Цепной пёс

– Какой-то воз едет. Это ловушка, не открывайте! – Кто там, не видать отседова? – Нам машут и кричат чего-то. – Курва, отворяйте ворота, живо! Там Индро! Я вижу его! Птачек первым слетел вниз с крепостной стены, едва не навернувшись кувырком. Топча пыль на месте в странном танце нетерпения, он первым ринулся к обозу, как только ворота позади телеги захлопнулись. Расталкивая мужичье и усталых в бою солдат с вражескими отметинами. Индржих в ответ на его звонкий зов неловко столкнул себя с телеги. Кособоко, странно. Ян замер, словно сам вид окровавленного доспеха дал ему под дых. Но в следующий миг заключил в объятия пошатнувшегося под его восторгом друга. – Ох, Индро! Ты вернулся! Так долго не было вестей от тебя, а тут такое творится… Ян осекся. Отстранился. Индржиха повело вслед за панскими руками, его собственное тело теряло опору. Левый рукав висел плетью. Шутка Яна про случаем не от рук ли мыльщиц полученных царапинах на лице Индро застряла в горле рыбьей костью. – Вот срань… Что стряслось? – прошептал Птачек, мучительно вглядываясь в его измождённое лицо. Позволяя себе кратко коснуться изголодавшимися пальцами его шершавых щёк. – Господи, Индро, у тебя жар! – Меня подрезали, и рана плохо заживает, – мотнул головой оруженосец. – Ничего страшного, главное, что ты тут в порядке. – О Боже Всемогущий! Конечно, я-то в порядке! Сижу тут в каменном мешке. Иди сюда, – Ян поднырнул под правую руку Индржиха, подставляя плечо. Широкая рука придавила лопатки пана, и щекотная дрожь от его касания ссыпалась мурашками куда-то в портки. – Тебя долго не было, я уж начал с ума сходить. Столько всего произошло. У меня сын родился… – Сын? – выдохнул Индржих. Коротко, как стрелу словил. И замер на месте. – Покажи мне его. – Может, опосля, когда отдохнёшь? Нет? Ну ладно, – сдался пан его настойчиво ждущим глазам. И стегнул ладонью по лопаткам ближайшую служанку. – Эй, чего тут стоишь! Иди принеси наследника! В Индржиха будто обратно залили утерянную в битве кровь. Он выпрямился и снял руку с плеча Яна. При виде туго запелёнатого свёртка в усталых грозовых глазах зажглись точечки далёких молний. – Дай посмотрю, – нетерпеливо прошептал Индро. – Нет, мне в руки не давай, не удержу. Просто покажи. Хочу видеть. Видеть, что в мире до сих пор ещё существует жизнь, а не только смерть. Видеть, ради чего он бился. Увидеть то, чего Ян заслуживал, но чего Индржих никогда не смог бы ему подарить. Ян с горделивым смущением принял потомка от подошедшей девки. Отогнул тканый полог от круглого спящего личика с упрямо поджатой подковкой пухлых губ. Младенец сморщил точеный узкий носик и капризно хныкнул. – Смотри, он маленький! Но это же я! – с какой-то глупой нежностью проговорил Ян. – Невероятно. Оказывается, вот как бабы работают! Вот для чего нужны. Индржих так жаждал коснуться этого маленького чуда. Но он был весь в крови и застывшей грязи. Слишком нечист для этого невинного создания. Поэтому он просто смотрел, не в силах сморгнуть и подобрать правильных слов. – Он так прекрасен. Я поздравляю тебя, – сумел только вымолвить Индржих. И поднял голову, моргая чаще нужного. – Уверен, он вырастет великим воином. Таким же, как его отец. Индро окинул собравшуюся кучку встречающих и выпалил первое, что в голову пришло: – А где Богута? – Я хотел назвать его Генрих, но эта тупая гусыня уперлась до истерики… эээ… Что? – переспросил Ян странным голосом. С лица паныча спали краски, брови тяжко опустились. – Нету Богуты. Убили его, два дня тому назад. – Что? Как, где? – охнул Индржих и пошатнулся. – Нашли недалеко от крепости, с перерезанным горлом. Он собирался тебе на выручку идти. Вестей от тебя долго не было, но зато он какое-то письмо получил. Адресованное тебе. Важное, видать, раз оно его вдруг с места своротило… Индро! Наскоро сунув Гинека обратно девке, Птачек вцепился в пошатнувшегося друга. Тот будто превратился в тряпочную куклу без единой кости в теле. – Письмо! Что в письме? – страшным голосом прохрипел Индржих. – Курва, ну до письма ль нам было, когда солдаты его труп сыскали! Он его никому и не показывал. – Где?.. – Господи, Индро, ты сейчас упадёшь на меня! Кто «где?», труп или письмо? Да постой же ты спокойно! Сейчас, отведу. Письмо, наверно, всё ещё на трупе. Мужики расступались перед ними, как перед проказой. Индржиха так сильно шатало, что он до боли вцепился в плечо пана, чтобы двигаться вперёд. Нагнуться и обшарить тело с посинелыми лодыжками под мешковиной пришлось Птачеку. Подсумки всю жизнь спорящего с Богом священника были такие же ледяные и безжизненные, как и он сам. В одном из них действительно обнаружился тугой бумажный свёрток. Индржих выхватил его, вместо левой руки рванул зубами. Острые от ярости, пробившие пергамент насквозь строчки запрыгали перед глазами. «Малышка Тереза тоже присоединилась к моему списку. Но я ещё не закончил». С бумаги спланировал побурело-жесткий обрывок голубого платья. Индржих оцепенело смотрел на него. Как тот медленно падал, падал… Но почему-то оставался на месте. Момента, как тот коснулся земли, Индржих не заметил. Его что-то резко ударило в голову, лицо окропило грязью. На миг в ушах зазвенело громче, чем хор столпившихся голосов вокруг. Затем наступила тишина.

