, чтобы Слава не сорвал его в первую же секунду, как только решит, что ему всё это окончательно надоело. Ему очевидно не нравилось идти вперёд вслепую, а ещё больше — зависеть от Мирона, который держал его за поясницу и направлял, стараясь, чтобы тот не шарахнулся о какую-нибудь стену. — Особенно от тебя, — добавил Слава, хмыкнул и неожиданно резко ткнул Мирона локтём в бок. Тот коротко выругался сквозь зубы — сука, больно же — потому что этот ебанат, как обычно, не рассчитал силу, и удар пришёлся точно в рёбра. Мирон поморщился, втянул воздух носом, но возмущаться больше не стал. Только сильнее сжал чужую талию, пальцами нащупал край ремня, а потом повёл ладонью выше — туда, где футболка Славы немного задралась, оголяя тёплый бок. — Ты просто пиздец какой благодарный, — фыркнул Мирон. — Стараюсь для тебя, а ты всё выёбываешься. — Угу, охуенно стараешься, — бросил Слава. — Ведёшь хер пойми куда, ещё и лапаешь по дороге. Мирон усмехнулся. Ну, во-первых, лапать — это не про него, а во-вторых… Он чуть замедлил шаг и плавно потянул Славу ближе. Тот не стал вырываться, только коротко выдохнул, когда упёрся спиной в его грудь. Пришлось встать на носки, чтобы сравняться по росту — и Мирон сразу прижался плотнее. Провёл носом по чужой шее и хрипло выдохнул в самый изгиб: — Лапать — это вот так. Он положил ладони на плечи Славы, почувствовал, как те чуть вздрогнули от прикосновения, и медленно пошёл ниже. Сначала по рёбрам, потом — по линии талии. Задержался на животе — не спеша, чуть сильнее придавливая, чтобы почувствовать, как под кожей ходят мышцы. Пальцы замерли — и Мирон почувствовал, как рвано дышит Слава. Живот подрагивал под рукой — то ли от дыхания, то ли от напряжения, то ли от того, что Слава, несмотря на показное недовольство, был совсем не против. Ладонь наконец опустилась на пах. Пальцы чуть сжались — достаточно, чтобы под кожей всё тут же отозвалось напряжением. Слава шумно выдохнул, почти сорвавшись на хрип, — звук вышел таким живым, что у Мирона внутри что-то удовлетворённо ёкнуло. Он прикусил губу, сдерживая слишком уж довольную ухмылку, и тут же вернул руки на бока Славы. Наклонился ближе, к самому уху, и прошептал с ленивой усмешкой: — Теперь понял разницу? — Ага, — сдавленно выдохнул Слава. — Лапай дальше. Мирон всё-таки хмыкнул, чуть отстранился и мягко подтолкнул его вперёд. — Дойдём до места — посмотрим. — Ну и дурак, — лениво бросил Слава, чуть поворачивая голову в сторону. — Мог бы получить удовольствие. — Я и так его получу, — без тени сомнения отозвался Мирон. — Просто чуть позже. Слава тихо усмехнулся. Он не сопротивлялся, когда Мирон снова подтолкнул его вперёд, направляя. Не пытался скинуть его руки и не пытался жаловаться. Да, Слава ненавидел сюрпризы. Но этот, похоже, был готов потерпеть. Мирон довольно улыбнулся. Ну вот, уже лучше. Наконец-то Слава перестал выёбываться хотя бы на пару минут. Просто шёл вперёд, ведомый его руками, и не возникал. А Мирон с удовольствием ловил каждое движение: как тот чуть сутулился, как напрягались плечи, как шаг стал короче, будто ноги сами пытались сбавить темп. И от этого у него внутри расползалась теплая, почти зловещая радость — такая, с привкусом предвкушения. Ещё бы. Он же собирался отомстить. Ну, условно. Можно ли это назвать местью? Хер знает. Скорее, мелкой пакостью, такой вот кратковременной подлянкой ради собственного удовольствия. Такой, чтобы без последствий — ну, почти — но с эффектом. В конце концов Слава, конечно, поймёт, что был прав. Ему ж только покажи, и он тут же вывернется: вскинет брови, скажет что-то ехидное, сдвинет губы в самую самодовольную ухмылку на свете — "я же говорил". Но, во-первых, это случится не сразу. А во-вторых, пусть самоутверждается. Пусть брызжет сарказмом и строит из себя всезнающего мудилу. Мирон-то прекрасно знал, что у него будет происходить внутри. И снаружи тоже. Слава никогда не умел прятать эмоции. Стоило его зацепить — сразу выдавал себя до кончиков пальцев. И Мирон это обожал: наблюдать, как Слава сам себя с потрохами сдаёт, даже не замечая. Свою минуту удовлетворения Мирон всё равно получит. А сразу после — ещё кое-что. Точнее, кое-кого. Он снял этот дом на все майские праздники. Во-первых, потому что тут они точно случайно не встретят никаких Саш и прочих заинтересованных лиц. Ни баб, ни бывших, ни старых знакомых, которые могут доебаться. Да и вообще — никакого левого народа, никаких тупых разговоров и ситуаций, в которых нужно думать, что сказать и как выглядеть. Тупо — глухая жопа, лес, тишина, до магазина три километра и связи ловит через раз. Зато воздух — хоть в банку закатывай. Спокойно. Уютно. Без хуйни. А во-вторых, Мирон страшно соскучился. После того разговора — точнее, после той залупы, которую он выдал — что-то явно пошло не так. И дело было не в ссоре, не в каких-то открытых предъявах, а в мелочах, которые складывались в общую картину. Сначала казалось, что всё как обычно, просто настроение не то, но потом стало ясно: не, нихуя. Стало как-то натянуто. Дистанция между ними увеличилась. Они по-прежнему зависали вместе, но не так. Чуть дальше друг от друга. Чуть меньше касаний, меньше смеха и привычных подколов. Чуть больше фальшивого равнодушия. Как будто Слава чего-то ждал — или наоборот, не ждал больше ничего. В ту ночь из клуба они и правда уехали вместе. Мирон тогда обрадовался, решил, что может, всё не