Цепной пёс

Meet me on the battlefield Even on the darkest night I will be your sword and shield,

Your camouflage and you will be mine.

Echos of the shots ring out We may be the first to fall Everything could stay the same

Or we could change it all

Meet me on the battlefield.

SVRCINA, "Battlefield"

Плохо подогнанные латы траурно бряцали, когда Индржих подымался на самый верх штаба. Где заседал его бессменный атаман Ян из Троцнова. Боле известный в народе, как Ян Жижка. Ну к чему такая спешка? Он весь умаруханный дорогой, заскорузлый от битвы. Что ниже пояса творится после двух суток в седле – вообще показать кому, окромя лекаря, страшно. Да и задание-то было сущая ерунда. Даже не достойное его ратного опыта: сходить, поугрожать мордобитием церковному чинуше. Можно было б передать Жижке отписку, да хоть через ту же Катерину, что шастает к нему гусиным поплавком вверх-вниз по лестнице целыми днями. Скоро уж будет со своими лужеными ногами кобыл на скачках обгонять. – Звал меня, атаман? – спросил из дверей Индро, стараясь откровенно не отдыхиваться. Взопревшее лицо заново начинало стягивать кровавыми брызгами, не смытыми впопыхах в бадье. – Да, садись, – мрачно кивнул тот. Давний шрам, след их первой встречи, смялся в запавшей, хмурой глазнице. Глаз блеснул волчьим оком, когда Жижка достал две стопки, и щедро плеснул в них самогону. – Пригуби сперва. – Ты серьёзно сейчас? Я с дороги едва на ногах стою, коли выпью – тут и полягу, а мне ещё раны обработать надобно… – Тогда тем боле сядь, – непреклонно отозвался атаман. Рука в неизменной кожаной перчатке выдернула из беспорядка на столе туго скрученный пергамент. Индржих с грохотом старой посудины обрушился всем доспехом на стул. Коли бы не засада разбойничья на дороге, оставившая опосля себя гудящую болью руку, поездка вовсе была бы увеселительной. И справлять-то такую мелкую победу было нечего, но обижать атамана отказом не стоило. Добрый самогон пламенем пронёсся по глотке, выбивая слёзы, но странным образом всколыхивая остатки сил, мутневшие на самом донышке. – Добрая жжёнка, – кивнул Индро, но воспротивился, когда Жижка доплеснул всклинь ему ещё. – Не след больше, правда. Давай я по Кнобелю отчитаюсь, раз уж здесь. Священник боле не будет чинить препоны проповедям Яна Гуса. А коли с ним ещё поработать, то и сам их поддерживать начнёт. – Отличная работа, но я тебя не поэтому вызвал, – тускло отозвался Жижка. И, в свою очередь, тоже заглотил стопку. Резко, с гримасой, как лекарство. – Даже не знаю, как лучше будет, сказать, али сам прочитаешь… Сыт я по горло быть дурным вестником, но видать, стезя моя такая. На, держи. В руки Индржиха ткнулся острый краешек отбеленного пергамента. На таком только шляхта указания рассылает. Развернув бумагу, он пробежал глазами округлые, безжалостные строчки. И затем бесконечно долгое, растянутое временем-палачом мгновение, смотрел лишь на то, как обильно расплывается алое пятно из рассеченного бумажным острием пальца. Высасываемое сухим пергаментом с той же жадностью той пары скупых строк, что вытягивали сейчас из него душу. – Это какая-то ошибка, – слабым голосом проговорил Индржих, неуверенно пытаясь оспорить фатум. Кровавое озерко очерчивало крепко выцарапанное на бумаге «почил два дня тому назад», придавая трагичную, реальную весомость закорючке старого писаря. – Боюсь, никакой ошибки, парень. Послание прибыло от самого пана Гануша. Твой отец, пан Радциг Кобыла, действительно мёртв.