***

Ян тихонько толкнул тяжёлую расписную дверь, чтоб ненароком не потревожить сна. Только, оказалось, что и тревожить-то было некого. Опустелая кровать ещё хранила влажный слепок тела, но в комнате никого не было. Птачек зачем-то обошёл комнату кругом и остановился у кровати. Простыни ткнулись в ладонь мокрым холодом. – Курва! – смачно припечатал Ян. – Индро, ты такой… Индро! Он хлопнул дверью и энергично ссыпался по лестнице. Бегай теперь, ищи его. Хотя вряд ли нужно будет далеко бегать. Ян только надеялся, что ему не потребуется ничья помощь на обратном пути: вчера Индржих впервые сам встал с постели и добрался до окна, держась за стену. Целых пять шагов. А сегодня уже бродит чёрт знает где! Ян услышал странный повторяющийся двойной звук и остановился прислушаться. Если бы не тихое тюк-шшарк-тюк-шшарк, он бы сбежал ещё на пролёт лестницы и непременно сшиб бы свой предмет поиска с ног. — Что ты здесь делаешь? Рановато тебе ещё блудить где попало, – с ворчливым облегчением выдал Птачек. – Знаешь, сколько дней ты провалялся без памяти? – Слишком много, – покачал головой Индржих, продолжая своё упрямое восхождение. Используя вместо посоха отцов двуручник в ножнах, он резко выбрасывал его вперёд на ступеньку, и вслед за ним подтягивал всё тело. Накинутая на плечи рубаха стелилась следом поникшими крыльями. На повязке скупым рисунком проступала кровь из потревоженной раны. От руки помощи пана он отказался. – У нас нет столько времени, чтобы тратить его впустую. Мы должны выбираться отсюда как можно скорее. Я уже разослал распоряжения. – Ты с ума сошёл? Выбираться тебе пока можно только в нужник и обратно. – Тут больше небезопасно! Хочешь чтоб нас тут всех перерезали? Индржих резко обернулся, и этот маневр едва не стоил ему равновесия. — Да кто сюда проберется, Индро, — отмахнулся Ян. – Ворота закрыты, часовые в дозорах. – Дай-ка подумаю… Может, человек, что вырезал всю Чёртову Стаю, и подавился лишь вожаком? – наотмашь ответил оруженосец. – Чокнутый мститель, которого не остановят мечи и высокие стены? – Мне кажется, ты этого Эрика демонизируешь. Зациклился на нем, как когда-то на Иштване, — начал было Птачек, но не успел закончить мысль. – Ты считаешь, у меня нет причины?! От громкого вопля Индржих ссутулился и постоял немного на пороге своей комнаты, восполняя запасы воздуха. – Тебя просто там не было, Ян, – покачал он головой и рывком преодолел порог. – Этот дьявол хуже Иштвана. Тот преследовал политические цели, и шёл к ним по головам. Уничтожая случайные препятствия. А единственная цель и одновременно препятствие Эрика – я. И всё, что вокруг меня угораздило попасть под удар. Ты не видел этой битвы. Не видел, как он дерётся. Словно готов спалить мир дотла, только бы прихватить и меня с собой. – Так расскажи мне! На все мои расспросы, что там стряслось, ты лишь смотришь этим своим странным взглядом, – обиженно выпалил Ян, но получил в ответ тишину. – Я слышал от солдатни всякое. Но хочу услышать твою версию. Правда ли, что Эрик собрал свою личную орду, и вы столкнулись с превосходящими силами. И что Жижка… Ян пытливо примолк, ища подсказку в глазах Индро. Подтверждения слухов, неприкаянным призраком циркулирующих по замку. – Да, – сухо кивнул он. – Жижка мёртв. – Но как же так! – воскликнул Ян. – Даже не верится… Индржих снова кивнул. Ему тоже не верилось. Их бравый атаман, которого война не брала, который со смертью пил на брудершафт – и больше не топтал эту землю грешную. Тот, который шептал Катерине «я никуда от тебя не денусь» в её молитвенную чашечку ладоней, перепачканных его всё ещё сочащейся свежей кровью. До последнего выпрашивал себя у смерти, бессильно качая головой в такт скрипучей повозке. И так и перешёл брод на ту сторону, откуда нету возврата, сжимая её ладонь вместо рукояти верного меча. Индржих был там. На том же возу, сражаясь со своими личными призраками в тумане боли. Но его никто не держал за руку. Его стезей были кипучие проклятия, шквал которых обрушился на него, едва лишь на посинелых губах атамана застыли навек все его обещания. Индржих стиснул кулаки, слева непривычно почуяв мутную боль вместо четкости касаний. Слова лгут, а Бог стоит над ними и смеётся. Как можно верить словам в этом зыбком эфемерном мире, где любая клятва, где всё что тебе дорого, может быть в один мах растоптано чьим-то безумным сапогом с лёгкостью яичной скорлупки? – Теперь ты понимаешь, почему нам нужно уезжать? – спросил Индро, заглядывая в пановы растерянные глаза. – Наш самый сильный союзник мёртв. А Богута зарезан под самыми нашими стенами, словно в насмешку! Никто не в безопасности, понимаешь? Даже до Терезы, он и то добрался! – Это та девка, с которой у тебя в Ратае были шуры-муры? – ревниво нахмурился Ян. Остающийся собой даже под пятой опасности. Индро даже не заметил этого одинокого выпада. На его широком взмокшем лбу паутинкой выштриховались вены, шея под распахнутой рубахой пошла гневными пятнами. – Эрик просто играется с нами, как кошка с мышью. И хмелеет, что от винца, садист проклятый! Но я до него доберусь, клянусь памятью отца и брата! И всех погубленных друзей, – всё сильней наваливаясь на трость меча, Индро извергал яростные слова. Так бурно, будто его ими тошнило. – Я буду свежевать его, как оленя, но неспеша. И когда я буду членить его живьём на куски, это будет моя молитва по усопшим. Разгорячившись, Индро взмахнул мечом, и утратил равновесие. Накренился, как в сильную качку и, прежде чем Ян успел среагировать, врезался в шкаф. Даже не попытавшись смягчить удар логичным движением левой руки, лишь запоздало дёрнувшейся после удара. – Сядь, беллаторес, — сказал Ян, оттаскивая на постель тяжело дышавшего, как после бега в гору, Индржиха. – Ты пока не годен мечом махать. Разве что огреть кого рукой вместо дубины. – Всё почти в порядке. Просто иногда не слушается. И не очень хорошо чувствует прикосновения, – возразил он и заставил себя сжать левый кулак пару раз. Хват был слабый, а на лице проступили желваки. – Меч я все равно держу другой рукой. Этого для мести будет достаточно. – Это же он так тебя, да? – с металлом в голосе спросил Ян. – Эрикова работа? – Да. Эрик устроил нам ловушку, и добрую половину наших людей перебили. Он словно знал наперед, что я пойду следом. Эрик сражался грязно, обманом повалил меня на землю, и… вдарил, – уклончиво отозвался Индро. «Вдарил». Бездна боли стояла за этим лаконичным словом. Ян не видел боя, но зато отлично видел его следы. Пробитую насквозь рану, потемнелую от стёкшей крови, что плохо освежёванный олений огузок. Распухшую, до сих пор с крупицами земли, с которой её намертво сроднило острие вражеского меча. И эта картина спешно вызванного из деревни лекаря, орудовавшего по живому, что мясника с ножом, до сих пор всплывала утопленником в памяти. Стоило лишь закрыть глаза. При всём своём ужасе, кошмар был беззвучным – Индржих так и не пришёл в себя после падения рядом с Богутой вторым трупом. Пока ещё дышащим. И Ян был хранителем этого дыхания девять томительных бесконечностей, каждая из которых почему-то укладывалась в сутки. То пропадающего