Заплатка для новой реальности

Казарма пуста. Ян просчитал всё по минутам. Пока отряд возится в душевых и жует пайки — у него есть окно. Он быстро вытирается прямо в символической кабинке, наскоро наматывает обратно бинты, ныряет в одежду и выскальзывает первым. Спиной чувствует тяжёлый взгляд, провожающий его. Пол достаточно холодный, но он не обращает на это внимание. Двухъярусная железная кровать в дальнем углу обеспечивает ему хоть какое-то укрытие на случай внезапного вторжения. Лишние секунды, чтобы скрыть своё уродство и аккуратно разложенный нехитрый арсенал для штопки. Вслушиваясь в тишину комнаты и коридора за дверью, Ян убирает старые бинты и кожу. Наспех накинутые, уже основательно разлохмаченные, когда-то белые полоски кое-где зацепились за скобы, а каждая секунда промедления — это шанс попасться, столкнуться снова лицом к лицу с брезгливыми взглядами, резкими словами, требованиями объяснить, доказать… Исправиться. Или исчезнуть. Ян думал, что его это не будет задевать. Что он смирился с тем, кто он теперь. С тем, что это не изменить. Он думал, что ненависть в голубых глазах — самый страшный его ночной кошмар. Теперь знает, что отвращение и непринятие в них же легко могут поспорить за первенство. Перед ним — иглы, пара анти-клипсеров и зажимов, антисептик. Чистые бинты, пластырь и свежие фрагменты кожи. ХИС, такой яркий, какой смог найти. Приходится потратить лишние полминуты, чтобы найти чёртовы ножницы и, наконец, отрезать упрямую нитку, намертво вцепившуюся в скобу. Он стряхивает с себя непрошеные мысли. Не время рефлексировать и не место. Шаги в коридоре, как свист гильотины. Вибрация от них проникает под кожу раньше, чем звук достигает ушей. Ян весь внутренне подбирается, готовый быстро накрыть всё полотенцем и нацепить ветровку на голое тело. Всего миг на осознание — и он возвращается к своему занятию. От человека за дверью можно не прятаться. Хоть и очень хочется. Дмитрий оправдывает его ожидания, появляясь в дверном проёме и безошибочно находя его макушку взглядом. Ян видит это в небольшой осколок зеркала, который он принёс, чтобы удобнее было зашивать плечо. Мокрые волосы генерала липнут к вискам и ко лбу. Он приглаживает их рукой назад, чтобы не мешали, и капли стекают по его шее и впитываются в ворот кофты. В руке — полотенце, но он словно забыл, зачем вообще его с собой взял. Он запирает дверь на замок и сразу подходит к Яну. — Тебе следовало запереться. — И ты бы первый устроил мне допрос, решив, что я скрываю что-то ещё, — Ян не отрывается от своего занятия — вытаскивает скобы из запястья левой руки. — Пришёл проверить не стал ли я монстром ещё больше, генерал? — Нет, — он опускается на колени рядом и осматривается. Находит антисептик, обрабатывает руки. — Я сам, — говорит Ян, даже не глядя. Голос ровный, почти машинальный. — Справлялся раньше — справлюсь и сейчас. — Не сомневаюсь, — Дмитрий тянется к ране над правым локтем, где его манипуляции не будут особо мешать Яну продолжать заниматься другой раной. — Но я помогу. Мужчина не отвечает сразу. Просто смотрит, как генерал берёт инструмент. Как будто это нормально. Как будто ничего не произошло. Ни упрёков, ни обвинений, ни этих его слов про монстра. Ничего сейчас не было. Только они двое и раны. — И что изменилось? — Ян всё же спрашивает, глядя на него с прищуром. — Решил, приобрести ценный опыт на случай, если самому пригодится? Дмитрий на мгновение замирает. Не потому что слова его задели или картинка в воображении потрясла до глубины души — просто решает, стоит ли реагировать. Как обычно, будто его слова — драгоценная вода в пустынях Африки. Сегодня Яну повезло — его определили в разряд достаточно страждущих. — Передумал. Вот и всё. Как всегда — лаконично, почти жестоко. Но честно. Ян выдыхает и показывает, как быстрее вытаскивать скобы. Как лучше натягивать кожу. Как убирать омертвевшую плоть. А после и как вырезать подходящие куски и шить их, чтобы дольше держались. Кое-где ниткой, но по большей части медицинскими скобами. И Дмитрий работает. Уверенно. Спокойно. Пальцы точны, как будто он делал это сотни раз. Лично Ян знает только о трёх или