***

Новенький могильный камень блистал ровными мраморными гранями. Но в скором времени всё равно должен был покоситься. Как и памятник на могиле его родителей, вырытой в точно таком же мягком суглинке. Индржих зажмурился, чувствуя как с тяжёлым вздохом из него капельками выдавливается душа. Избави Боже от такого знания. Но это был всего лишь один из множества уроков, даденых ему войной. – Индро! Индро! В горестном полусне он обернулся на до боли знакомый звонкий голос. К нему на неловких после седла ногах враскорячку шагал Ян Птачек. Ещё тяжко дыша после гонки от Ратае до Скалицы. Место встречи было неуместным для улыбок, но они невольно вспыхнули на их лицах, как только встречный лязг доспехов лёг меж ними. – Ох, Индро… Мне так жаль, что похороны прошли без тебя, – проговорил Ян в его шею между жадными глотками воздуха, сдобренного его излюбленной приправой к жизни. – Я бы так хотел быть подле тебя в этот момент. – Ты и так здесь, этого мне достаточно, – отозвался Индржих, смаргивая пелену с глаз. Возникшую не при взгляде на могильный камень, а в тот миг, когда его руки ощутили под собой изгибы родных плеч. Он покосился в панских латных рукавицах, что камень в суглинке. Заслезоточил от нахлынувших наперебой чувств невосполнимой утраты и долгожданного приобретения. Позволил себе просто постоять немного с одними лишь доспехами меж ними, давая телам вспомнить былую близость. И плевать, что кто-то смотрит. Один старый друг утешает другого, окончательно и бесповоротно осиротевшего. А если кому не нравится, пускай пойдёт наколет себе глаз на пику. – Прости за фонтан, – смутился Индржих, отстраняясь. – Это ничего. Знал бы ты, как я горько рыдал, когда мой па преставился. Разбросал всё в комнате, отшлепал няню, попытался убежать из замка… Правда, было тогда мне лет пять. – Отрадно видеть, что ты уже в столь раннем возрасте сформировался, как личность. И прошедшие годы лишь отполировали твой шарм до блеска, – отозвался Индро, сам не зная, откуда в нём взялись силы даже на такую бесцветную шутку. Влияние Яна Птачека пробивалось согревающим солнцем даже сквозь самый глухой темень на душе. Наградой ему был краткий смешок. Они протискивались сквозь толпу Скалицких переселенцев, в ином бы случае колкость Радцигова сына не осталась без внимания. Его бы ткнули кулачком в плечо, или даже клюнули мягкими губами в уголок рта, словно воздвигая флаг их дружбы на новую высоту. Селяне расступались, как масло перед ножом. Многие из них плакали. Решившиеся вернуться в старые места, они так напряженно трудились над восстановлением Скалицы, чтоб вновь через столь краткий срок стать обезглавленными и осиротелыми. Ян лязгнул латной юбкой о стылый ещё весенний камень кладбищенской ограды. Индржих сутуло примостился рядом. – А ты знаешь, что было три дня тому назад? А, Индро? Что за день? – Отца моего убили? Хотя нет… то ранее было. – Да нет же, глупыш! То год минул, как мы с тобою впервые в таверне сцепились! И я тебя сделал. Ох, и было же времечко… Кто б мог подумать, что я тебя, какого-то крестьянина, так близко к телу допущу, да в сердце поселю. И что так оно всё меж нами обернётся. Память Индржиха подсказывала ему совершенно иной исход стычки. Но ворочать слова сейчас показалось слишком тяжело и бессмысленно. Словно каждое весило, что сплавное бревно в реке. Его родной отец пережил приёмного на год, значится. Снова могильный камень Скалицы скрыл под собой то, что он любит… Индро зажмурился, не успев опередить скатившуюся прочь слезу-бунтарку. Невзначай его коснулась тёплая рука, и настойчиво улеглась поверх ладони. Всего на краткий миг, но этого было достаточно. Главное отличие того Скалицкого горя и этого заключалось в том, что он был теперь не один. Война, отобравшая у него всё, кое-что ему всё же и подарила. Пусть даже это был тайный алмаз, что нужно было прятать ото всех во тьме. Пусть даже эта любовь являлась ему чаще во снах, чем наяву. Он был готов выгрызть кусок из глотки самой судьбы, чтоб оставить хоть чуточку этой любви себе. – Время-то как быстро бежит… – Да. Бежит быстро, но всё же успевает дать по морде. Ты же придёшь в Пиркштайн, Индро? Шут с ним, что похороны уже справили, устроим званый ужин в твою честь. Выпьем доброго вина, почтим память твоего отца, поговорим о том, что произошло, пока мы поврозь были. А затем… ммм, я приготовил для тебя кое-что вкусненькое, – Ян причмокнул языком, будто лакомство уже оказалось в его рту. – И чтобы его отведать, у меня в замке есть много пустых покоев с крепко запирающейся дверью. Что скажешь? – Ага, звучит отлично, – рассеянно отозвался Индржих, провожая взглядом богато одетую, хоть и в траур, немолодую пани. Которая волевым шагом проследовала к могиле и начала разгонять крестьян. – Кто эта женщина? – А, эта… С этой занозой в заду будут проблемы. Вдова пана Радцига. Прискакала из Вежиц, и теперь хочет себе всю Скалицу с рудниками серебряными отхапать. Якобы у неё поболе прав на них, чем у какого-то бастарда, на стороне настуканного. Ты бы сходил к ней, выяснил всё сейчас, на берегу. Пока тебе подляну исподтишка не сотворили. Индржих устало покачал головой. При одной мысли, что сейчас придётся подойти к этой лишь пару раз мельком виданной им в жизни женщине, и выслушивать от неё проклятия и претензии, начинало ломить виски. – Пускай забирает, – тускло ответил он. – Мне ничего не нужно. Да и прав у неё, как ни крути, на рудники больше. – Что? Ну уж нет, Индро! Ты не можешь так вот без борьбы и уступать! – вспетушился возмущённым фальцетом Ян. – Ты просто не мыслишь, от чего отказываешься. Это же твой путь в шляхту! Ты наследник мужеского полу, пускай и не совсем законный, но мы-то с тобой точно знаем, что Радциг хотел бы тебя признать. Он начал Скалицу восстанавливать, чтобы ты мог здесь осесть, и жить подле него. А затем, я уверен, и бразды правления тебе передать. Постой! Ну куда же ты? Задыхаясь после длинной речи, Ян припустил за Индржихом, неуклонно шагающим с холма прочь от могильного камня и всего, с ним повязанного. В прошлом ли, в грядущем ли, неважно. В настоящем последняя ниточка, связывающая его со Скалицей, оборвалась. Принеся вновь боль и потерю. Пыхтя и перебирая латными поножами, Птачек догнал безучастного Индржиха только внизу холма. Он позабыл, что сегодняшний день тоже был юбилейным: ровно год тому назад они отбыли на свою первую совместную охоту. Только вот тогда безлошадный Индржих догонял своего сиятельного пана пешочком вдоль тракта, несясь по утренней прохладной траве. Не было отличия лишь в одном: верный паж пана Яна всё так же нес на себе глухую скорбь и боль утраты.