едва слышным пунктиром, то хрипящего так, словно кузнецу срочно нужна была повитуха. Днями Индржих лежал в восковой неподвижности, словно его душа уже покинула тело, а ночами начинал метаться в горячке, бормоча проклятия и призывая дьяволов. Ян не смог бы объяснить, почему так много времени проводит у постели своего пажа. Да и не собирался. Даже самому себе. Досуг это был тревожный и бестолковый: пан либо нервно стаптывал ковры в своей комнате, либо просиживал часы в продавленном кресле уже через стену, глядя сквозь книгу на вздымающуюся грудь Индржиха. Словно отведи он взгляд – и лёгкие, справно качавшие воздух два десятка лет, мгновенно передумают работать и дальше. Ему было всё равно, кто что подумает в крепости, и что подумает Житка – у неё была своя новая забава. Что лишала её сна и покоя в достаточной мере, чтобы отнять излишнее любопытство. Единственный человек, кто бы мог попытаться его понять, был мёртв. Богуту уже похоронили. В садах отвергнувшего его дома, с письмом, сгубившим его жизнь. «Вдарил». Пана наполнило горячей пузырящейся злобой. Так густо, что он не смог усидеть на месте. Вскочил и плененным волком подскочил к окну, ища холодного ветра разгоряченным лицом. Его рот исказился, упрямый рогалик подбородка выпятился ещё больше. Со злобным бессильным криком он саданул кулаком по стене. — Я убью этого ублюдка! На ремни нарежу! – Нет! – страшно каркнул Индржих. – Я не подпущу его к тебе, слышишь? – Сделаем это вместе, вдвоём. От двух клинков ему будет не увильнуть. Рядом со мной ты станешь сильнее, – заупрямился Ян и кивнул на увечную руку Индро. Нянча при этом свою, отбитую о стену. Ещё покрепче б ударил, и превратил бы их в однорукий тандем. Кузнецов сын яростно помотал головой. – Ни за что! Только через мой труп. Я стану сильнее, ежели ты в безопасности будешь. Подальше от всего этого. – Опять! Опять! – истошно возопил Птачек. – Как в прошлом году, на войне с Сигизмундом! Я не боец, я не человек, я – трофей! Меня можно лишь спрятать где-нибудь на золотой полке, или захватить! И всем плевать, что чувствую я. Сидя взаперти, когда другие рвут животы, и шеи за меня подставляют. От избытка чувств Ян заметался по комнате. По каменной клетке, в которую его усадил Индржих. Чтобы прищемить свободу, но спасти жизнь. Индро хотел сказать, жарко возразить, успокоить. Но просто печально смотрел, как паныч спускает прорвавшуюся плотину эмоций. Запыхавшись, Ян с силой шлепнулся на кровать, заставив Индржиха подпрыгнуть на матрасе. – А я всё сижу тут, и жду непонятно чего. И надеюсь только не дождаться трупа. Твоего трупа, Индро! – его голос дал козла, лицо отвернулось алеющей щекой. – И каждую ночь я тихонько схожу с ума, слыша как за стенами от меня кричат мои мальчики. Гинека мучит мокрое гузно, тебя – раны и ночные ужасы, – тяжело вздохнул Ян и потёр лицо руками. Индро столько раз выныривал из адских грёз в его прохладные руки, что все его кошмары стали и кошмарами паныча. Кисти Птачека бессильно вздрагивали на коленях, то вонзаясь ногтями до мясистых полукружий, то обречённо повисая. Индржих не решился взять его за руку. Не решился опоганить своим неуклюжим увечьем такой простой, но ещё сложный для него жест. И он просто придавил головой его нервное плечо. Утяжеляя, утихомиривая, как гнёт прижимает кадушку с упрямым тестом. Птачек осел, выпустил кислый воздух, что бурлил изнутри. И очень тихо, едва слышно проговорил: – Хотел бы я, чтоб твои проблемы были такими же простыми… – Ну, я бы не хотел каждое утро встречать с мокрым гузном, – вымученно сострил Индржих. Но никому смешно не стало. И после неловкой тишины он сменил тему. – Ну, и как тебе отцовство-то? – Не знаю. Гинек только и делает, что кричит, капризничает и гадит. Ну прямо как я после бурной пьянки! – рассмеялся Ян. – Надеюсь, когда он малость протрезвеет, с ним станет поинтереснее. Но когда он впервые улыбнулся мне, это было так… странно. Найти свои черты на чьём-то лице. На мгновение лицо пана осветилось внутренним солнцем. Его лучи проглянули сквозь туман тоски в глазах, и вновь исчезли за облаками. Лицо Индржиха расколола кривая улыбка. Стянутая болью, как застарелый шрам. Так и должно быть. Это правильно. Дуб родит семя, что прорастает в благой почве и колосится под ним, радуя зелёным шелестом. Жизнь продолжается, и жизнь его мальчика будет полной. И долгой. Не жизнью гонимого церковью отщепенца с прерванным родом. А размеренным панским бытием в родовом замке, при богатстве и наследии. Такой, какую он не смог бы ему подарить никогда. – Но знаешь, как бы я хотел сыскать в нём ещё и твои черты, – тихо добавил Ян. Его рука скользнула в усталую ладонь Индржиха. Тревожа, согревая, поглаживая. – А не Житкины. Глупость, же да? – Нет, не глупость, – Индржих покачал головой. Чувствуя, как горло легонько сжимается в таком же глупом ответном пожелании. Чуткие пальцы Яна всё скользили в его ладони. Как юркие рыбки в руинах затопленного бастиона. Он попытался ответить на касания, но его левая коряга только судорожно сжалась на пару мгновений и распалась. – Чувствуешь? – пытливо спросил Ян, ища ответа в его глазах. И дождался кивка. Затем он поднял его кисть к губам и медленно поцеловал каждый палец. – А это чувствуешь? Индржих натянул на лицо улыбку. Несвежую и потёртую, как со дна плетёной корзины прачки. И Птачек, словно дождавшийся сигнала, примкнул к его узкому разрезу губ своими. Пан будто поцеловался с трупом, остывшим и затверделым. Притянул к себе его скрученное вечным напряжением деревянное тело. Индро честно старался вложить всего себя в эту искорку близости. Но в гулкой пустоте не смог наскрести достаточно себя. Тихонько, за двумя стенами, заныл ребёнок. Тонюсенько, отчаянно, как брошенный щенок. Ян медленно, смущённо, всё дожидаясь отклика, отстранился. – Ну, вот видишь. Опять. Что я говорил! Чего он плачет, у него ж всё новое. Индржих кивнул. Отчасти пану, отчасти своим мыслям. Резко встал с постели и подошёл к окну. Теребя повязку на ране, привычно гудящую натянутой где-то внутри струной боли. Напоминающей о том, что поставлено на карту. И ради чего он бьётся. – Завтра отбываем, – отрывисто бросил он, глядя в стыдливо накрывшееся покрывалом облаков пухлое солнце. – Скажи Житке, пусть собирается. И сам готовься. – Но… Индро! Я думал, мы договорились повременить! Чуя краешком глаза поднявшуюся тень, он сделал шаг в сторону. Вскинуть левую руку в препятственном жесте он не мог. Поэтому выдержал дистанцию иным способом. – Нет! Я не собираюсь объяснять тебе всё ещё раз. Помнится, ты как-то сказал, что я твой советник, оруженосец и телохранитель. Так слушай мой совет и вникай, как я собираюсь оружием сохранить тебе жизнь. Сзади только прошуршало «курва». И… всё? Индржих упрямо, до мутной рези в глазах, сверлил взглядом белобокое заоблачное солнце. Зная, что если обернётся, если позволит мягкой сливочной руке коснуться себя, то его щит поплывёт. Заплачет латунными слезами, что над огнями в кузне. А чтобы защитить Птачека, ему нужно было стать самой сталью. Всей той, что он ещё мог сыскать в недрах треснутого сердца, и призвать к бою.

