Одна жизнь на двоих

      Уже который день подряд Василий со стороны наблюдал за Солдатом и его поведение казалось полковнику очень странным. Так получилось, что в последнюю неделю им просто катастрофически не удавалось побыть наедине. Только вдвоём, чтобы банально отдохнуть от миссий, от работы, ото всяких формальностей, в обществе друг друга, наслаждаясь теплыми объятиями, неторопливыми поцелуями, ленивыми ласками, бесконечно нужными словами любви. Им безумно нравилось разговаривать тихонечко, шёпотом так, чтобы слышать только друг друга в маленьком, но все-таки не совсем, помещении комнаты полковника Карпова. Они могли не спать по полночи, будучи увлечёнными друг другом настолько, что даже порою забывали об осторожности, не опасаясь что их долгого отсутствия утром могли хватиться. Ещё бы, ведь куратор всегда и беспрекословно должен обеспечивать своему подопечному пример дисциплины для более слаженной работы в дальнейшем. Да вот только дисциплина, распорядок дня, уже давно были негласно изменены Василием, кроме пожалуй ненавистных зачастую внеплановых миссий. Добивало ещё и то, что зачастую Солдата приходилось отправлять в одиночку, так как непосредственное присутствие куратора требовалось не всегда. Василий переживал. Страшно переживал, бывало что до паранойи не мог найти себе места, слоняясь по базе или до полузомбического состояния зарываясь в бумажках, начисто забывая есть и спать. Он знал, Солдат справится, чтобы обязательно вернуться живым, как он всегда обещает своему полковнику украдкой, мучаясь желанием поцеловать, прикусывая собственные обветренные губы. Василий никогда не сомневался, но боялся за своего мальчика так, что просто невыносимо было сдерживать поток мыслей так мучительно не дающих покоя. В конце концов, при всей своей силе, выносливости, и стойкости, Солдат был очень тактильным, а его хрупкий разум чересчур восприимчив к абсолютно любым изменениям в организме, будь то состояние нормы, или же любые отклонения от неё. Однако в любых случаях, Солдату нужен был его полковник — всегда. К сожалению, он был не в таком положении, чтобы просить всегда отправлять с ним куратора на задания, особенно если они предполагали длительное отсутствие на базе. Солдат мог только терпеть и беречь себя от факторов, способных пошатнуть своё самочувствие. Мог надеяться и ждать облегчения и скорой встречи с любимым человеком, ведь только в объятиях полковника ему всегда хорошо, спокойно и не больно. Но вопреки ожиданиям разлука затягивалась, день ото дня Солдата отзывали с одного задания на другое так, что он едва успевал отчитаться о завершении проделанной работы. Василий с замиранием сердца слушал суховатые интонации любимого, отчётливо чувствуя усталость в его позе, в которой он стоял напротив стола. В душе маетно, давило бессилие, хотелось послать все к черту и просто прижать к себе своего мальчика. Полковник был охвачен тревогой за состояние возлюбленного, опасаясь что у него может произойти нервный перегруз, который отрицательно скажется на его здоровье. И вот, наблюдая со стороны за тренировками любимого, за ним в целом, Карпов отмечал некоторую заторможенность в движениях Солдата, его плавающий, будто отсутствующий взгляд, но самое главное, что его насторожило — Солдат все время не отнимал своей живой руки ото лба. Прикасался пальцами к центру, растирал задумчиво слева направо, прислонял ладонь, трогал и массировал. Причем проявлялось это очень часто — во время тренировок, когда один из офицеров отчитывал Солдата за просчёт, он просто стоял держась за лоб и поглаживая его. Офицер срывал горло от криков, а Василий не выдержал. Не выдержал больше ни минуты вдали от любимого, не находя себе места от переживаний в течении нескольких дней за самочувствие своего мальчика. — Ну-ка