***

– И вы до сих пор не нашли, кто это мог сотворить? – Лес там глухой, парень. Кто чего видать мог? – пожал мясистыми плечами пан Гануш. – Ты же сам ездил. Приставы до сих пор все окрестные деревни кверху дном переворачивают. Индржих ездил, верно. Полюбоваться на напитанную досыта отцовой кровью сыру землю. Даже столько дней спустя она оставалась греховно-бордовой, цвета густого кровяного супа. Индржиху казалось, что он был оглушен горем от одной вести о смерти кровного отца, с которым он так мало времени провел, как настоящий сын со своим родителем. Но немая сцена смертоубийственной поляны что-то подкосила в нём. Вырвала кусок из самых глубин сердца. И не будь рядом Яна, он бы, скорей всего, повстречался лицом с последними следами пребывания отца на этой бренной земле. – Я не думаю, что это сотворил кто-то из окрестных селян, – качнул головой Индржих, изгоняя из головы картину отцовского тела с распоротым от горла до чресел нутром. Он никогда не видал этой картины своими глазами, но по рассказам могильщика смог представить себе во всех ужасных деталях, навязанных ему войной. – Скорее всего, это какие-то залётные душегубы. А скорее, что-то личное. Было выяснено, что мой отец делал в этом лесу? – Торгаш перехватил Радцига с дружиной на полпути к Скалице, – наморщил лоб в воспоминаниях Гануш. – Выскочил, как чёрт из кустов, и позвал на помощь. Якобы воз с камнем для Скалицы в лесу застрял. Там на них и напали. Жив был один солдат из дружины, когда их нашли, на ладан дышал. Он успел сказать про обоз, и Бог прибрал его к себе, даже довезть никуда не успели. — Обоза, конечно же, не было? — сквозь стиснутые зубы спросил Индро. — Даже следов колёсных, – покачал головой Гануш. – Но мы ищем сукинсынов, Индржих. И найдём. Я очень уважал отца твоего, и не намерен спускать душегубства на границах своих земель. Садись за стол, подними чарку за упокой души его. И… ежели невестка моя к столу появится, не говори при ней с Яном об этом деле. Не след бабе знать о мужицких делах. Индржих видал на самой тоскливой свадьбе в своей жизни молодую обречённого паныча, и ни за что бы не смог назвать эту особу шибко впечатлительной. Цепкие тёмные глаза под штрихами бровей и себе на уме поджатые губы. Она тоже восторга по поводу марьяжа не испытывала, но предписано улыбалась тонко прорисованными летами ямочками на щеках. На пять точно поболе, чем нужно, со вздохом поделился с верным другом и свидетелем его неволи новоиспеченный муж. Разыскав за столом русую макушку Яна, сроднившегося с кубком, Индро занял место за столом по левую руку от Птачека. По правую руку от него было свободно. – А где твоя супруга? – спросил Индржих у уже здорово накачанного вином пана. – Она… ей нездоровится, – мутно ответил Ян и нервно рассмеялся. – А ты что, неужто жаждешь её тут видеть? Индро покачал головой. Видеть он сейчас хотел только своего покойного отца. Но место, где тот сидел за столом, было занято каким-то усатым вельможей. И это было навсегда. А он даже не мог вспомнить, о чём они в последний раз с Радцигом говорили. Кажется, тот сказал, что в восстановлении Скалицы ему помощь не требуется. А Индро, после отгремевшей свадьбы Яна и его слегка перезрелой невесты боле не мог находиться в Пиркштайне ни телесно, ни мысленно. И поэтому с лихорадочной готовностью вцепился в предложение Жижки поработать под его началом. Птачек, конечно же, был против. Но… в качестве кого бы он остался в замке? Служки, цепного пса? Живым напоминанием о прошлой, невозможно счастливой, ныне находящейся на смертном одре, жизни? Пиркштайн был небольшим замком, и слухи бы пошли о них очень быстро, вздумай Ян проводить каждую ночь на неположенном ему месте в нагретой Индржихом постели. Он и так оказался там заместо брачной ночи. Сказавшись больным, улизнул из покоев новоиспеченной жены, и всю ночь рьяно доказывал своему любовнику, что его марьяж ничего не значит, и ничего меж ними не меняет. Но он менял всё. И Индро себе бы никогда не простил, если б своими похотливыми слабостями довёл дорогого друга до публичного позорища. Яну ещё править потом этими землями. А он… ну что ж, он всегда лучше держал себя в узде, и привык думать за двоих. И боль терпеть за двоих – тоже. Их последний раз перед разлукой был очень мокрым и солёным. Пан упрашивал чреслами и ртом, обращаясь ко всем отверстиям в теле своего пажа. Но Индржих был непреклонен. Уезжал он с тяжёлым сердцем, но спокойной душой. В родном гнезде Пиркштайновского замка его птенчику ничего не грозило. Разве что сорванная с лука тетива на охоте могла его разобидеть. Ян посылал ему длинные хитро шифрованные письма, которые Индржих без стакана не мог разобрать. Он же в ответ слал горячие обещания в скорейшем времени возвратиться с визитом. Но работа на атамана затянула его с головой, и визит за всё время у них случился только один, пару месяцев назад – когда Ян выпросил у дяди место в политической делегации, и проездом остановился в Сухдоле. Та самая кровать, что видала зарождение их чувств, стонала и прогибалась в девятибалльном шторме желанной встречи. Ян был ласков до чрезвычайности, но неразговорчив о своей новой жизни. «В нашей с тобою постели третьих лишних не будет», отшучивался он. И многократно заверял Индржиха в своих неугасших чувствах, как и о том, что у них всё по-прежнему. Задремал он в мокром ореоле полусонных слез, о причине которых Индро так и не узнал. Оттого, что не стал спрашивать, очарованный мгновениями столь ныне редкого таинства их греховной любви. И вот теперь, так скоро, судьба сводила их вновь. Только вот Индржих лучше б предпочёл не иметь такого повода вовсе. – За твоего па, упокой Господь его душу, – поднял тост, не чокаясь, пан. – Теперь он уж с моим стариком на небесах. Наверное, им было б о чём перетереть… Твой хотя б успел тебя получше узнать. А ты – его. Тяжкая, поди, доля, быть отцом. Даже не представляю, каково это… Ян резво, не дожидаясь виночерпия, плеснул себе добавки в кубок. Хотя, по мнению Индро, все добавки ещё два кубка назад были излишними. – Ты это, Индро, мы обязательно сыщем тех мудаков, что сотворили такую жесть с твоим отцом. Слышишь? Я, и дядя мой, все силы приложим, ты не думай, – Птачек сурово погрозил воображаемому убивцу пальцем. И только сейчас заприметил, что взгляд Индржиха остолбенело замер над его плечом. Обернувшись, Ян увидел плывущую по зале свою супругу. Широкое синее котарди колыхалось кружевным подолом позади неё. А спереди Житки батальоном разведки выплывал большой тяжёлый живот. И спроси сейчас Индржиха, во что была разодета Кунштадская наследница, и как уложены волосы на её голове, он бы даже не вспомнил её формы носа. Всё затмевал собою этот большой выпуклый мешок, созданный не без участия одной очень хорошо изученной Индржихом вдоль и поперёк детали молодого паныча. – Я думал, тебе нездоровится, – упавшим голосом пробормотал Ян, беспомощно наблюдая супружницу, занявшую законное место за столом. Ссутуленный пан оказался в старой, как мир ситуации, коей боятся все многолюбцы. – Полегчало к ужину, – отозвалась Житка и с интересом выглянула на соседа по левую руку пана. – Это твой паж? Мы на свадьбе виделись. – Индржих из Скалицы, мой советник, оруженосец и телохранитель, – громче, чем следовало бы, засыпал титулами Ян. «И любовник. Который попробовал на вкус кочерыжку твоего муженька первее, чем твой розовый роток». Телохранитель, ха… недоследил он за телом-то. Тело пошло в дело… И результат того дела зрел теперь синим парчовым плодом. Пока Индржих прорубал сквозь тернии путь Яну Гусу рука об руку с атаманом, Птачек в родовом замке сотрясал чресла Житки. Оба в своих начинаниях преуспели. – Всё верно, пани, – деревянным голосом ответил Индржих. Не глядя в ржаные глаза супружницы своего любовника. Боясь потерять обладание, заглянув в эти тёмные омуты. А ещё больше – боясь там увидеть принадлежащее ныне только ей, и отобранное у него.