***

Отбыли уже в сумерках. Открыто и неспешно. Просто в крепость въехал воз с сеном и двумя шляпоголовыми крестьянами, а чуток опосля – уехал. Только вот крестьяне ныне под ветхими туниками были обряжены в кольчужки, да при мечах, а на возу под сеном было четверо пассажиров. Двое шипящие с утра, как змеи, третий раненый, а четвёртый слишком мал, чтобы понимать, что вокруг творится. Воз сделал огромный крюк до Богуновицы, пока не стемнело совершенно. Там, в местных конюшнях, охотно приняли сено для коней. И куда менее охотно – выдали новую телегу и скорых лошадей. Долги Богуте продолжали отдавать даже после его смерти. И пара чалых лошадок стали его прощальным подарком для старых друзей. Было бы быстрее просто оседлать лошадей, чем трястись на занозистом возу. Но у Житки был младенец на руках, как его взять в седло? Именно это упрямо набычившись, и продолжал твердить паныч. А совсем не то, что ослабевший Индржих не сумел бы забраться на лошадь, имей при себе даже две здоровые руки. Он и в телегу-то вскарабкался, как на холм – сопя, что старый конь. Ян считал столь раннее отбытие поспешным, и боялся, что если за ними и впрямь следят, то Индро станет лёгкой добычей для вражеского меча. Но тот не мог усидеть в крепости, будто та была раскалена, как дьявольская сковородка. Перестав есть, пить, и спать, он лишь сидел у окна, добела сжимая двуручник здоровой рукой. И Ян согласился принять этот параноидальный, вымороченный план. Не в страхе перед бедой под крепостными стенами. А в страхе перед бедой, что разрасталась внутри этих стен. Пока меняли телегу, беженцы в плащах пережидали в тени под навесом конюшни. Вдали от чадящих факелов и сырости. Падал мелкий моросящий дождь из тех, что не спешит намочить тебя, зная, что ты всё равно никуда не денешься. Нервное ожидание скрашивала совершенно неуместная сальная ода о мужском естестве местного рихтаржа, громовым хором бесстыдно вещавшая из соседней корчмы. Дескать, оно не достигло положенного размера, поскольку чахлый цветик увял в тени его брюха. Ян внезапно для себя начал хихикать. Отрывисто, непроизвольно давиться смешками, как икотой. Затем едва слышно всхлипнул. Ни для кого не заметно, кроме Индржиха. Тот под предлогом поправить капюшон легонько коснулся облизанной дождём светлой прядки волос. И задержал руку на панском плече. Шумно отдыхиваясь от недавнего ранения. Предлога для примостившейся под тем же навесом Житки было предостаточно. У неё был Гинек. У Индржиха – то единственное, ради чего ещё стоило раздувать угли этой жизни.

***

Вторую неделю лил дождь. Из тех, кто выступает беспросветно плотным флангом. Крадя из мира краски, звуки, солнце и радость. Хотя радость из этого дома уже давно была скрадена. Ян поднялся из кресла, уже заучившего его шляхтное седалище с точностью фрески. Подошёл к окну, обливаемому тугими струями дождя. Лишь бы не лицезреть ещё более удручающей картины. Индржих не посмотрел ему вслед, занятый высверливанием глазами дырки в стене. Он так и сидел уже второй час в немой тишине, реагируя рассеянным мычанием на все пановы попытки оживить беседу. Иногда принимался щипать левый локоть. Будто надеясь точным движением разогнать сонное оцепенение плоти, заставить её быть послушной, как верный пёс. Ян протяжно выдохнул. Сейчас он начнёт дёргать себя за пальцы. Каждым вздымающим волоски на пановой спине щелчком кратко возвращать угасшие ощущения. – Ну, и что мы будем делать дальше? – раздраженно спросил Ян под аккомпанемент до боли знакомых щелчков. – Сколько мы тут будем шхериться? Мы тут просто как лисы в норе, что ждут травли. – Если говорить твоим излюбленным охотничьим языком, то мы сейчас сидим в засаде на бешеного медведя, – глухо отозвался Индржих спустя время, словно взвесив вопрос на неведомых внутренних весах. – И лучше ждать его там, где мы готовы его встретить, а не убегать от него в одиночку по лесу. Ян тяжело вздохнул. Спор съезжал на одну и ту же колею. Если он сейчас спросит, чем же сидение в Ратборже отличались от сидения в особняке Рутхардов, Индржих ответит, что здесь о них никто не знает. Ну да, ну да. Птачек два дня вычесывал сено из волос и оттуда, где его меньше всего иметь хочется. И надеялся, что это хотя бы не напрасно, и имеет ещё какой-то смысл, кроме успокоения демонов его пажа. – А ты не подумал, что Эрик мог просто сдохнуть от боевых ран? Вы друг друга знатно тогда почикали. – Нет, – с железной уверенностью отрезал Индро. – Он также, как и я, зализывает раны перед решающим боем. Мы ещё встретимся, обязательно встретимся. И я его этими руками отправлю в ад. Туда, где ему самое место. – Ну хотя бы моего сына с Житкой можно куда-нибудь увезти? Убрать их из-под удара? Чем дольше Ян сидел здесь, тем сильнее он ощущал себя приманкой, птичкой в клетке, призванной подманить большого зверя. Индржих отдалялся от него с каждым днём, терзаемый своими планами мести и бегства. Добровольно обрастивший себя иголками, и собственной рукой топящий себя в одиночестве. Рядом с ним Яну становилось холодно, а внутри нагнаивалась пустота. Там, где раньше жили его тёплые объятиях и неловкие улыбки. Неприкаянным щенком Птачек скитался по накрытому колпаком серого ливня поместью, и ноги его неизменно заворачивали в детскую. Туда, где пахло молоком, уютом, и безопасностью. Там, где при виде его в крохотных глазках-голубичках загорался огонёк, а маленький ротик дарил ему пухлые улыбки. Где он чувствовал себя важным и всесильным, а не пятым колесом в телеге Индржиховых планов. Да, он понимал, что его другу сейчас нелегко, и ему нужна помощь. Но тот с завидным упрямством смертника в ледяной проруби раз за разом отталкивал её. Молчал часами, уходил от разговора, рассеянно кивал в ответ. А последней близостью – если можно было так её назвать – был тот деревянный поцелуй в Ратборже. И Ян, всё чаще чувствуя себя покинутым, оставался с обиженно распростертыми в никуда дарами чувств. А панские дары отвергать — себе дороже. – Ещё не понял, да? До сих пор? – резко рявкнул Индржих, пробуждаясь от своего вялого сна наяву. – Ты сможешь отвести их из-под удара только тогда, когда этот гребаный псих, этот мудак, это исчадие ада наконец-то сдохнет!! Индржих сам не заметил, что смотрит на Яна уже не снизу вверх, а на равных. Красная пелена отступила, принося с собой ощущение боли в стиснутых в приступе ярости челюстях. Рукоятка меча выскользнула из намокшей от крови руки. Несколько мгновений он тупо рассматривал эти алые разводы, не в силах понять, откуда же они взялись. Только глубоко кровоточащие лунки-полумесяцы ногтей и дрожащие кисти напоминали о посетившем Индржиха гневе. Ян невольно выпрямился, подперев спиной стену. Только что Мартинов меч покоился в ножнах, прислоненным к столешнице. Момента, предваряющего пять десятков дюймов готовой к расчленению стали в руках Индро, он не успел заметить. – Курва, ну почему всё это дерьмо свалилось именно на наш порог? – бессильно простонал паныч. «Наш?». Оруженосец невольно дёрнулся. Кого Ян объединял с собой под этим словом – Индржиха или… Он открыл было рот, чтобы уточнить, но подумал, что не уверен в своём желании услышать искренний ответ. Птачек рухнул в кресло. Некоторое время он развлекал себя тем, что вертел перед собой кинжал. И завороженно глядел на скачущие по лезвию отблески пламени. Метающиеся на гранях острия и не в силах спрыгнуть прочь. Так же, как и он. – Бедный парень, – со взглядом в никуда пробормотал Ян. – Он ещё от сиськи не оторвался, а уже живёт в бегах. С этими словами пан резко поднялся и вышел, оставив осиротелое кресло остывать под дождевыми сквозняками. Невольно дав Индржиху ответ на вопрос, который он не хотел задавать, и ответ на который он ещё меньше хотел услышать.