так плохо, может, просто глючит. Но стоило им зайти в квартиру — и всё снова въехало в ту же стену. Слава молча скинул куртку, сразу пошёл в душ, потом отправил Мирона, а когда тот вышел, Слава, зараза, уже спал. Мирон, вообще-то, рассчитывал на совсем другое. Хотя бы на разговор. Или на что-то поживее, с меньшим количеством одежды и большим количеством стонов. На сближение, наконец. Неважно, какое именно — любое подошло бы. Но нет, Слава лёг, вытянулся в постели, укрылся с головой и мирно отрубился. Хотя бы спал тут. С Мироном. А не у какой-то левой девки. Уже за это — спасибо. Но ночь была хуёвой. Мирон долго лежал и пялился в потолок. Ну вот и нахуя он ляпнул эту хуйню, если по всем признакам это и были, блять, отношения? Они и так вместе засыпали, вместе просыпались, ели одну и ту же хрень на завтрак, подстраивались под график друг друга, цапались, мирились, снова цапались. И теперь Мирон пиздец как жалел о своих словах. Потому что если вдруг окажется, что его и правда так легко отодвинуть в сторону, если вдруг Слава просто возьмёт и привыкнет без него — нахуй тогда всё. Мирон не был к такому готов. — Ты там жив ещё? — дёрнул плечом Слава. — Не молчи, когда я нихера не вижу. — Угу, — сдерживая ухмылку, отозвался Мирон. — Почти. Он чувствовал, как Слава напрягся, а потом выдохнул. Голова его чуть качнулась назад, и Мирон готов был поспорить, что сейчас у него на лице была вся классика жанра: закатанные глаза, страдальческое выражение, и вот это вот "я дико устал". Театрал ебаный. — Блять, я так и знал, что ты сделаешь из этого хуйню. Мирон повёл его дальше, чуть замедлив шаг. Просто потому что мог. Потому что было неожиданно приятно вот так держать его, задавать темп и контролировать каждый шаг. Чувствовать, как Слава невольно поддаётся и ищет точку опоры. — Я бы оскорбился, но мне похуй, — усмехнулся Мирон, подавшись вперёд, чтобы прижаться губами к его шее, прямо между выступающих позвонков. Слава ощутимо вздрогнул. — Слушай, Мирош, — процедил он с подозрением, — если ты привёл меня в какой-нибудь подвал, чтобы отпиздить за прошлый раз, то давай сразу. Без этого вашего садо-мазо антуража. Мирон фыркнул. — Ты серьёзно думаешь, что я буду тебя пиздить? — Серьёзно думаю, что ты злопамятный ублюдок. — О, да, мне есть, за что тебя ненавидеть, — совершенно буднично ответил Мирон, огибая Славу, чтобы открыть перед ним дверь. Слава сразу дёрнулся назад, едва уловив движение. — Тихо ты, — раздражённо цыкнул Мирон, хватая его за пояс и притягивая обратно. — Ещё не время. — Блять, как же ты меня бесишь. — Это у нас взаимно. На фоне этой привычной словесной пикировки Мирон на секунду отвлёкся, не подумав ни о чём, кроме как эффектно изогнуть бровь и сказать какую-нибудь очередную хрень. А про высокий порог, он, конечно, забыл. Слава, которого он вёл за собой, закономерно споткнулся — резко дёрнулся вперёд, как будто кто-то подрезал ему тормоза. Мирон, который уже прошёл в комнату и обернулся только на звук неровного шага, среагировать толком не успел. Он только резко вскинул руки, на чистых инстинктах хватая его за плечи, и в следующую секунду Слава просто впечатался в него всем телом. Почти объятие, только крайне не романтичное, учитывая разницу в росте и весовой категории. Удержал. Но чисто на тоненького. — Ты… — резко выдохнул сквозь зубы Слава. — Ты охуеть какой полезный, конечно. Мирон шумно втянул воздух, чувствуя, как Славина грудная клетка ходит под пальцами — вверх-вниз, быстро и неровно, как у человека, который только что едва не долбанулся лбом о паркет. Мирон чуть сместил хват, чтобы удержать равновесие, и тихо хмыкнул. — Мог бы спасибо сказать, — выдавил он, чуть улыбнувшись в плечо Славы. — За что? За то, что я теперь знаю, что ты не удержишь меня, если я ёбнусь с лестницы? Мирон раздражённо хлопнул его по груди. — Обещаю подставить ногу. Ну, чтоб хоть немного смягчить падение. — Добрейший человек, — фыркнул Слава, выпрямляясь. — Милосердие у тебя прям из ушей лезет. Мирон посмотрел на него снизу вверх, чувствуя, как медленно расползается ухмылка. — Ну да. Я вообще душка. Слава скривился. — Мирош, я тебе клянусь, если в этой ебучей темноте где-нибудь ещё торчит доска или коробка, я тебя закопаю в саду. Без шуток. С табличкой «Здесь покоится тот, кто не предупредил про порог». Мирон хмыкнул. — Знаешь, для человека, которого я только что спас от потенциальной травмы, ты пиздец какой неблагодарный. — Знаешь, для человека, который довёл меня до потенциальной травмы, ты слишком много пиздишь. Мирон хохотнул, и, пока Слава снова не съехал на уровень "я вас всех ненавижу", осторожно подтолкнул его вперёд. — Давай, шевели булками. Скоро тебе понравится. Или хотя бы замолчишь. Я на оба варианта согласен. — Или тебя закопают. Тоже вариант, — буркнул Слава, но шаг всё же сделал. Комната встретила их полумраком и тишиной. Мирон ногой чуть пододвинул стул, который стоял на пути, и повернулся к Славе. — Всё. Приехали. Ложись. Тот послушно опустился на край кровати и начал шарить руками по покрывалу. Уж что он там искал, Мирон не имел никакого понятия. Не дожидаясь, он аккуратно толкнул Славу в плечо — поддержал под спину и помог устроиться, подоткнув подушку под затылок. Всё в его движениях было слишком будничным, чтобы сразу не насторожить. Даже Слава, у которого вечно зудело подозрение, сейчас просто облегчённо вздохнул. Наконец, оказался