***

В дверь точно кошка поскреблась. Ещё, и ещё. И ещё. Крайне настойчивая кошка с крепкими кулаками и коленями, что не стесняясь, пустила их в ход. Индржих с тяжёлым вздохом отворил засов. Не уверенный, что желает сейчас видеть пана, но уверенный, что наследника замка в одном исподнем у дверей собственного пажа точно никому больше видеть не следует. Индржих теперь знал причину слез паныча, как и причину его внезапного Сухдольского визита. Не знал лишь, почему же тот ею не поделился. Ежели это и впрямь ничего для него не значило? А ежели значило, то зачем же тогда было всё остальное? – Индро, постой. Ты что, ревнуешь? – спросил Ян, ловя любовника за рукав ночной рубахи. – Нет, я радуюсь за счастливую пару, – отозвался он и, мягко, но непреклонно, выпутал руку. – Глядя на Житку, вы уже давно успешно обмениваетесь таракашками, ползающими между ног. Зря, что так скоро позвали – подождали бы до крестин. – Нет, ну а ты ожидал иного исхода? Было бы странно, коли б я отказывался приходовать собственную супругу. Индржих, не подымая глаз, плюхнулся на гостевую кровать. – Ничего странного. Просто зачем тогда ты мне пудрил могзи? Слал письма, и прислал даже себя. Ты мог бы сказать, что у нас всё в прошлом. Я бы вынес это, не надобно щадить моих чувств. Не сахарный – не растаю. – Нет, не в прошлом, Индро… – Хочешь одновременно и в чёрный ход зайти, и в парадном покрасоваться? – Да чего ты прицепился! – тонко воскликнул Ян. – Не хотел я всего этого. Просто… ты бросил меня. И… мне стало обидно и одиноко. Индржих невольно рассмеялся. Горьким, словно рвота, смешком. Он же когда-то подозревал, что похотливый передок паныча, оставшийся без удовлетворения, пойдёт удовлетворять себя сам. С первой попавшейся мыльщицей. Но тут, оказалось, даже далеко и ходить не пришлось. – Но с Житкой всё было и близко не как с тобой! – горячо заверил его пан. – Я совершенно не получил никакого удовольствия. Она большая, мокрая, вся какая-то непривлекательная. И… оказалась несвежая. – В баню б её сгонял, пусть отмоется, – фыркнул Индро, не заметив густого свекольного румянца, коим налился паныч. – Ты не понял. Я… у ней не первый. Видать, оттого и свадьба была такая поспешная. И в Пиркштайн её сразу из дому свезли, – Птачек принялся дёргать бельевые завязки, рискуя вырвать их с мясом. – Ну, я стал вилять потом от неё, и ей я что-то не шибко люб оказался. А потом… Она вдруг понесла. – Знаешь, так бывает, когда бабе присовываешь, а не в потайной мужицкий ход стучишься. Если ты вдруг запамятовал. – Но я не думал, что всё так скоро случится! Зато дядька теперь доволен. А я… я не знаю, что делать! – в панике воскликнул Ян. – Не хочу я этого наследника! Я сам ещё дитё. Мы уже давно даже спим по разным комнатам. – Несколько поздновато уж для предохранения, – колко бросил Индржих, увильнув от липкой и холодной длани, опустившейся на его колено. Он встал у окна, обдуваемый любопытным ночным ветром. Ян на кошачьих лапках подошёл сзади. Индро чувствовал его сопящее дыхание, но ничего боле. Ни единого пальца. – Я понимаю, что наши отношения обречены либо на тайну, либо на позор. И я пойму, если ты захочешь их прекратить. Но, курва, я хочу узнать об этом первым! А не от накачанного живота твоей супружницы. Я действительно очень рад за тебя, ежели ты свыкся с женитьбой и хочешь жить без греха. Я желаю тебе всего самого наилучшего. Просто… я хотел услышать всю правду от тебя. – Правду? – надтреснуто переспросил Ян. – Правда в том, что я просыпаюсь в одиночестве по ночам, и пытаюсь услышать твоё дыхание рядом. И даже иногда порой его слышу! А на охоте каждый раз уголком глаза вижу твой силуэт меж деревьев. Даже когда меч беру в руки, и то вспоминаю тебя! Потому что я так мечтал вернуться домой, но мне до того препаршиво в родных стенах без тебя… Настолько, что я предпочёл бы ехать в никуда по тракту, только бы с тобой. Голос Яна налился влагой, сорвался. Узкий рогалик его упрямого подбородка ткнулся в Индржихово плечо, пальцы расползлись паучками по плечам и груди. Его рваные всхлипы разбивались о широкий волнолом шеи кузнецова сына. Плечи Индржиха прошило судорогой стремление обернуться и прижать к наскучавшейся груди это знакомое до последней родинки тело. Он всегда знал, что Яну придётся играть по правилам социума своего времени, и даже ждал этого. Потому что так было бы безопасней для самого Яна. Разве что… где-то в глубине души лелеял надежду, что брак пана останется чисто бумажным, политическим. Но при любом раскладе Индро не считал физическую близость с Житкой изменой. Он боялся измены душевной. Боялся любить пана по-прежнему, не зная, что сердце и взгляд того давно повёрнуты к другой. Быть готовым отдать жизнь за пана, не зная, что его дар уже отвергнут. – За всю мою дурацкую женитьбу я был счастлив лишь один раз. С тобой, в Сухдоле, – уронил Ян в его заушную ямку. Жар словно куском маслица скатился вниз, затронул сосок и упал в брюшину, вспыхнув там залпом огненных стрел. И этот маленький пожарчик оттянул горькую тоску потери, гложущую сердце. Как холодная тряпица оттягивает боль ушиба на себя. Индржих уже простился сегодня с отцом, и не был готов потерять сегодня ещё и Яна. Никогда не будет готов. Он запрокинул шею под его влажные губы, изогнулся, подался навстречу. Ураган