четырех, но ведь всё так изменилось. В сознании непрошенно всплывает запретное воспоминание. Все воспоминания про них теперь под запретом. Это был первый раз, когда Ян видел Дмитрия с иголкой. Он совершенно нелепо распорол себе бок, кровь никак не останавливалась и генерал, тогда ещё просто командир, взялся его залатать. Он объяснил, что будет делать и, увидев, как побледнел Ян, велел смотреть на него, а не на рану. И Ян смотрел. С тех самых пор смотрел всегда только на него. К реальности его возвращает прикосновение к правому боку. Тому самому, где после стараний Дмитрия остался лишь тонкий шрам, а теперь на его месте была уродливая бледно-фиолетовая кожа. Словно прошлое само стирает себя. Ян сжимает зубы. Рана относительно свежая. Местами стянулась, но недостаточно, нужна заплатка — без неё края так и будут расходиться. Выглядит довольно паршиво. И ещё пока ощущается болью. Совсем немного, но он цепляется за это ощущение, потому что лучше так, чем пустота. Генерал не комментирует, просто отводит его руку наверх, заставляя держать ХИС, а сам обрабатывает, зашивает. Тактильно всё очень просто — Ян почти ничего не чувствует. Но зрительно... Он видит. Видит, как Дмитрий ведёт пальцами по краю, дольше, чем нужно. Как чуть медленнее разглаживает кожу, как будто не просто проверяет, а пытается её прочувствовать. И от этого Ян напрягается сильнее, чем от боли. Помимо воли он чуть отодвигается, и генерал бросает на него быстрый взгляд. В неоново-голубом свете ХИС его глаза светятся, как у призрака. Он и был сейчас им — призраком его прошлого, который смотрит на него и прикасается так, словно не потерял это право, приказав ему бежать. — Больно? — рука ложится на обнаженный бок, но на порядок ниже раны. Ян едва не шипит. …Они буквально вваливаются в ближайшую открытую подсобку. На улице ливень и решено перекурить в сухом месте перед финальным марш-броском до казармы. Он запинается о пыльную коробку и почти падает, но чужие руки держат крепко. Равновесие восстановлено, а горячая ладонь так и остаётся на его талии… — Заканчивай уже. Надоело так сидеть. Генерал не комментирует, но руку убирает. Когда он заканчивает с боком и переходит выше, к левому плечу — Яну становится тесно и жарко. Дмитрий склоняется к нему, его дыхание оседает на ключице. Пальцы у шеи — уверенные, сильные. Сначала изучает кожу вокруг шершавыми подушечками. Слишком близко к чувствительным точкам. Заплатка заходит за спину, и генерал приподнимается на коленях и почти ложится на него, чтобы оценить масштабы и понять, как лучше расположиться. Ян не может смотреть на него. Не может отвести глаз. Не может сделать вдох. Слишком близко. Он ловит себя на том, что сам подставляется под пальцы, когда Дмитрий, не говоря ни слова, берёт его за подбородок и чуть отклоняет голову в сторону, заводя непослушные пряди за ухо. Осторожно. Будто он — что-то хрупкое и ценное. Пока генерал работает иглой, Ян убеждает себя, что всё это — просто помощь. Просто человек, зашивающий другого человека. Никаких чувств. Никаких эмоций. Только… Пальцы. Запах воды, мыла и антисептика. Табака. И прикосновение — где-то между «просто помощь» и тем, чего быть уже не может. Он не дышит. Сердце — в горле. Он знает: это не про них. Не о нём. Но тело не слушается. Оно впитывает каждую секунду. Каждый сантиметр. Каждый жест. И каждый возможный повод ошибиться. Дмитрий выпрямляется, бросает беглый взгляд на плечо, на скобу, которую только что закрепил. — Последняя, — говорит он просто, чуть хрипловато, — вроде всё. Ян, наконец, позволяет себе выдохнуть — медленно, осторожно, как будто боится спугнуть это хрупкое "всё". Он не смотрит на мужчину. — Спасибо. Дальше я сам. — Помогу убрать, — возражает генерал, уже наклоняясь к инструментам. Ян напрягается, борясь с желанием вышвырнуть его силой: — У тебя дел поважнее нет? Тогда сходи и поспи для разнообразия. Пауза. — Не смею тебя больше задерживать. Спасибо ещё раз, что помог. Он произносит это ровно, без нажима — как подводит черту. Слишком быстро. Дмитрий выпрямляется, сузив взгляд. — Что ты ещё скрываешь? — спрашивает прямо. Ян молчит. Потом выдыхает: — Не волнуйся. Ничего нового или опасного. Ошибка. Он понимает это сразу — по выражению лица Дмитрия. Тот уже не отступит. В хищном прищуре опасность. В голосе снова лёд. Что большая пытка: это недоверие или его внезапная забота? — Ян. — Это… — Ян сглатывает. — Всего лишь ещё одна рана. В деликатном месте. Одна бровь Дмитрия ползёт вверх: — И это всё? — Да. — Блять, Ян. Можно подумать я тебя голым никогда не видел. — Это не одно и то же, — огрызается Ян, всё ещё не глядя генералу в лицо. Он кажется себе жалким в этой нелепой попытке удержать границы. Достаточно сказать, как есть, что он не хочет, чтобы Дмитрий к нему прикасался. Не хотел с того самого момента, как тот пересёк порог казармы, и сейчас тоже не хочет. Вот только и врать тоже не хочется. Ни себе, ни ему. Дмитрий словно чувствует в нём какую-то борьбу и пытается разрядить обстановку: — Не член же отродья ты себе пришил, я надеюсь? — Нет, — Ян закатывает глаза, а потом внезапно спрашивает. — А они у них разве есть? — Понятия не имею. Показывай, что у тебя. Ян вздыхает и начинает расстёгивать ремень. Почти раздражённо. Почти вызывающе. Дмитрий опускает взгляд — не туда, куда стоило бы — и впервые за всё время сомневается в том, что он делает. Слишком жарко. Слишком близко. Слишком… интимно? Но он не двигается с места. …Он быстро замечает изменения в поведении парня. Тот избегает принимать рядом с ним душ. Быстро прячется под одеяло, когда он переодевается рядом для сна. Отводит взгляд, когда он скидывает футболку во время особо интенсивной тренировки. И это кажется таким нелепым, ровно до того момента, пока он не принимает свои чувства. И тогда от одного взгляда на обнажающуюся плоть кровь устремляется в самые неподходящие уголки тела: стучит в ушах, опаляет щеки, завязывает тугой узел в животе… Ян расстегивает брюки, стягивает их, вышагивая, как будто бросая вызов — и отворачивается. Медленно, с напряжённым вздохом, приспускает трусы. На правой ягодице распласталась уродливая заплатка. Размером почти с ладонь. — Блять… — выдыхает Дмитрий. — Как ты с этим справлялся всё время? Это же неудобно… — Здесь хватает помощников, не переживай, — отрезает Ян, не желая обсуждать ничего из происходящего. Фраза небрежная, но в ней слышится металл. И нарочитая фальшь. Дмитрий легко её считывает и чувствует, как что-то царапает изнутри. Он подходит ближе. Очень медленно. Ян стоит неподвижно, словно из камня. Когда пальцы Дмитрия касаются кожи рядом с заплаткой, он вздрагивает. Сама рана и кожа по краям лишены чувствительности, как и везде на его теле. Но вокруг эта чувствительность была. И каждое прикосновение, каждое движение — как короткое замыкание по оголённым нервам. Он чувствует, как Дмитрий снова опускается на колени, чтобы лучше осмотреть рану. Как его дыхание задевает поясницу, щекочет тонкие волоски, и кожа тут же покрывается мелкими мурашками. Ян чувствует, как хочет провалиться прямо в ад и никогда оттуда не возвращаться. Потому что он стоит с голой задницей, перед человеком, которого он хотел бы — да, это глупо отрицать, хотел бы — видеть в этой ситуации совсем иначе. Не в холодном свете ХИС. Не за обработкой его ран, с кожей отродий и антисептиком. Не в тишине, от которой звенит в ушах. Он хотел бы… Но не может. Не сейчас. Никогда. Он сдерживает дрожь. Сдерживает гнев. Сдерживает себя. Ян едва осознаёт, когда Дмитрий принимается снимать скобы — аккуратно, медленно. Он ничего не говорит, только дышит — неровно, чуть громче, чем нужно. Ян не видит его лица. Не видит, что он делает. Только чувствовал всё настолько сильно, будто все его нервные окончания сконцентрировались в одной точке. Довольно иронично, что этой точкой оказалась его задница. Каждое движение рук Дмитрия точное. Властное. Словно шарнирную куклу, генерал вертит его, как хочет, для большего удобства. Он чуть сдвигает Яна в сторону, удерживая не только за бёдра, но и выше, касаясь подвздошных костей. Словно забывая, где заканчивается врачебная необходимость. Словно проверяя, как далеко он может зайти. Мужчина не произносит приказы вслух, лишь давит ладонью в нужном направлении. И предательское тело Яна само