в безопасном месте. Он уже было потянулся к повязке — ладони скользнули вверх, к затылку, — но Мирон тут же мягко перехватил его запястья. — Не спеши, Слав. Слава дёрнулся. — Ты издеваешься, да? — Потерпи, — ласково попросил Мирон, не разжимая рук. Он медленно опустил запястья Славы вниз, скользнув пальцами по внутренней стороне — там, где проступает пульс. — Расслабься. Я тебя не съем. — Меня пугает твой тон, — мрачно пробормотал Слава, но с места не сдвинулся. Просто замер, весь напряжённый. Мирон молчал. Он знал, что сейчас главное — не дать Славе собраться с мыслями. Сейчас он был уставшим, злым и ориентировался вслепую. То что надо. Мирон легко опустил обе ладони на грудь Славы. Медленно провёл ими вниз, чувствуя учащённое сердцебиение. Погладил ключицы, прошёлся пальцами по плечу, и снова взял его руки — теперь уже обе — в свои. Слава рвано дышал. Эти игры, эта прелюдия перед чем-то большим — он любил такое, хоть и не признавался вслух. Сейчас он явно ждал, что будет дальше, и это предвкушение выдавали его чуть дрожащие пальцы. Мирон наклонился и коснулся губами его шеи — чуть ниже уха, там, где кожа особенно чувствительная. Он знал, как это делать: медленно, с лёгким нажимом, чтобы Слава почувствовал тепло его дыхания. Слава чуть выгнулся и низко застонал. Вот оно — мышцы расслабились, запястья дрогнули в его руках, и Мирон ухмыльнулся про себя. Момент был идеальный. Пока Слава плыл в этом ощущении, Мирон одним ловким движением подтянул его руки к изголовью кровати и щёлкнул наручниками. Слава дёрнулся. Почти сразу. Двинулся резко, но без понимания — больше от рефлекса. Он рванул руками вверх, но запястья только резко натянули цепочку, удерживая его на месте. Металл глухо лязгнул о дерево. — Это что, блять, сейчас такое было? — выдохнул Слава охуевшим голосом. Он приподнялся, насколько позволяли наручники, и застыл. Мирон откинулся чуть назад, не убирая рук с его тела. Спокойно смотрел на сжатую челюсть, на дёргающиеся плечи, на грудь, что быстро поднималась и опускалась. — Расслабься. Всё под контролем. Он скользнул ладонью по животу Славы, не дав закончить очередное проклятие. Слава резко втянул воздух. Дышал тяжело, с каким-то надрывом — внутри у него явно всё кипело: злость, возбуждение, лёгкий страх и снова возбуждение, как волны, что накатывают одна за другой. Мирон знал, что ему нравится, знал, как это работает. — Это что-то новенькое, Мирон, — хрипло выдавил Слава, и в голосе смешались раздражение и что-то, что он пытался спрятать. Он лежал, весь напряжённый, повязка чуть сбилась, но видеть всё ещё не мог. Руки в наручниках, губы поджаты, брови сведены к переносице. Вид у него был одновременно злой, уязвимый и такой родной, что у Мирона внутри всё сжалось. — Но, хочу тебе напомнить, что о подобных вещах нужно предупреждать, — Слава снова дёрнулся и тут же зашипел. — Сними с меня эту повязку. Я хреново себя чувствую, слышишь? Он пытался говорить уверенно, но голос всё-таки дрогнул. Незаметно — для постороннего. Но Мирон не был посторонним. Он видел, как у того подрагивают пальцы, как белеет кожа под металлом, как сбивается дыхание. И от этого заводился ещё сильнее — не от контроля, а от доверия. Несмотря на весь мат и агрессию, Слава не сопротивлялся по-настоящему. — Ты специально такие узкие купил, что ли? Пиздец как давят, — пробормотал он, чуть шевеля пальцами и пытаясь устроиться поудобнее. — Ну и прекрасно, — удовлетворённо хмыкнул Мирон. От дёрганий футболка Славы задралась, оголив живот и кусок бёдер — полоска кожи светилась в полумраке, добавляя всей этой сцене какой-то странной притягательности. — Это им в наказание, — лениво бросил Мирон, слегка надавив ладонью на живот. — За то, что лезут куда не нужно. — Мирон… — За то, что охуели почти лапать левую девку у меня на глазах, — спокойно закончил он. — Нахуй пошёл, — тут же ответил Слава. Это был уже не тот раздражённый и возбуждённый тон. Тут было совсем другое. Он не стал дёргаться. Просто сказал это — и воздух в комнате стал тяжелее. В голосе — усталость и злость, будто всё, что копилось днями, вырвалось в эти два слова. — Я тебе должен что-то? — продолжил он. — Не припомню такого. Мирон замер. Он молча смотрел на него — на эти натянутые запястья, на задранную футболку, на сбившееся дыхание. Красиво. Злой Слава всегда был особенно красивый. Не тот, что орёт и кидает мат через слово, а тот, что молчит, смотрит исподлобья и сжимает челюсть так, что скулы проступают. Такой, от которого мурашки по спине бегут. — Если ты сейчас же не снимешь с моих глаз эту хуйню… — прошипел Слава. — Тебе пизда. Я не шучу, Мирон. И голос у него был такой, что Мирон понял сразу: лучше не тянуть. Он медленно потянул за узел, и ткань поддалась почти сразу. Шарф ослаб, и Мирон аккуратно стянул его с лица Славы, чувствуя, как тот чуть дёрнулся, когда ткань скользнула по коже. И в тот же миг наткнулся на его взгляд. Мирон не знал, чего ждал — может, чистую злость, может того, что Слава сразу огрызнётся, выплеснет всё раздражение одной колкой фразой. Но точно не этого. Слава смотрел на него снизу вверх — прищурившись, всё ещё с зажатой челюстью, но в то же время каким-то странным образом — открыто. Не потому что хотел, а потому что так вышло: всё сорвали, обнажили и прикрыться было нечем. И теперь оставалось только смотреть вот так: в упор и без игры. Мирон сглотнул. Дыхание перехватило — как будто кто-то изнутри сжал грудь, оставив только короткие, рваные вдохи. Он резко подался вперёд и прижался к чужим губам. Слава ответил почти сразу — сдавленно выдохнул и потянулся навстречу. Губами, телом, подбородком — всем, чем мог. Словно ждал. Словно злился, что пришлось ждать. Он пытался вести, как всегда, задавать ритм, но выходило так себе — руки дёргались в наручниках, не дотягивались до шеи Мирона, не могли вцепиться в затылок или толкнуть в грудь, чтобы перехватить контроль. Он лишь дёргался, тянулся, подавался вперёд, насколько мог — почти злой от бессилья. Он стонал прямо в губы Мирону, прикусывал нижнюю и грубо тянул на себя — будто хотел доказать, что даже сейчас, даже вот так, он всё ещё ведёт. Но с каждой секундой становилось понятно — теряет. Темп, злость, даже это фальшивое ощущение контроля. В какой-то момент сам задохнулся от ритма, и Мирон почувствовал, как он перестал что-то контролировать — совсем. Тело дрожало в попытке прижаться ближе, губы тянулись вслепую, а дыхание срывалось с резким хрипом. Слава потерялся — окончательно, без попыток вырулить. Просто нырнул с эти ощущения с головой. Для Мирона этот момент был как глоток чего-то крепкого — внутри всё горело. От того, как Слава поддавался, от того, как его дыхание сбивалось, от того, что он, чёрт возьми, отвечал, даже будучи прижатым к кровати, прикованным и злым. Мирон чувствовал его тепло под ладонями, слышал, как скрипит кровать под их весом, как цепочка звякает в такт их рывкам, и это било по нервам. Сердце колотилось где-то в висках, а кожа горела там, где Слава цеплял её губами. — Уёбок, — выдохнул он беззлобно, когда Мирон отстранился. В глазах мелькнуло что-то живое, чуть растерянное, будто он хотел огрызнуться пожёстче, но почему-то остановился. Он выглядел не то чтобы размякшим — скорее, разомлевшим. Такое с ним бывало, когда Мирон вдруг позволял себе эти неожиданные нежности. Такие, после которых Слава начинал стесняться самого себя. — Я предлагал тебе перейти на новый уровень, — выплюнул он. — Ты же, блять, не готов оказался. Мирон мягко усмехнулся, наклонился ближе и провёл пальцами по скуле Славы — медленно, почти невесомо, чувствуя, как тот на миг напрягся, но тут же расслабился, чуть наклонив голову к его руке. Мирон себя в такие моменты не любил. Его прям переклинивало. Как будто внутри что-то щёлкало и ломалось, стоило им со Славой выдохнуть после всей этой возни. Он знал за собой эту хрень: обычно это приходило сразу после секса. Мирона сносило. Он превращался в какую-то странную версию себя: непривычную и, если честно, страшно раздражающую. Начиналось это всегда одинаково: с дурацкой потребности нащупать Славину ладонь и переплести пальцы. Иногда — уткнуться носом в его шею, вдохнуть знакомый запах — табак, приятный парфюм, кожа — вся эта тёплая смесь, от которой голова шла кругом. Ему нужно было пару минут, чтобы вынырнуть из этой дури и напомнить всем, что он, вообще-то, высокомерная сука, и никакие нюни он тут не распускал, вы чего, блять. Но вот в эту секунду — ему было норм. Сидеть рядом, касаться Славу и чувствовать, как тот мелко дрожит под пальцами. Вести себя так, будто они не просто ебутся на фоне тараканов в голове, а реально строят что-то вместе — в этом было что-то странно правильное. Не каждый день, конечно, не на постоянке, но если у них теперь вроде как отношения — то такие штуки в комплекте идут. Мирон так слышал, по крайней мере. — Ну, скажем так, я был не прав, — сказал он почти шёпотом, не сводя взгляда со Славы. Прозвучало не как признание, а скорее — пробное высказывание, брошенное в тишину, чтобы самому оценить, насколько оно вообще звучит. Слава замер. Брови медленно поползли вверх. Взгляд стал цепким и настороженным, но в нём вспыхнуло что-то живое — что-то растерянное, чуть прищуренное, с тонким отголоском недоверия, как будто Мирон только что сказал что-то настолько непривычное, что мозг отказался это сразу обрабатывать. Он на секунду подался вперёд, открыл рот, сделал вдох — и ничего не сказал. Будто слова где-то споткнулись внутри и застряли. Он вообще редко терялся, но тут — растерялся. Совсем чуть-чуть. Настолько, что заметно только тому, кто уже умеет его читать. — Чё? — единственное, на что его хватило. Мирон чуть склонил голову набок, внимательно на него посмотрел и произнёс, будто между прочим: — Теперь ты не можешь вот так вот с кем-то флиртовать, ясно? Я буду считать это за измену. — Ну охуеть, — процедил Слава с таким видом, будто у него только что отобрали свободу, прописали таблетки и велели сидеть дома. Отыграл равнодушие очень старательно — скривил губы, фыркнул, всем своим видом показывая, что не заботит его такой вот поворот. Чисто для протокола, типа "я боролся". Получилось криво, но он и не особо рассчитывал на признание — больше для отчётности, чтоб Мирон видел: сопротивление было. Только вот Мирон видел лишь то, как его плечи чуть дёрнулись, как он машинально выпрямился, откинувшись назад — поза, будто он дохуя уверенный. Но всё это было пустое — он не вырулит, и они оба это знали. Слава мог сколько угодно хорохориться, но поплыл он конкретно, и это читалось в каждом движении. В каждой нелепой попытке скрыть, что самому чертовски хочется, но признаваться в этом — всё равно что сдаться без боя. — Права качаешь, да? Типа теперь я твой? — выплюнул он, но голос соскользнул с