мокрых ласк набросился на него, выплескивая накопленный голод торопливыми поцелуями. Индро развернулся, оплёл руками бледную мякоть плечей. Нашарил его солёный, ещё подрагивающий провал рта губами и замер в бесконечно долгом моменте воссоединения. Отпрянув, задыхаясь, они глотнули воздуха, как перед погружением. И вновь нырнули в омут поцелуя, вспоминая, каково это – быть продолжением друг друга. Ян потянул прочь постылую рубаху, рванул, очищая заветный плод конопатого тела от льняной кожуры. Индржих вцепился, прижал, подсадил на себя, захватил орех панской задницы в плен больших ладоней. Не удержал, и с уханьем повалился на кровать. Ян панически законопатил его широкий рот ладонью. Завязки исподнего они рвали уже в полной тишине. Когда всё лишнее осталось на полу, в ход пошли торопливые руки. Они елозили, ласкали, массировали, знакомились заново. Рисовали фрески вожделения на взмокших телах. Липкими руками ненароком дёргали друг друга за грудной подшерсток, в полной тишине лишь беззвучно приоткрывая рот. – Мир? – спросил Ян, закончив обводить кругами языка вздыбившиеся для ласк соски кузнеца. – Опасно отказывать человеку, у которого в зубах твои соски, – выдохнул Индржих, вертясь под его прокладывающим путь вниз языком. Паныч был вечным сюрпризом для всех окружающих. Как, оказалось, и все части его тела. Как и та, что сейчас упруго тёрлась о его бедро. – Мир, мир. Просто я… ошарашен был новостью. И огорчён смертью отца. – О нет, не надо о покойниках на ночь глядя! Особливо, когда ещё девяти дней с похорон не прошло, – Ян поцеловал его в пупок и многообещающе локтями подтолкнул себя ниже по кровати. – Мы отомстим за него. Вместе, клянусь тебе. Светлая макушка Птачека опустилась ниже, и Индро пришлось закусить костяшки пальцев, чтобы остаться тихим. Пан был очень нежен и обходителен. Его губастый влажный ротик был словно создан для непищевых утех. Когда он ещё подключил и руки, лаская набухших часовых при заряженной пушке, влажное солёное ядро выкатилось прямо в панов рот, накормив его десертом. Затем, тяжело дыша от наслаждения и укоризны, Индржих страстно изгонял призраки покойных отцов ударами о панский тыл. Ни один из его самых главных мужеских фигур в жизни больше не узнает о его постыдных утехах. Не отчитает строго за пренебрежение женским лоном ради греховного кожаного столба. Теперь он был дважды сам по себе. За душой не стояло ничего, кроме лат на нём да службы атаману, придающей жизни хоть какой-то смысл. Позади не осталось ничего, кроме пепелища, мраморных камней, и свершенной мести. А впереди… зияла голодным ртом неизвестность. Озаряемая единственным светочем в его жизни. Мягким сдобным солнцем, что он сейчас отчаянно сжимал в руках, жаждуя раствориться в его влажном сиянии. Его соль на губах, его тесный жар, согревающий там, куда не достать ни одной дочери Евы. Говорливый щебет, единственный во всём мире способный прогнать призраков от ночного ложа. Индржих не мог перестать себя корить за то, что так и ни разу не смог выбраться в Ратае. Чиня себе надуманные препятствия, обкрадывая себя самого в и так редких крохах драгоценной близости. Обижаясь на безразличный фатум, и тем самым делая больно тому единственному, кто для него ещё имел значение. – Прости меня, – вывернул душу Индро и закрепил поцелуем в раскраснелую кожу. За всё сразу. За свои подозрения, пустые обидки, недомолвки, упущенное время. Он продолжал двигаться, скрывая скупую влагу на щеках в его размягченных лаской плечах. Острая льдинка на сердце, наросшая за долгую разлуку, плакала покаянными слезами от трения двух разгоряченных тел. Позже, накрытые одним одеялом, в переплетении рук и ног, они лежали на узкой гостевой кровати. Задница Индржиха свисала с кровати, но была абсолютно счастлива. Её только что посетил солнечный лучик его любимого светила. Сжимая волосатым кольцом рук пановы бледные плечи, кузнец впервые за много дней с вести о смерти отца ощутил спокойствие и приятную сонливость. Грызущая вина бешеной крысой металась где-то в глубине, укоряя Индро тем, что он не имеет права принимать наслаждения, когда его отец лежит в земле. Но он больше не мог в одиночку тащить на себе всю скорбь. Он бы просто сломался, согнулся, потонул под гнётом. Он и подумать не мог, до чего ж ему было погано на одинокой душе, пока он не прильнул к родной теплоте панского тела. И гораздо более больнючие укусы на совести оставляла другая крыса. Твердящая, что какой-то мягкотелый барчук в золотой парче ему дороже родного отца. Её удары били в цель. Ведь даже сейчас Индржих не мог отмахнуться от назойливой мысли-благодарности, что это не Ян сейчас покоится в липком суглинке. Стоя на его могиле, он бы, наверно, раскололся пополам, что треснутый горшок. Индржих ткнулся носом в спутанный влажный висок. Мирно засыпающий на его груди Ян что-то невнятно пробормотал, и прижал к себе его торс длиннопалой ладонью. Тому не бывать никогда. Пока Индржих рядом, он будет защищать господина своего сердца до последнего вздоха. Потому что только рядом с ним его покалеченная жизнь обретала смысл. И не до конца выжженный войной росток его души подымал робкий бутон лишь в Яновых, мягких и беззаботных, ладонях. Индржиху нужен был его солнечный птенчик, его жар-птиц, разгоняющий душащую тьму на пути.