***

Индржих чувствовал плавящий жар на своей коже. Полыхали дома, полыхал лес. Занялся заревом весь его мир. Выкашливая себя насквозь, он догнал тёмную поникшую фигуру. Мартин. Отец. Но тот лишь брезгливо сбросил руку с плеч. «Ты стал такой же, как он. Я тебя презираю». И рассыпался масляным буроватым пеплом. Индржих погнался за следующей фигурой, но она тоже не осталась в его руках. «Ты взял мой меч, но опозорил моё имя», с укором раскосых глаз сказал Радциг, перед тем, как покрыть засохшей кровью его плечи. Призрак Шмуэля бросился на него с кулаками. «Лучше б я прирезал тебя тогда во дворе юдоборцев!». Удары сотрясли его нутро, хоть и прошли мимо. Горький пепел забил рот. Налетел вихрь и закружил, уронил, покатил по земле. Кованые сапоги принялись выбивать из него душу, которую он и сам уже был готов отдать. Кубенка, Янош, Жижка. Комар, первый из жертв, принесённых ради Птачека. Индржих катался по земле под их тяжёлой справедливостью, и даже не пытался закрыться. Богута подошёл к нему уже избитому, полуослепшему. Ведя за руку хрупкую девичью тень. «Ты обещал защитить нас». «Ты говорил мне о нашем будущем». Каждая фраза ударила сапогом по голове. Свет вокруг исчезал, размывался сотнями распаханных его мечом тел. Ваффенроки пражаков, острые колокольцы половецких шлемов, потёртые разбойничьи бригантины, крестьянские шляпы. Все, кому он дал билет на тот свет, накатывали саженными волнами. Тени, обступившие Индржиха, забурлили. Вцепились ледяными пальцами, разрывая кожу. Хором мертвецов дирижировал Иштван Тот с шапероном набекрень. А нет, то была его черепушка, от удара об землю Тросок съехавшая беретом. «Ты наш, король мертвецов! Смотри, какую паству ты себе создал! Почти такую же, как у меня». Мёртвые глаза приблизились к плененному тенями телу, посинелые губы коснулись уха. «Сук кроет самый сильный кобель. Ты побит, сдавайся. Тебе не для чего больше жить, ты мёртв внутри, как и я». Синие руки покойника толкнули его в колыхающееся болото теней, Индржих закашлялся пеплом погибших. Нашарив берег, он из последних сил вцепился в шаткий настил над бездной смерти. Позвал на помощь, никого не ожидая в ответ. Но узкая длинная фигура вышла из тумана. Поигрывая кинжалом. В его остывших глазах поселилось навечное разочарование. «Как жаль, что ты не сдох раньше. Все беды начались, как ты возвратился в Сухдол», прошелестел январём Птачек. «Я ненавижу тебя за всю боль, что ты принёс на порог моей прекрасной новой жизни». Изящный башмак встал на его судорожные пальцы, и растоптал их. Индржих закричал, но его горло сдавило нависшими на нём гроздьями мертвецов. Пальцы второй руки лопнули червями под каблуком, и он заскользил во тьму, в объятия теней. Не слыша собственных воплей за торжествующим криком своего господина, любовника, и бывшего друга: «наконец-то свободееееен!». – Дай же сюда, идиот! Ах ты!.. Уши звенели от обственного крика, плечи ныли от вцепившихся крючков пальцев. – Индро, да очнись ты наконец! Курва! Сквозь алый туман проступили черты Яна. Со страхом в глазах вместо пренебрежения. Но с брызгами крови, как и в кошмаре. Индржих рвано засопел, враз ощущая утопающее в поту тело и духоту в голове. Пан с силой надавил на его пальцы. Не башмаком, а руками. Разжимая мёртвый хват на рукояти двуручника. – Блядь, это уже ни в какие ворота! – крикнул Ян. Размах, свист – и творение Мартина улетело в дальний угол. – Тебя уже привязывать надобно. Если б я меч не отобрал? Нарубил бы всех в капусту к херам, как своих демонов. Индржих сел в постели, усилием прогоняя сонную дрожь. Это же явь, явь! Так почему же кровь с лица и одежды пана не исчезает? – Я тебя порезал, – упавшим от ужаса голосом проговорил Индро, не в силах отвести глаз от бойко сочащейся раны на предплечье. Брызги от которой во время борьбы за меч яркими мушками разлетелись по их лицам и одежде. Придав спальне вид мясницкой. – О Господь Всемогущий, Ян! Прости, я… – Да-да, я понял. Ты не хотел, – резко оборвал его пан, спешно ища, чем бы заткнуть хлещущую кровь. От вскочившего с постели Индржиха тот шарахнулся, как ведьма от инквизиторской растопки. Задом налетел на печь, продолжая таращить кошачье-круглые глаза. – Дай посмотрю, – виновато попросил Индро. – Перевязать надобно. – Я сам, правда, сам, – заторопился Птачек, задом нашаривая дверной проём. – У меня есть… там… ну, повязки. Он выскочил следом, но дверь в панскую комнату уже захлопнулась с гильотинным стуком. Звяк щеколды отсек дальнейшие разговоры. Резкий, как предупреждающий выстрел. «Не подходи». Впервые не от всего мира против них, а супротив него самого.