привычной насмешки в нечто странно дрожащее. Мирон пожал плечами: — Ну, ты сам это начал. — А ты повёлся, как лох, — отозвался Слава, наигранно мерзко скалясь. В голосе — яд, но на дне плескалось то самое дурацкое тепло, от которого он сам же и бесился. — Ну, если добавить "поехавший на тебе лох", — хмыкнул Мирон, — то звучит не так уж и стрёмно. Хотя, если честно, на самооценку всё равно влияет, — добавил он и медленно растянул ухмылку, уже зная, что сейчас Славу перекосит. — Господи, закройся, — простонал Слава, закатив глаза. — Как ты вообще с таким ртом ещё жив, а? — Что-то я не помню, чтобы ты жаловался на мой рот, когда он растягивался вокруг твоего члена, а ты блядски стонал, — усмехнулся Мирон. Слава фыркнул, сдерживая ухмылку. Но уголок рта всё равно дёрнулся в полуулыбке, губы скривились, а глаза сощурились. Ни капли смущения — скорее, признание. Типа "ладно, тут красиво было, чёрт с тобой". Мирон потянулся к нему и уткнулся носом в шею. Медленно вдохнул и закрыл глаза, будто хотел запомнить этот запах всеми нервными окончаниями сразу. — Опять пахнешь, как реклама чего-то неприличного, — прошептал он в горячую кожу. — Табак, духи и разврат. Словно после тебя должна начаться какая-то зависимость. — Блять, Мирон, — с нажимом выдохнул Слава и резко дёрнулся, пытаясь вывернуться и поймать момент. Рывок — и горячее дыхание скользнуло по лицу Мирона, но поцелуя не вышло: Славины губы лишь мазнули по его щеке. Мирон отстранился — всего на пару сантиметров, но этого хватило, чтобы желание Славы с глухим ударом уткнулось в стену. Именно в таких состояниях Слава начинал вести себя по особенному. Мгновение — и он уже совсем другой. Ни ядовитых фраз, ни ухмылок, ни показной отстранённости. Только сжатые губы и хищный прищур. Чистое напряжение, которое не сбрасывалось словами. А Мирон всё смотрел. На лице появилась эта его характерная ухмылка. Та самая, которая Славу раздражала до ужаса и от которой он всегда бурчал себе под нос "не строй из себя, блять". А тот и не строил — он просто знал, как держать поводок натянутым ровно настолько, чтобы не порвался. Слава застыл. В глазах мелькнуло то самое: смесь ярости, желания и почти обиды. Типа — ты серьёзно, блять? — да ты издеваешься — ну иди сюда тогда, раз уж начал. — Я хочу тебя, — хрипло сорвалось с его губ. Он всё ещё тянулся вверх, насколько позволяли наручники, надеясь поймать губы Мирона своими. — Мирон, освободи мои руки. Освободи мои руки, и я покажу тебе, насколько я согласен на всё, что ты сказал. — У меня есть идея получше, — бросил Мирон, скользнув пальцами выше, к запястьям. Сжал их — резко, с нажимом, так, что металл глубже врезался в кожу. Холод железа, горячее тело, его собственная хватка — всё это сошлось в одной точке и превратилось в импульс, который ударил прямо в грудную клетку. Слава выдохнул — хрипло, зло, дёрнулся в ответ, но это было не сопротивление, а скорее рефлекс, как будто он проверял, насколько далеко зайдёт эта игра. — Больно? — хмыкнул Мирон, прищурившись. — Да иди ты нахуй. Мирон нажал сильнее — пальцы впились в кожу, чувствуя, как она горячая под ладонями, и прищурился ещё больше. — Не дергайся тогда. Горячий язык скользнул от уха вниз, по самому краю челюсти, через шею — по центру, вдоль сухожилий, до впадины между ключицами. Там Мирон задержался. Чуть царапнул кожу зубами, и тут же почувствовал, как напряженно выдыхает Слава. Мирон усмехнулся, прижимаясь плотнее. — Расслабься. Он не торопился — задерживался, когда слышал, как Слава чуть громче стонет, как пальцы у него дергаются, беспомощные в наручниках. Он вскинул подбородок — рефлекторно, как будто разрешал. Или сдавался. Взгляд у него был такой, что сложно было понять — то ли он задыхается, то ли пытается окончательно не сорваться на жалобный скулёж. Мирон чуть отстранился, оглядел его целиком — и на секунду удивился, как можно быть одновременно таким злым, таким на взводе — и при этом послушным. Он скользнул кончиками пальцев по животу — сначала по футболке, цепляя ткань, потом задрал её, резко, одним движением, обнажая горячую кожу, чуть липкую от пота. Пальцы двинулись вдоль — обводя рёбра, чувствуя, как они проступают под ладонью. Слава напрягся, мышцы живота дрогнули, и он чуть выгнулся навстречу. Мирон склонился ближе, мазнул губами по животу — низко, прямо над линией пояса. Один медленный поцелуй, потом второй — чуть ниже. Славу подбросило — дыхание сбилось и сорвалось коротким хрипом. Мирон наклонился ниже, губы скользнули по джинсам — там, где ткань туго обтягивала твёрдый член. Прижался ртом. Поцеловал — раз, коротко, потом ещё, с лёгким напором. Слава застонал — низко, умоляюще, бёдра дёрнулись и рвано задвигались, беспорядочно толкаясь вперед. Мирон уже сам не вывозил — тянуть дальше не было никакого желания. Он резко подался вперёд, прижался к Славе всем телом, чувствуя как их тепло смешивается, и нашёл вслепую горячие губы. Слава сдавленно застонал прямо в рот — низко, с хрипотцой, как будто выдыхал всё напряжение сразу. Тут же подключил язык, и Мирон застонал в ответ, не отрываясь, позволял — и жадно отвечал. Он потянулся вниз, пальцы дрожали, но попали точно — пуговица на джинсах поддалась с щелчком. Слава еле заметно напрягся, выдохнул что-то неразборчивое и приподнял бёдра. Мирон ухмыльнулся шире, чувствуя, как его руки дрожат от предвкушения, и подумал, что этот момент — с