***

Лес потонул в тумане, что в дыму пожара. Сырые ветви елей хлыстали пощёчинами, когда Индржих прорывался сквозь ночной лес. Впереди слышались звуки боя, рог трубил к отступлению. Он старался бежать быстрей, но крутой склон высасывал последние силы из налитых свинцом ног. Цепляясь ногтями за острые лезвия травы, он с трудом втянул себя на вершину. Мокрые от росы руки стали чёрными в свете скупой луны. С них капала кровь. Индржих толчками заставлял себя двигаться вперёд. Где-то во тьме жалобно плакал человек. Его самый родной человек, что носила на себе земля. Он рванулся сквозь кусты, что ведьмиными пальцами рвали его плечи до крови. Но опоздал. Всё стихло, как поле после отгремелой грозы. Что-то лежало на полянке в кругу мухоморов, укрытое одеялом тумана. Индржих сделал несколько шагов, и наваждение развеялось, опрокинув его мир на колени. Мухоморы обратились алыми, что кровь, кусочками плоти. Безумной пентаграммой разложенные вокруг тела. С разобранной палачом-фанатиком грудиной, и растянутыми в стороны струнами кишков. Жгучая немочь охватила его нутро и стала прожигать путь на волю. Источаемое на землю казалось столь же чёрным, как и кровь несчастной жертвы. Цепкие ледяные пальцы схватили Индржиха за чуб, и он истошно завопил. Хватка была нечеловеческой, как и шелестящий над ухом голос. «Смотри, не отрывай глаз! Это всё твоя вина!». Он попытался вырваться, но голос Иштвана Тота волок его над пейзажем руин тела. «Ты можешь лишь убивать и нести смерть, и больше ничего. Признай это». Не в силах ни прикрыть глаза, ни отвернуться, Индржих начал вопить. Перед ним, застывшее в маске скорби, покоилось единственное нетронутое в этом творении безумного мясника – лицо. Когда то принадлежавшее Яну Птачеку из Пиркштайна. – Индро! Проснись! Да чёрт возьми, не лягайся! Чувствуя хлопки на щеках, он открыл мутные глаза. Горло саднило, словно после утопления. Бок ныл тяжёлой сплошной болью, усиливавшейся от жёсткого… дерева? – Ну ты горазд пихаться, – возмутился Ян, стоящий подле него на четвереньках. – Сошвырнул меня с кровати, и сам на ней не остался. Кузнец пробормотал невнятные извинения, пробившиеся через лихорадочный перестук зубов. Кошмар истаивал, оседая липкой плёнкой на коже, и ледяным холодом в членах. Его пан здесь. Хмурит ржавые бровки и трёт ушибленный паркетом локоть. Это просто дрянной кошмар, который никогда не сбудется. – Ну, будет тебе уже, – ласково проворчал Птачек и скользнул на пол подле него. Сжал кольцом рук, навалился теплом, изгоняя дрожь. Словно рыба в сетях, Индржих содрогнулся последней спазмой и затих. – Прости, я не хотел, – виновато прошептал Индро, покрывая поцелуями ушибленный острый локоток и всё возле него. – Я иногда во сне дурной становлюсь. – Да и наяву тоже. Ложись давай, ещё полночи можно покемарить. Индржих тяжко сел побитым псом. Тело болело, как нога после судорог, покрытое ноющим покрывалом перенапряжения. – Нет, тебе нужно идти к себе. Никак нельзя, чтоб тебя тут поутру застукали. – Да брось, я хозяин этого замка! – беззаботно отмахнулся пан. – И быстро перестанешь им быть, коли тебя застукают с голым удом подле другого мужика. Иди давай, или хошь на собственный замок из окна темницы глядеть? – Ты бываешь чертовски убедительным, Индро, – вздохнул Ян и запечатлел прощальный поцелуй на губах любовника. – Всё, я ухожу и забираю все кошмары с собой. Спокойных тебе снов. Индро не дождался вообще никаких: его белокурый солнечный лучик прибрал с собою и сон. Не зная, к худу ли, к добру ли, он мучительные часы до рассвета изучал узор на потолке. Краешком глаза замечая порой призрак, что бессменным часовым дежурил у его постели. Охраняя покой. Или же в ожидании провала в сон. В равной вероятности имеющий длинный двуручный меч с восьмигранным набалдашником, или же расшитый золотом и кровью шаперон.