***

Утром Ян попытался сделать вид, что ничего не произошло. Будто свежую повязку на его руку мышки полевые надели. Но Индржих видел её немым укором. Как и плечи паныча, прошитые мимолётной иглой судорог, когда он зашёл после завтрака в его комнату. Птачек упрямо твердил, что это ссадина, и отбазаривался «ерундой», но Индржих не мог перестать видеть затравленный огонёк в его глазах. Будто лис в этом доме был всего один. И травить его начали уже сейчас. – Ну, ты извинился уже с десяток раз. Давай закроем наконец-то эту тему, – бросил Ян с нотками раздражения в голосе. Молчание затянулось, и они просто целый мучительный водопад песчинок стояли друг напротив друга. – Ты хочешь, чтоб я ушёл? – со своей убийственной честностью спросил Индржих. – Да! Нет. Не знаю, – выдохнул Ян, обнимая себя руками. – Я не хочу с тобой ссориться. Но если ты останешься, мы снова можем погрызться. Пан отвернулся к окну. Его любимый жест хотя бы временного, воображаемого побега. Ветер задумчиво листал книжку, словно для него забытую на подоконнике. И Ян смотрел только на неё, словно силясь отыскать там слова, которых ему не хватало. – Не нужно было сюда ехать. Чёртов дом, чёртов дождь. Всё поломалось. Индржих не нашёлся с ответом. Для пана. Для себя он его озвучил. Всё поломалось гораздо раньше. Возможно, когда он слишком зациклился на спасении тела Яна и упустил спасение его души? Запер золотую птичку в клетке. И чахнет над тем единственным златом, что ныне осталось смыслом его жизни. – Прости меня… – Если я ещё хоть один ёбаный раз услышу от тебя эти слова, моя башка разлетится, как гнилая тыква! – гневно выплюнул Ян. И затих. С опавшими плечами и опавшим голосом. – Неужели тебе больше нечего мне сказать? Только бесконечно извиняться за своё существование? Я больше не узнаю тебя. Индржих сглотнул горечь. Помедлил со словами. Он тоже не хотел ругаться. Больше всего на свете. – Времена сейчас тяжёлые, Ян. Всё изменилось. – Времена всегда меняются. Но я сейчас говорю не о них, а о тебе. Ян вновь в жажде прикосновений обхватил себя руками. Индржих сделал шаг и положил руку на его острое плечо. Это было проще. Без слов. Слова их последнее время подводили. Словно успев по пути изо рта одного до ушей другого перемениться на иностранный язык. – Потерпи ещё немного, – прошептал Индржих в его приблизившееся ухо. Доверчиво подавшемуся навстречу телу, опровергавшему яд пылких слов. – Всё будет хорошо. Я с тобой. Пан покачал головой. И с горечью проговорил: – Ты не со мной. Тебя вечно нет рядом – ты гоняешься за ветром. И я боюсь потерять тебя. А когда ты здесь, всё становится ещё хуже. Потому что мне кажется, что я тебя уже потерял. Я уж не знаю, как тебя растормошить, – в тихом отчаянии сказал пан. – Даже сейчас ты здесь, но твоя душа за тысячу миль отсюда. Словно ты умер там, подле Жижки, а ко мне явился бледным призраком. Индржих не нашёлся с ответом. Поэтому поцеловал его заушную ямку. Потому что так было нужно. Обнял его отяжелелыми от не отмываемой чужой крови руками. Левая подрагивала, соскальзывала, не могла удержать. Он не знал, может и правой ему больше не по силам удержать солнце в ладони, только она ещё об этом не знает. На языке набухло ядовитой горошиной очередное «прости меня». Но Индржих с усилием сглотнул эту горькую пилюлю один. Слова ничего не меняют. И ничего не чинят. – Я забочусь о тебе, больше чем ты думаешь, – сказал он в его нежную, ещё доверчивую кожу. – Даже если это не всегда заметно. Ты же знаешь. На глаза Индро попалась сброшенная кожа ночной рубашки. Закомканная в углу, пестрая от количества крови на ней. Большого количества крови. Которую он поклялся защищать, а не проливать. Вид её высосал слова изо рта, обесценил. Опустошил. Индржих отнял руки от его плеч, словно вместо пальцев на них были ножи. И молча вышел из комнаты. Оставив пана совершать свой одинокий ежедневный побег души на волю, за пределы каменных стен клетки.

***

Индржих с сожалением уронил последние розоватые капли на язык. Всё. Помянув опустелый мех бравым салютом, он устало разжал руку. Нужно было спуститься вниз. За добавкой. Он ещё слишком чётко видел, слишком ясно думал. Призраки придут за ним, если он не отгородится от них рубиновой стеной. Последнее время они стали являться уже наяву. Индржих порой слышал шепотки и укоры из-за угла. Но обернувшись, никого не видел. Словно демонов ещё сдерживала рвущаяся по швам преграда реальности. Или рассудка. Где-то снова плакал маленький Гинек. Словно его мучал тот же гнёт, что сгибал в бараний рог его свободолюбивого отца. Так странно… Ян, его Ян – и отец. Эту мысль хотелось запить, а было нечем. Только вот помянуть или восславить, Индро был не уверен. Этот маленький комочек всё больше оттягивал панское внимание на себя, как крошечный хитрый вор. Индржих видел это, чуял. Тем остатком связи, что ещё дрожала меж ними надорванным канатом. Ян, не в силах справляться с одиночеством, всегда был влеком к теплу. Когда его факел отдалился от него на долгие мили, пан бросился к костерку под юбкой Житки. Теперь же, когда Индржих был слишком утомлён жизнью, чтобы обогреть даже самого себя, Ян снова начинал покрываться льдом. А когда в его руках оказывался оживший символ его себялюбия, пан с непривычным удовольствием грелся и у этого нового очага. Индржих знал, что это правильно. Умом, хоть и на сердце это знание скребло. Его мальчик не должен оставаться один, замерзать без душевного тепла. Жалел лишь только, что он не увидит юного Гинека во цвете лет. Индржих не тешил себя ложными надеждами. Его корявая левая часть отрезвляла его, если он вдруг пытался. До конца ещё не восстановившаяся, она могла только сгибаться и придерживать винную кружку. Ему нужно было время. Но времени у него как раз и не было. Ему не одолеть Эрика в бою с увечьем. Не выйти своими ногами в сияющую дверь с надписью «победитель». Индржих знал это так же чётко, как и то, что в подвалах Рутхардовского дома ещё полно вина. Но если он положит все силы не на то, чтобы победить, а на то, чтобы избавить мир от исчадия ада любой ценой… Тогда у него был шанс. В конце концов, жечь мир дотла умел не только Эрик. Индржих потренировался уже на Малешове. Тяжело лишь попервой. Неспешно ступая, он пошёл по коридору. Бессменным часовым в своём каменном бдении. Шаг его ещё был твёрд, несмотря на выпитое. Дурной знак, который он старался игнорировать. Индро и сам не заметил, как он перестал спать без терпкой бордовой жидкости, топившей в себе его кошмары. Если он отказывал себе в одной, по ночам его сны заливала другая алая пелена. До сих пор сочившаяся из укоризненных тел тех, кого он не смог сберечь. Зиккурат