наручниками, с этой злостью, с этим жаром и вечным пиздецом между ними — он, блять, не забудет никогда. Он потянул джинсы вместе с трусами вниз — одним движением, цепляя пальцами за пояс. Ткань с шорохом соскользнула по бёдрам, обнажая горячую, чуть влажную кожу. Мирон быстро прошёлся взглядом, цепляя всё разом: след от резинки, дрожащие мышцы, крепко стоящий член. Наклонился, прижался губами к внутренней стороне бедра — туда, где кожа тонкая, где всё пульсирует и дёргается. Почувствовал, как Слава чуть вздрогнул. И двинулся выше. Лизнул головку — коротко, пробуя на вкус. Солоновато, чуть терпко. Ничего лишнего, просто как есть — вкус Славы. И сразу после — взял глубже. Наполовину, плотно, с лёгким натягом. Слава выругался сквозь зубы — Мирон не разобрал, лишь услышал, как он хрипло выдохнул, попытался податься ближе, толкнуться внутрь, но Мирон тут же крепко прижал его бёдра к кровати. Нечего мешать ему, и сам прекрасно знает что делать. Первый день знакомы, что ли? — Ты специально, да? — выдохнул Слава, когда Мирон в очередной раз взял глубоко, до упора — но как только головка коснулась стенок горла, тут же вытащил, не давая времени привыкнуть. Провёл языком по всей длине — медленно, с нажимом, оставляя влажный след. Мирон не обладал техникой глубокого минета — но справлялся вполне неплохо, как-то по наитию. Редко давился, почти всегда давал Славе вести, и кайф ловил не меньше — особенно когда его движения вырывали из того низкие, рваные стоны. Сейчас же Слава не управлял вообще ничем — и Мирону, откровенно, это даже нравилось. Он поднял взгляд, не отрывая губ, и поймал глаза Славы — тёмные, почти чёрные от расширенных зрачков. — А ты как думал? — хмыкнул Мирон и снова взял в рот. На этот раз без прелюдий — сразу глубоко, до упора. Втянул щёки, сжал плотнее. Слава выдал хриплый стон, грубо дёрнулся навстречу, и Мирон закашлялся, отпрянув с мокрым звуком. Да, послушным Слава никогда не был. — Прости, — тут же виновато выдохнул Слава, глянул умоляюще — глаза блестели, тёмные, с этой его злой слабостью. Мирон хмыкнул, поймал этот взгляд — и, чёрт, умилился. Не подал виду, конечно, но внутри как будто кто-то ткнул локтём: смотри, какой. Весь из себя колючий, матерится, как сапожник, а тут — губы дрожат, и глаза такие, что хоть сейчас в карман клади. Ну кто ж так извиняется, блять, с полным ртом стонов? Абсурдно мило. Мирон не стал отвечать — просто продолжил. Скользил губами по горячей коже, пока Слава вдруг не выдохнул — резко, с каким-то надрывом. — Мирон, стоп, — голос у него был хриплый, почти сорванный, и в нём мелькнула нотка, которой раньше не было — не просто просьба, а что-то близкое к пределу. — Хватит, блять, тормози. Мирон тут же отстранился, кивнул и, не говоря ни слова, потянулся к тумбочке. Открыл шкафчик, достал презервативы и тюбик смазки. Он чувствовал взгляд Славы — тот следил за каждым движением, не шевелясь, только цепочка наручников слегка звякнула, когда он чуть дёрнул руками. Мирон вскрыл зубами упаковку, зажал край презерватива губами и наклонился. Прижался к члену Славы, чувствуя его жар и пульс — будто тот дрожал у него на языке. Начал натягивать резинку — неспешно, обводя языком и ощущая, как каждый сантиметр под ним отзывается тяжёлым напряжением. Слава сжал зубы так, что скулы заиграли. — Блять, Мирон, — выдохнул он. В дрожащем голосе смешалось всё: восхищение, нетерпение и какая-то тупая нежность. — Я эту картину никогда не забуду. Мирон только коротко хмыкнул: ну так запоминай, и, закончив с презервативом, выпрямился. — Сделай уже что-нибудь, — пробормотал Слава умоляюще. — Не могу больше, серьёзно. Мирон взял тюбик со смазкой, выдавил немного на пальцы — холодная, скользкая, она тут же начала таять от тепла его кожи. Он наклонился, провёл ладонью по члену Славы, распределяя смазку — медленно, чувствуя, как тот под его рукой напрягается ещё сильнее, выгибается, насколько может, и выдыхает с каким-то сдавленным звуком. Мирон отстранился, скинул с себя остатки одежды и, не отводя взгляда, опустился на кровать. Раздвинул ноги, чуть подался вперёд и повёл рукой вниз. Пальцы вошли легко — смазка скользила, внутри было горячо. Он глухо застонал и на мгновение прикрыл глаза. Движения были уверенные — он делал это не в первый раз, и прекрасно знал, как провернуть, надавить, чтобы внутри кольнуло правильно, в ту самую точку, чтобы мурашки прошлись по спине. Слава смотрел, не моргая — глаза его стали ещё темнее, зрачки расширились так, что почти сливались с радужкой, и в них было всё сразу: желание, удивление, лёгкая растерянность, как будто он не ожидал, что это будет так близко и так открыто. Губы у него дрогнули, дыхание перешло в частые, резкие вдохи, и он снова дёрнулся, без шанса вырваться. Его член напрягся ещё сильнее, проступая под тонкой резиной. Он весь был реакцией — на движения Мирона, на его стоны, на картину, которую тот выстраивал прямо перед ним. — Ты... блять, Мирон, это пиздец. Давай уже. Мирон чувствовал, как его собственное тело отвечает — жар разливался по груди, горло сжалось, но он держал себя в руках, растягивая момент. Он видел, как Слава захлёбывается в собственных чувствах, как его взгляд мечется между "хочу тебя" и "освободи меня", и это было чертовски красиво — эта смесь силы и уязвимости, этот напряжённый взгляд, эти слова, что вырывались почти против его воли. Мирон добавил ещё немного