***

– Ян! Ян, где ты! Индржих с дикими воплями бежал по коридору. Глаза его блистали отражённым светом факела, как два оконца в безумие. Не успев затормозить, он едва не сшиб пана, в одном исподнем вылетевшего из дверей навстречу панике. – Ты в порядке? Всё хорошо? – шумно прохрипел Индржих, хватая его руки спасительной веткой в водовороте. Индро осмотрел Яна со всем тщанием, прикоснулся к груди, дрожащей ладонью мазнул по щеке. Не в силах перестать проверять пана на призрачность. – Всё хорошо, я здесь. Что, кошмар приснился? – понимающе спросил Птачек. И прижал к себе затверделого, как сталь, друга. Только вот сталь не колотило ледяной дрожью. Индржих был весь как большое сплошь перепуганное сердце. – Он здесь! Он был здесь, – исступленно повторял Индржих. – Собирай людей, нужно прочесать замок. Идти по следу. Вели не медля отправить гонца в Кутна-Гору… – Эй, охолонись, это всего лишь дрянной сон! – протянул Птачек, собираясь лечебно тьмокнуть кузнеца в макушку. Но тот настолько резко подскочил, что ненароком врезал панычу в подбородок. – Это нихера не кошмар, он был здесь! Вот, доказательство… – Я слыхал уже твои доказательства. Пол-замка слышат, как ты ночами орёшь, что потерпевший. Индржих неслушными пальцами захлопал себя по бокам, отчаянно до хруста рванул суму. Запустил обе руки под бригантину. Зачем-то облачённый в полный боевой ансамбль в час ночи. Ян и сам не заметил, как его левая нога отступила назад. Его дорогой друг выглядел… абсолютно рехнувшимся. – Что здесь происходит? – послышался сонный голос Житки из-за его плеча. Она как раз доковыляла по коридору, отягощенная приплодом, чтоб успеть засвидетельствовать искру панического безумия в глазах Ратаевского гостя. – Иди в свою комнату, мы сами разберёмся. Правда же, Индро? Камнем застывший взгляд Индржиха сполз вниз. Ян не сразу понял, что тот смотрит на простертую птичьим крылом мамы-защитницы ладонь пана, которой тот прикрыл выступавший наперёд Житки выпуклый живот. Птачек с внезапным смущением убрал инстинктивно вздёрнутую руку. Мельком взглянул на супругу, словно сейчас только осознав, что в комнате помимо нерожденного чада есть ещё и его родительница. – Я тебе что сказал, женщина? – рявкнул Ян, бессильно срываясь в её распахнутые испугом карие глаза. – Уйди в свою спальню! Индржих сам не заметил, как картинка перед глазами покосилась и медленно поехала вниз. Стену, подпёршую спину, он почуял, словно через пелену тумана. Отчего-то это маленькое проявление протекционизма добило его вошедшим на выдохе в грудь кинжалом. А этот его краткий напуганный шаг назад… Так отступают в сторону от опасной бешеной собаки. Которая может в любой момент наброситься. – Доказательства тебе? На, – охрипшим до бесцветности голосом сказал Индржих, доставая из-за пазухи скомканный кусок пергамента. И кособоким полётом подстреленной ласточки отправил его к ногам Яна. – Вот тебе доказательства. Словно во сне, Ян поднял и медленно расправил пергамент. Обветшалый пятнами после сильных пальцев Индржиха. Взгляд пана зацепился за строчки, написанные с такой ненавистью, что бумага порвалась. А перо с густой паучьей кляксой обломилось. «Иштван заменил мне отца, и знал обо мне куда боле, чем родной брат. Ты отнял мою единственную семью, и теперь я приду за твоей. Конечно, у тебя родичей и дружек гораздо больше, и одним махом я не смогу нанесть тебе столько же боли, как и ты мне. Я буду смаковать эту чашу по капле. А когда я закончу, ты пожалеешь, что до сих пор остался в живых». – Кто.. Что это за бредовый пасквиль? – непонимающе пробормотал Птачек, вертя перемятый листок в поисках подписи. Индржих подошёл ближе, забирая из рук пана одновременно и угрозу, и бесстыдное признание в зверстве над его отцом. Он видел этот почерк, он знал эти руки. Пытавшие его в половецком лагере две вечности назад. Руки, держащие меч, что пытался его зарубить. И лишь по недостатку времени бой прервавшие. – Это Эрик. Цепной пёс Иштвана Тота.