случайных и невинных жертв множился. Грозя погребением под обломками скорби. Индржих порой испытывал укол совести за то, что затащил в это кровавое уравнение новые неизвестные. Он должен был бежать в глушь, в одинокий, пикой прорывавший землю, замок. Чтобы никого не задеть рикошетом предписанной ему вендетты. Но его пошатнувшийся рассудок гнал прочь его ото всех, и одновременно кратко успокаивался в не очень далёком присутствии этих самых «всех». В Ратборже, торчавшем последним гнилым зубом посреди пустоши, они были на самом виду. В Кутна-Горе же, затерянные среди кучи задниц и жующих ртов, они были укрыты мутной вуалью многолюдности. Он успокаивал себя тем, что Рутхарды выведены из-под удара. Восстанавливающие свой долгожданный Малешов, они всем составом отбыли в родовой замок. Любезно предоставив Индржиху убежище для его отчаяния. В качестве последней услуги. О да, он, как и Богута, умел собирать урожай долгов. Поэтому они сидели здесь, окружённые самыми верными людьми. Как дикие звери в клетке. Третью мучительную неделю сходя с ума от бездействия и неизвестности. Индржих ненавидел себя за это. За то, что такой план стал казаться ему приемлемым. Поставить между Эриком и Яном как можно больше жертв. Пешек. В конечном счёте Эрик победил. Заставил его в панике бежать и прятать самое дорогое. Бросая на вражий меч всех, кто мог как-то задержать подступающую беду. Но к своему ещё колющему где-то стыду Индржиху это было неважно. Он слишком далеко зашёл по этому тернистому пути. И слишком много было поставлено на кон. Поэтому он все чаще и чаще смазывал колючки совести алкоголем. Нет, он не помогал найти ответ. Зато неплохо помогал забыть вопрос. Индржих внезапно замер над ступенькой. Тихий и далёкий звук металла о металл. Или близкий? Настолько ли близкий, что исходил из его головы? Он подошёл к окну и вгляделся в эту ночь. Тихо, сонно, темно. Дождь устал плакать и на время взял передышку. Оставив на память блестящий серебром мокрый плац перед домом. Индро уже было продолжил схождение вниз за алкогольной добавкой, как что-то кольнуло его в уголок глаза. Куча… мусора? На границе света и тени. Медленными змеиными всплесками уползающая во тьму. Индржих отпрянул от окна, словно от пощёчины. И во всю мощь зычно заорал: – Тревога! На нас напали! Все к оружию! Куча мусора оказалась несомненно мёртвыми ногами. Которые тихонько отволакивались кем-то с глаз подальше. Повторив призыв ещё несколько раз, он бросился в полутьму коридора с мечом наголо. И едва в кровавой пелене не рассёк выскочившего перед ним Птачека. – Господи помилуй!!! – пронзительно заверещал тот, едва не садясь на задницу. – Ты с ума сошёл уже со своими кошмарами? У тебя надобно меч отбирать на ночь и запирать в надёжном месте! – Всё взаправду, это не сон, – покачал головой Индржих. – Эрик и его люди напали на нас. Труп во внутреннем дворе. Я видел. – Ещё немного, и ты начнёшь видеть трупы уже в столовой, – скептически бросил пан. И замер. Ни с чем не сравнимые звуки боя нарастали во внутреннем дворе. Звон десятка клинков, сошедшихся в неодолимой жажде крови. – Уходи к себе в комнату! И запрись там накрепко, – резко сказал Индржих, хватая Яна за золотой рукав. – Нет! Я остаюсь! Буду биться, – заупрямился тот. Парча хрустнула и получила свободу. Как и взблеснувший тусклой полуночной сталью панский клинок. – Ни за что! – страшным голосом взревел оруженосец. – Ты уйдёшь к себе в комнату, или я вырублю и оттащу тебя туда. Как из Малешова, на своём горбу. Ты меня знаешь. Ян оголил верхние зубы в крысином оскале. Качнул мечом. Угрожающе. – Ты меня тоже знаешь. Я до блевоты устал быть ёбаным трофеем. – Ради всего святого, Ян, – упавшим голосом произнес Индржих. – Ты действительно сейчас этого хочешь? Когда каждая минута на счету, и внизу гибнут наши люди? Лицо пана сморщилось. В злобную красную гримаску, которая так его портила. Но в глазах Индро всё равно не могла допортить окончательно. – Курва! – бессильно выкрикнул Птачек. Со свистом стали выбил щепу из перил. – Курва! Но попятился назад по лестнице. Опадая гневом с каждым шагом. – Нам нужно будет серьёзно поговорить, Индро. – Конечно, поговорим. После боя, – примирительно кивнул паж. С облегчением не сводя глаз с башмаков пана. Пятящихся вверх, к безопасности. – Знай, что ты самое дорогое, что когда-либо у меня было в этой жизни. Ян истошно взвизгнул, раненой чайкой взмахнув руками. Индржих сквозь звон в ушах успел подумать, что такая реакция на комплимент немножко за гранью. Перед тем, как в его польский андеркат над ухом не врезалось гранёное навершие меча. От удара его развернуло, и он успел заметить мазок белой бригантины, мелькнувшей в глазах. До того, как его тело начало с ускорением считать ступеньки. Кубарем слетев донизу, Индржих замер окованным сталью кулем. Ломота и звон внутри заглушали собственное рваное дыхание, панически сбегавшее с губ. Темнота в глазах и в коридоре милосердно набрасывала одеяло на усталое чело. Тени толпились в углах, сжимая хоровод. Шепоты. Воспоминания. Отец. Мать. Друзья. Мертвецы. Он потерял их. Подвёл. Вина наполняла каждый вдох. Каждый удар сердца отдавался эхом, словно принадлежал кому-то другому. Индржих застонал, но звук не добрался до его ушей. Не осталось больше сил бороться. Не осталось сил горевать. С ним осталась только боль. Только холод. Он был готов к тишине и мраку, что наконец-то пришли поглотить его. Но мглу разорвал звонкий крик. Отдавшийся острым ударом в сердце. – Индро! В голосе звенел страх. Чистый, как горный ручей. Он ранил сильней, чем вина. – Индро, помоги мне! Индржих задергался. Конвульсии прошили тело, соперничая с болью. Мир перед распахнутыми глазами был туманным. Разбитым на осколки света и тени. Белый, чёрный, жёлтый. Красный. Вопиюще красный на жёлтом. «Ян! Ян!». С губ Индржиха сорвался крик, руки судорожно пришли в поиск, за что бы ухватиться. Прорвавшись сквозь пустоту и холод, его ладони вцепились в резные столбики лестницы. И сквозь боль выдали рывок. С рычанием бешеного зверя Индржих бросился вперёд. Вспышками сознания выхватывая замершие во времени картины. Искаженное страхом лицо Яна. Вжавшийся в стену золотой пурпурэн с росчерком крови. Выставленный слабой преградой перед собой меч. И широкая белизна скалы Эрикова торса. На которую он с исступленным воем набросился. Молотя кинжалом, невесть как в руке оказавшемся. Годящийся больше для нарезки колбасы, короткий клинок снова и снова входил в бригантину, оскальзываясь, мазая, но нанося кровавый урон. Эрик взревел и толкнул каменюкой локтя своего прыткого противника. Индржих отскочил в сторону с мечом наготове. Он не выпустил