смазки, чувствуя, как пальцы скользят легче, глубже, и продолжал, не отводя глаз, пока Слава не выдохнул снова — это уже были не просто слова, а какой-то низкий, рваный звук, полный всего, что он не мог сказать. Мирон смотрел на него ещё секунду, две — и в голове была только одна мысль: блять, ну какой же он красивый, когда с него слетает вся эта бравада. Он вытащил пальцы, шумно выдохнул, чувствуя, как собственное тело дрожит от напряжения, и навалился сверху, прижимаясь голой кожей к раскалённому телу Славы. Крепко обхватил его бёдра ногами и медленно, почти издеваясь, опустился на его член. Он вошёл туго, с натягом, и это было как удар током — резкий, обжигающий, до такой степени плотный, что в голове на секунду всё переклинило. Мирон втянул воздух сквозь зубы. Внутри что-то болезненно расползалось от натяжения. Жар, давление, этот острый кайф, на грани боли, который нельзя было любить — особенно так, как любил его Мирон. Всё горело, сжималось, и при этом дико хотелось ещё — сильнее, глубже, как будто через это можно было вывернуть себя наизнанку. Он сжал зубы, но звериная ухмылка всё равно прорвалась. В этом было всё: власть, трепет, злое удовольствие, от которого кровь стучала в висках. Слава под ним зашипел, дёрнулся бёдрами вверх, и цепь наручников звякнула громче, когда он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он явно хотел крепко схватить Мирона за бока, перевернуть и взять всё в свои руки, но не мог. Оставалось только метаться под ним и выть без звука. Мирон подался вперёд, упёрся ладонями в грудь Славы, нашёл баланс и начал двигаться. Сначала намеренно медленно, проверяя, с какого угла Славу развезёт окончательно. Он контролировал каждый толчок, чувствуя, как Слава напрягается под ним, как его член пульсирует внутри, горячий и твёрдый. Ощущение было диким — смесь боли и кайфа, от которой у Мирона дыхание сбивалось, а сердце колотилось где-то в горле. Слава выглядел просто безумно: его голова беспомощно металась по подушке, руки сжимались в кулак, мышцы на животе подёргивались от напряжения. Он будто тонул — в собственном желании и в невозможности что-то сделать. — Сними их, — прошипел он спустя пару минут. — Сними их, Мирон, я не могу так... Мирон наклонился, облизал губы, и прошептал: — Как скажешь. Не выходя из Славы, он потянулся к тумбочке и нащупал ключ. Слава дёрнулся под ним, чувствуя движение, и хрипло выдавил: — Это что, сдаёшься? — в голосе сквозили яд и надежда. Мирон хмыкнул и щёлкнул замком, освобождая одно запястье, потом второе, — и металл дёрнулся, глухо звякнув о деревянную спинку кровати. Слава тут же рванулся вверх. Пальцы вцепились в плечи Мирона, сжав их до боли. Он резко потянул его на себя, нашёл вслепую губы и перевернул, одним движение подмяв под себя. Мир пошёл в другую сторону. Мирон едва успел вдохнуть, когда спина врезалась в матрас, а Слава навалился сверху — тяжёлый, горячий, с прилипшими от пота волосами и этим бешеным взглядом, в котором всё ещё кипела та же грёбаная злость вперемешку с чем-то слишком личным. Они снова сцепились губами, и теперь это было быстрее и жёстче — Слава явно решил взять реванш, и Мирон ему с удовольствием поддавался. Слава вцепился в его бёдра, пальцы впились в кожу до синяков, и начал двигаться — резко, глубоко, без всяких прелюдий, будто мстил за каждую минуту в наручниках. Мирон выдохнул, почти зашипел, чувствуя, как тот вгоняет его в матрас, как каждый толчок отдаётся где-то в позвоночнике, жаркий и тяжёлый. Это было охуенно — Слава брал своё, и Мирон чувствовал всё: как его член растягивает, как бёдра бьются о его кожу, как пот капает с чужого лба прямо на грудь. Внутри всё сжималось, кайф смешивался с какой-то дикой отдачей, и он, блять, не хотел, чтобы это кончалось. Слава стонал, срывался, бормотал что-то несвязное, но Мирон и не пытался вслушиваться — хватало того, что он чувствовал. Всё было на кончиках пальцев, под кожей, в каждом толчке и вспышке жара, прокатывающейся по позвоночнику. Слава наклонился ближе, дёрнул его голову назад и яростно впился в шею, а другой рукой обхватил член Мирона, сжимая его в такт своим движениям. Мирон хрипло застонал. Горячие губы на шее, грубая ладонь на члене — всё это приближало к разрядке, и он просто плавился в руках Славы. Он не мог ни дышать, ни думать — всё тело ныло от напряжения, каждый нерв дрожал. Движения Славы стали быстрее, грубее, и Мирона качнуло — он зацепился ногами за его талию и выгнулся навстречу. Слава кончил первым — резко, с хриплым рыком, вгоняя себя до конца, и Мирон почувствовал, как жар разливается внутри, как Слава дрожит, сжимая его ещё сильнее. Мирон сдался сразу после, выдав хриплый стон, который эхом отлетел от стен. Сперма разлилась по животу — горячая, липкая, будто вся злость и напряжение этих дней вышли через этот чёртов выплеск. Мирон рухнул на подушки, и только слышал, как в ушах звенит и как всё тело гудит, вибрирует от этого грёбаного безумия. Слава рухнул сверху, тяжело дыша и уткнувшись лицом в его шею. Они лежали так, потные, сцепленные друг с другом, и Мирон ухмыльнулся в его кожу, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит от его маленькой мести. Они лежали так пару минут — в тишине, остатках безумия и тепле, ставшем уже привычным. Мирон не шевелился, просто дышал, наслаждаясь, как Слава тяжело вжимается в него всей тушей. Обычно ему такое не нравилось