***

Конь с хрипами утопающего втягивал воздух. Вспененные бока мылом скользили под седлом, подпруги, грозившие всю дорогу сползти, принялись за осуществление замысла. Не было времени на остановки. Нацеленной стрелой Индржих летел по тракту. Глаза его, пролегшие в усталых траншеях, щурились встречному ветру. Он сам не знал, что за внутренний запал поддерживает в нём силы. Но он чадил до сих пор, с самого Ратае. Дымил, истлевал, но упрямой искрой гнал вперёд. Сивка не выдержала, прогорела под его безжалостным напором. Он оставил её в Биланах, на попечении старого усатого конюха. Сменил на другого коня, безымянного и неведомого, дрожащего из последних сил под ним. Не жалеть себя было проще. Не нужно было взваливать на других страдания в его личных кандалах. Тот, кто подбросил письмо под дверь, был найден довольно быстро. Наверно, оттого, что и не скрывался. Хромой батрак Солома, за пять грошей согласившийся передать сложенный пергамент приезжему господину. Ему нечего было сказать под пытками, впотьмах он не разглядел посыльного, он даже и читать-то не умел. Нечем было защититься от брызга крови и хруста костей. Но Индржих, возвратившийся после бессонного бдения у отцовой могилы, увидел в своей комнате угрозу, адресованную всем его близким. Размытую и одновременно максимально ясную. И гнев за смерть отца вложил в его руки щипцы, а страх за грядущее – чугунную колотушку. Индржих не знал, оглох он от шума крови в ушах, или от воплей о пощаде. Но когда он кончил, разговаривать было уже не с кем. Мозги на стенах и сукровица под ногами толковать не умели. Ян, бледной тенью маячивший в проёме подвала, отшатнулся от него, как от мясника после тяжёлого трудового дня. Крикни ему кто из-за плеча «демон!», он бы не напугался. Ибо он уже видел его перед собой в этот самый момент. Сотник Бернард поднял ругань за самоуправство в его епархии. И за потребность в новом батраке. Пан же лишь перекрестился торопливым жестом. Понявшего, что всё всерьёз, его было легче оставить в замке, окружённого ощетиненной пиками стражей. Но страх, вновь захолонувший синеву Яновых глаз… Это была боязнь не за него. А боязнь его. Сердце Индржиха рвалось от этого взгляда и срасталось заново, когда он твердил себе всю дорогу, что мучительная физическая боль страшней краткой душевной. Он избавит своего золотого птенчика от этой угрозы, и чувству страха ход будет заказан в его весенние глаза. Они поговорят об этом позже. Когда он отряхнет клинок от крови убивца своего отца. Когда он отрубит руку, поднявшую меч, и зубастую пасть, посмевшую покуситься на самое дорогое. Утро было сырым и дымным от тумана. Словно рассеянный великан забыл потушить чадящий костёр. И его клубы накрыли глухим одеялом всю Кутна-Гору. Немногочисленный утренний люд с воплями и проклятьями разлетался из-под копыт. Как вспугнутые голуби, отругавшись, дальше спешили по своим мелким голубиным делам. В еврейском квартале было до странного тихо. Индржих спешился и, с мечом наготове, двинулся по улочкам. Грудь рассекала клубы тумана, ухо отлавливало скраденные мглой, оглохшие звуки. У синагоги, в противовес уличному безлюдью, толпилось десятка два человек. Индро протиснулся ближе, позабыв про пять десятков дюймов смертоносной стали в руке. Увидав мутный в тумане блеск обнажённого меча, несколько горожан с визгом бросились наутек. «Кто это?», «Это лекарь?», просвистело в толпе. «Тот другой был, кажись». Живая стена расступилась, впуская Индро в распахнутые двери с символом звезды Давида. Словно во сне, его нога шагнула через порог, вступив в оглушительно алый узор латного сапога на полу. Дорожка из которых страшными хлебными крошками вела к нефу. Спиной к нему мятым кулем на полу склонился человек. Шапочка сьехала набок, обнажая беззащитную стариковскую лысину, полы и рукава сутаны были сплошь изрисованы кровавым подбоем. Обернувшееся в отчаянии к пришедшему лицо – тоже. – Лекаря! Лекаря, скорее! Помогите, – просвистел в пустоту Иехуда, направив затуманенный слезами и болью взгляд сквозь Индро. – Это я, Индржих. Узнаёте?.. Звон Мартинова меча оборвал его речь. Запоздалый и бесполезный клинок мастера упал на пол, где потихоньку и без боя окрасился кровью собственного сына. Кажется, она была здесь повсюду. Кроме того места, где быть ей было положено. В быстро стынущих венах и жилах Шмуэля, ловящего последние вздохи посинелыми губами на полу синагоги. Так близко к своему еврейскому Богу, что тень его уже можно было разглядеть в угасающем дыхании. – Муль! Муль, это я, – выкрикнул Индржих, хлябая коленями в остывающих жар мертвеющей крови. – Господь всемогущий! О, Муль… Его руки метнулись к огромной ране в грудине брата, попытались сжать некогда фонтан, ныне бивший слабым ручейком. Наткнулись на мякоть вымокших от вина жизни тканей и раздробленных рёбер. – Прости меня, брат! Я опоздал, – мученически простонал Индро, сгибаясь бессильным поклоном к умирающему. Полыхающий от бесполезной скачки лоб коснулся остывающего, уже везде успевшего. – Кто, кто это был?! Кто?! —Я не видел нападения, всё произошло слишком быстро, – покачал головой ослепший от слез Иехуда. —Когда я появился, кто-то в светлых доспехах выскочил за порог. Я же бросился к внуку, позвал лекаря… — Лекарь уже не поможет, – горько произнёс Индржих и вздёрнул палец. Казалось, он слышит далёкий шум летнего ветерка. Он припал ухом к самим губам умирающего. –…был дьявол… в белом… – прохрипел пузырящейся кровью на губах Шмуэль из последних сил. Остаток воздуха вышел из раздробленной груди с шелестом осенних листьев. Подбородок бессильно покосился, округлые очи подернулись мутной пенкой смерти. Незаконный, но единственный кровный сын кузнеца Мартина покинул земную юдоль. Иехуда завыл раненым зверем, раскачиваясь в объятиях собственных рук, покрытых стынущей коркой крови внука. – За что, Господи, за что? Кто сотворил с нами это зло? Индржих, оцепенело сжимающий ещё обманчиво тёплую длань брата, ничего не ответил. Как он смел отворить уста и сказать Иехуде, что причина его бедствий и горя сидит сейчас перед ним? Кровь в ушах похоронным колоколом звонила по нему. Но гибли за него другие.