живо отставить крики! — рявкнул Карпов, тут же впечатываясь взглядом в фигуру Солдата: голова опущена, дыхание равномерное, длинные до поясницы красивые, пушистые, блестящие волосы собраны в высокий хвост на макушке, глаза закрыты, а вот чувственные губы наоборот, едва приоткрыты от удовольствия. Он поглаживал лоб, как только услышал родной голос, опустил руку и едва ни забылся, чтобы подойти ближе и обнять. — Товарищ полковник…– тихо прошелестел он, так мягко, приглушённо, с тоской, что у Карпова заблестели на короткий миг глаза от ощущения подступающих слез. Ресницы дрожали от непрошенного ощущения влаги под веками, но сейчас не время. — Товарищ полковник! Актив не подчиняется, отказывается выполнять приказы, и результаты спарринга ниже низшего. — пожаловался средних лет офицер ниже Карпова по званию. Карпов ещё раз с хорошо скрываемой нежностью взглянул на возлюбленного, чтобы убедиться что сейчас его больше ничего не беспокоит, кроме того что он вновь беспристанно трогает голову. — Это он тебе не подчиняется! — процедил Василий, смыкая губы в плотную линию, уже давая себе зарок разобраться с засранцем, который посмел так обращаться с его, полковника, сокровищем. — Потому что орёшь слишком громко. — с этими словами Василий нервно качнул головой. — Пошёл прочь отсюда, чтобы я тебя не видел. Стоило только остаться наедине, как Василий подошёл ближе, с трепетной полуулыбкой завел руки за голову Солдату, чтобы аккуратно заботливо подтянуть ему хвост, затем широкая ладонь, любовно скользнула ниже от резинки по всей длине волос до поясницы. — Наконец то, Душа моя, ты здесь, рядом. Солдат вздрогнул всем телом, а с губ сорвался всхлип. Он судорожно обнял полковника, вновь прикрывая глаза. — Что с тобой? — тихо спросил его Василий, накрывая ладонями голову Солдата, поглаживая подушечками больших пальцев по вискам. — У тебя голова болит? — Василий продолжает свой массаж, перемещая их на макушку, поглаживая по темени. — Ты очень странно себя ведёшь, последнее время. — добавил полковник, когда не прерывая своего занятия, почувствовал губы любимого на своих собственных. Солдат мазал по губам невпопад, сомкнув сильные руки на боках Карпова. — Любовь моя, не молчи. — повторяет настойчиво Василий, не в силах отстраниться, чтобы стребовать ответа. Губы такие желанные, прикосновения точные, уверенные, а шумное дыхание Солдата туманит рассудок пуще алкоголя. — Если тебя мучают недомогания, скажи мне, слышишь? — Василий целует своего мальчика в губы, затем накрывает ладонью его лоб и тогда слышит уже отчётливо слышный стон Солдата. — Больше ни ногой не отпущу не на какие задания, знал ведь, чувствовал что не нужно было… — полковник смолк на последнем предложении, когда Солдат накрыл его руку на голове, своей собственной. Василий находился в смятении, но вдруг его Солдат глубоко вздохнул: — Ваши руки…они намного нежнее, я…я очень хотел ощутить именно ваши пальцы на своей голове, потому что мои не дают облегчения… — путанно объяснил Солдат поглаживая руку полковника, направляя на то чтобы он гладил ему лоб. Он испытывал наслаждение, удовольствие, которое буквально доводило его до края, тогда как полковник растерянно выдохнул, но продолжал делать так, как хотелось любимому. Прислонил другую ладонь к небритой щеке, не в силах унять сумасшедшее облегчение — его мальчика ничего не беспокоит, он в порядке. Просто он очень тактильный. — Хорошо, Душа моя. Я сделаю все, как тебе хочется. — нежно прошептал полковник, касаясь губами губ любимого. — Пойдем ко мне, распущу твои волосы, ты приляжешь, а я сделаю тебе массаж. — Василий наклонился вперёд, вновь огладил пушистые пряди волос. — А ты расскажешь мне обо всём, что тебя беспокоит. — полковник убрал руку и они потёрлись лбами, потом кончиками носов друг друга.