и он тут же начинал бухтеть — мол, слезь с меня, ты чё, охуел, — но сейчас не хотелось. Было страшно уютно. Он даже пальцы чуть согнул, ласково пропуская влажные, слипшиеся волосы Славы сквозь них. Тому явно нравились эти прикосновения. Спустя какое-то время Слава всё же перекатился на спину с тихим стоном, и потянулся. — Все мышцы болят, блять, — пробурчал он в потолок, проводя рукой по лицу. — Ну что, — начал Мирон с лёгкой ухмылкой, — это теперь наша норма? Слава фыркнул, повернул к нему голову и прищурился. — Норма? — переспросил он. — Это ты так свои психические выходки называешь? Мирон улыбнулся, потянулся и легко поцеловал его в плечо. — А ты свои стоны как называешь? — бросил он. — Музыка для моих ушей, Слав. Прям сборник лучших треков. Тот не ответил. Просто смотрел на Мирона несколько секунд, а потом медленно наклонился и коснулся губами его шеи. Мирон выдохнул, чувствуя, как от этого прикосновения по коже пробегает дрожь. Тело опять начало откликаться, как будто его снова подключили к сети, хотя аккумулятор уже мигал красным. Он повёл плечом, шутливо буркнув: — Осторожнее, а то опять заведёшься. Слава только усмехнулся, уткнулся носом в ключицу и проворчал: — Сам спровоцировал. Сборник треков, блять… — Так и есть, — отозвался Мирон, не моргнув. — Таких, от которых мурашки в позвоночник уползают и жить мешают. Переслушал — и всё, крышка. Сиди теперь с этой песней в башке, как идиот. Слава хмыкнул, тут же отвёл взгляд, а потом мягко ткнул его локтем в бок, будто не знал, куда деть руки. — Чё ты, блять, ржёшь? — пробурчал он. — Идиот. — Ну, у тебя лицо такое становится… — протянул Мирон, ухмыляясь. — Как будто только что эмоции прорвались, и ты пытаешься их обратно затолкать, типа "отмена, я пошутил, уберите, пока никто не видел". Только я всегда вижу. Ты вообще притворяться не умеешь. — Да пошёл ты, — отрезал Слава. — Просто заткнись уже. — Ладно, — согласился Мирон. — Но ты всё равно мило выглядишь, когда пытаешься скрыть, что тебе приятно. — Бля, ты заебал, — сказал Слава, и нашёл пальцы Мирона своими. Погладил, а потом мягко переплёл. Мирон сглотнул — как-то вдруг резко стало тихо внутри, будто кто-то убрал фоновый шум, и теперь остались только тёплые пальцы, этот жест, и ощущение, что дышать стало тяжелее. — А вообще, — начал Слава, явно стараясь перевести тему, — ты охуенно красиво выглядишь, когда сверху. Это сейчас ничего особо не значит, понял? Просто факт отметил. Биологический. Мирон приподнял бровь. Ну не то чтобы он не ожидал комплимента, но вот так, с наскоку? — Чё, прости? — Забей, — отмахнулся Слава. — Это я не тебе сказал, а потолку. Мирон усмехнулся. За сегодня они, кажется, перевыполнили месячную норму неловких признаний, и вот это уже было слегка пугающе. Или, может, просто непривычно. — Мне вот такая мысль в голову пришла, — фыркнул Слава. — Ты ведь дохера умный, да? Так вот, скажи мне, а если бы ты был как Билли Миллиган, и я трахнул одну из твоих личностей — это бы считалось изменой? Мирон закатил глаза, но не выдержал и фыркнул. — Блять, ты серьёзно? — Я всегда серьёзен, когда речь про моральные дилеммы. — Даже не буду стараться ответить на это, — протянул Мирон. — Потому что в твоей башке это уже целая судебная драма, я уверен. Суд присяжных, дебаты, ты с табличкой: "Я спал с другим, но это всё равно был он". — Ага, а ты стоишь в зале, орёшь: "Требую наказания за предательство!" — подхватил Слава с довольной ухмылкой. — Боже, — простонал Мирон, прижимая ладонь к лицу, — какого хуя я вообще с тобой связался? — Потому что никто тебя не ебёт так красиво, — без тени смущения сказал Слава и щёлкнул его по колену. — И давай честно — ты в восторге от моего нестандартного склада ума. Просто не признаёшься. Мирон на секунду задумался, потом шумно выдохнул и ткнулся носом ему в ключицу. Ну как же пахнет, боже, что это за афродизиак такой? Сладкий, тёплый, какой-то совершенно нечестный — будто кто-то сварил компот из всех его слабостей, добавил корицы и подал прямо в вену. — Вот ты и спалился, — пробормотал Слава. — Серьёзные чувства — вот они, начались с ключицы. Мирон улыбнулся, но не стал ничего говорить. Просто лежал и ловил это странное чувство — как будто до рая ещё метров триста через болото. Но идти туда вместе вроде даже не так бесит. — По вторникам не ссоримся, кстати, — пробормотал он, всё ещё не поднимая головы. Слава приподнял бровь, чуть подвинулся, разглядывая его сбоку. — Это чё ещё за график такой? — Новый. Вынужденная мера. Чтобы тебя не прибить и себя не угробить. Можно распечатать и повесить на холодильник. — А в остальные дни? — В остальные — как пойдёт. Но по вторникам — нихуя. Хоть какой-то остров стабильности. — А сегодня какой день? — Вторник. — Ну, значит, всё нормально. Они снова затихли. Тело отказывалось двигаться. Всё нужное уже было под рукой. Вода — хуй с ней, душ — потом, одежда — не актуально. Хотелось просто лежать. Вот так, с включённым сердцем и вырубленным мозгом. — Если я сейчас засну, а ты всё это время будешь лежать и думать о смысле жизни — ты ебанутый, — пробормотал Слава, уже закрывая глаза. — Я максимум подумаю, как не откинуться от обезвоживания, — ответил Мирон, прижимаясь щекой к его плечу. — А смысл жизни — это, вообще-то, ты. — Иди нахуй, — лениво отозвался Слава. — Чуть позже, — улыбнулся Мирон, устраиваясь поудобнее. И ничего не надо было больше. Пока что.