отцов клинок, даже летя с лестницы. Призванный Мартином в этот мир бить мерзавцев и защищать невинных, он был готов выполнить своё предназначение. Со скрипом зубов и звоном стали белое и чёрное сошлось на смерть. Это был не парадный бой, и не фехтование. Это был бой до последней капли крови. С целью выяснить сильнейшего кобеля, а от слабейшего оставить лишь пятно на полу. Рык, уворот, тычок гардой, свист, скупые алые брызги. Тяжёлый выдох, шаг вбок, размах. Меч высек дань искр с левого наруча Индржиха, а он даже не почувствовал, ранен ли он под смутным, далёким гудением стали. Увечье мешало, ломало картину боя, подводило ощущения. Пот со лба оруженосца катился градом, когда его соперник с располосованными губами в вечную зарубцевавшуюся усмешку был ещё полон сил. Приз от их прошлой встречи Эрику оставалось носить всю его жизнь. Очень короткую жизнь. Индржих был готов поставить на это свою. Со звериным ревом сталь сошлась в клинч. Восполняя бессилие слева, Индржих упёр рукоять в грудь. Клинки дрожали, зубодробильно скрипели, но не уступали ни дюйма. Пока рукоять не промяла ямку в грудине скользкого доспеха. Разбившись в разные стороны ринга-коридора, они отскочили друг от друга. Кровь запоздало показалась на доспехе чёрного рыцаря. Индржих выхватил в том растянутом в битве до бесконечности моменте фигурку Птачека. Вжавшегося в стену. Его опущенный меч устало плескал отсветами факелов. В глазах же плескались отсветы страха. Напухший алым рубец на пурпурэне был несерьёзным. Меч прошёл вдоль рёбер, не сумев добраться до нежной начинки. Его мальчик проживёт ещё долгую жизнь. Долгую и счастливую. Индржих кинулся обратно в бой. Подавляя силой воли боль от ран. И от попятившегося назад Птачека. Вжавшегося в дверь, за которой, словно чуя маленьким нутром кружащую за порогом смерть, ревом надрывался полуторамесячный Гинек. Клинок прорвал покраснелую белизну бригантины. Вошёл сочно и глубоко. Разминувшись с почти что своим близнецом, зеркально пробившего оборону Индржиха. Пыхтя от боли, соперники показали друг другу окровавленный оскал. Они были слишком равны. В своей боли, в своей мести. В своём отчаянии. В конце концов, Иштван ошибался. Индржих совсем не похож на него. Он похож на Эрика. Они рождены огнём и кровью, выходцы из всесожжения войны. И умрут они так же. В бою, в розбрызгах крови. Во имя своего долга, служение которому не оканчивается даже со смертью. Слившийся воедино стон разорвал ночь. Влажные клинки высвободились из своих живых ножен, готовые вновь испить крови. Шатаясь, бешеные псы скалили зубы в скорой к исполнению угрозе. Но Индржих шатался больше. И видел торжествующую ухмылку Эрика, точно также одарённого принудительными уроками войны. Ублюдок думал, что предвосхищает каждый его шаг. Но одного он точно ожидать не мог. Набычившись, оруженосец с боевым кличем ринулся вперёд. Сминая под себя стоявшее спиной к провалу лестницы тело. И отправляясь в путь до низу на его туше. Мстя за каждую ступеньку сторицей. Ян истошно закричал вслед. Стоя часовым, последним бастионом у запертой двери. Всё в порядке. Всё хорошо. Индржих вцепился в бунтующее, сильное тело под собой. Имеющее две рабочие руки. У Яна есть, с кем дальше идти по жизни. Есть, для кого сражаться. Есть тот, в чьих глазах он будет находить обожание. И тот, в ком он будет искать родные ему черты. Эрик попытался опрокинуть упрямое тело на нём и страшно зарычал. Индржих вложил все силы в захват на горле. Когда-то он той же рукой, с такой нежностью, кончиками пальцев, прижимал господина своего сердца в редкие моменты близости. Эрик скогтил его кисть, лоскутами разрывая кожу. Индржих отчаянно вцепился зубами в его палец. За воплем слыша трущуюся о зубы кость. Его мальчик будет жить. А его верный пёс… что ж, предназначение пса не трусливо выжить, а любой ценой защитить самое дорогое. Эрик вырвался из захвата, и отпнул от себя душителя. Но тот клещом повис на нём, увлекая за собою. Прочь, как можно дальше. До самого низу. До залитого серебряным блеском двора. Ян с запоздалыми воплями бросился вниз. Выкрикивая вскипающее от страха на устах имя любовника. «Знай, что ты самое дорогое, что когда-либо у меня было в этой жизни». Эти слова не были редким комплиментом из его молчаливых уст. Индржих приоткрыл ему душу. Напоследок показал, какое же важное место он в ней занимает. Ян застонал. Было. Было, а не есть. Он все знал. Наперёд, как и всегда. Это было прощание. Глаза Птачека замутились солью, и он едва не пролетел мимо ступеньки. Он привык к любви пышной, шумной, изящной. Привык к флирту и кокетству. По наивной неопытности считая, что именно так и должна выглядеть любовь. Чем ярче и пышнее, тем наверняка горячее. Не замечая, как под сладкой обёрткой кокетства зачастую скрывается равнодушная скука. Но с Индро… С ним всё было совсем по-другому. И поэтому любовью на первый взгляд не казалось. Убийственно честный, не обученный вилять ни хвостом, ни чувствами, он выкладывал всё как есть. Просто говорил в лоб, что заботится о тебе, больше чем кажется. И без задней мысли сообщал, что умрёт за тебя. Искренне и бесхитростно, как гвоздь вбивал. Не вкладывая в слова ничего, кроме подлинных чувств и смысла. И оттого они, такие непричёсанные и не отделанные в шелка, весили в сотни раз больше золота, чем красивые пустые фразки. Проигрывали по красе, но были бесценней всех алмазов мира. – Индро! Где ты? – охрипшим криком спросил у ночи пан, сыростью дохнувшей в его лицо. Казалось, что всё уже кончено. И смерть собрала всю дань, что ей причиталась в этот вечер. Внутренний двор был полон тел. Некоторые из них ещё с бравадой отрицали наступающее на затылок дыхание костлявой, и пытались подняться. Но в этом прошедшем бою мечущийся взгляд Яна искал и не находил только одного. Ни средь живых, ни средь мёртвых. Кучка выживших солдат сгрудилась у проломленного парапета. Там же, где когда-то испустил последний вздох польский грешник Комар. Глядя на далёкий собор. Именно его и видел Ян, когда ватными ногами подходил к сосущему пустотой пролому. Ему казалось, что если он не отведёт взгляд от мутной Божьей громады, если вознесет ещё одну молитву, то его панское слово распахнёт все двери и поворотит всё вспять. Но когда носки башмаков ткнулись в стылый камень, Ян наконец опустил голову. Масляная тьма перед глазами закружилась, двинулась навстречу. Четыре руки удержали пошатнувшегося пана. Вниз улетел только охрипший окрик, в который уж раз сегодня сорвавшийся с его губ. В лживой, крадущей надежду темноте Ян не увидел, было ли движение. Но отчётливо видел, как далеко внизу лежали сцепившиеся в тисках ненависти два бешеных пса.