реагирует. Само отзывается дрожью, когда шершавые пальцы щекотно скользят по внутренней стороне бёдер, и само расставляет ноги чуть шире. Каждое прикосновение, каждый тёплый след чужих рук прожигает насквозь. Сколько должно пройти времени, чтобы мышечная память себя изжила? Чтобы вся память себя изжила? …Он касается плеча — и в ответ лёгкий разворот. Касается запястья — и ладонь уже открыта, ждёт. Колени сами расходятся, когда он опускается перед ним на пол. Не взгляд — доверие. Не слова — привычка. Молчание между ними такое густое, что слышно, как бьются сердца. Всё в их движениях — о том, как много раз это уже было. И как будет всегда. Естественно. Как будто нет иного варианта… Ян пытается сосредоточиться на чём угодно: на металлической стойке двухъярусной кровати перед собой, за которую он цепляется пальцами. На том, как тусклый свет скользит по ней и можно увидеть его едва различимое отражение. Вид у него, наверное, ещё тот. Лихорадочный. Мечущийся. С закушенной губой, что выглядит, как попытка сдержать рвущийся наружу страшный секрет. Пальцы Дмитрия скользят чуть ниже, чем нужно по его ягодице. Чуть вбок. Чуть дольше. Возвращаются в область лишенную чувств, позволяя передохнуть. Ян понимает, что всё — тело его больше не слушается. Таз подаётся назад — от напряжения, от желания, от бессилия. Под тепло этих ладоней. Он стискивает зубы. Делает вид, что этого не произошло. Но внутри всё кипит. Он чувствует, как дрожит каждая мышца. Как от этого жар разливается внизу живота. Реагируя недвусмысленно. Честно. Он на грани. В панике. В бессилии. И когда Дмитрий ещё раз проводит рукой, за границами необходимого, будто проверяя — с губ Яна срывается едва слышный всхлип, больше похожий на выдох, но добивающий его окончательно. — Хватит, — срывается он. — Я почти закончил, — ровно отвечает Дмитрий. Словно ничего не замечает. Но Ян не обманывается на этот счёт. Этого человека ему не обмануть. Но если он всё понимает, то почему не отступит? Что это? Изощренная пытка? Наказание? Издевательство? Пальцы Яна судорожно сжимают край стойки. Левая рука соскальзывает. Он снова нашаривает поверхность, но хват неровный, как и его дыхание. Всё будто сдвигается — точка опоры, мысли, время.. Пальцы белеют, но он не ощущает этого напряжения. Он хочет уйти, сбежать, врезать Дмитрию, что угодно, только не стоять вот так, изогнувшись, как последняя блядь и подаваться навстречу каждому прикосновению. Как назло — стояк даже не думает проходить, сколько бы он себя не накручивал. Его мысли недостаточно злы. Прикосновения генерала очевидно за гранью профессиональных. Это стыдно. Унизительно. Глупо. Его тело будто предаёт его — боится этих прикосновений, и в то же время, как под кайфом, просит ещё. …— Ты же... сказал, что больше не можешь, — сипло шепчет он. — Я не могу остановиться, — звучит в ответ низко, будто сгорает внутри. Они лежат тесно, словно в один каркас втиснулись. Кожа к коже. Пульс к пульсу. И всё равно — недостаточно. Он скользит губами по горлу, по плечу, по выгнутому изгибу лопатки, будто меченая тропа, по которой он ходит во сне. Его ладони сжимают, обнимают, запоминают заново. Жадные, неустанные. Как будто тот может исчезнуть, если не держать. Он вбирает его дыхание, как воздух после учений. Целует, будто оставляет клеймо. Снова. И снова. А тело под ним откликается сразу, без вопросов, будто всегда знало, кому принадлежит... Трусы Яна сдвинуты ровно настолько, чтобы не мешать работе — без пошлости, но вызывающе. Ткань мягко обрамляет ягодицы, обнажая идеальную кожу и ту самую проклятую заплатку, которая требует внимания. Он держится руками за верхнюю балку двухъярусной кровати, прогнувшись — не специально, но этого достаточно, чтобы у Дмитрия начали плыть мысли. Поза, конечно, исключительно функциональная. Разумеется. Никто не собирался устраивать спектакль. Просто освещение лучше, просто так удобнее, просто… Просто перед ним — Ян. Практически раздетый, едва заметно сбивающийся с дыхания, с телом, будто вырезанным из желаний самого Дмитрия. Игла дрожит в пальцах. Так сильно он её сжимает. …Следы его пальцев отпечатываются на белой коже. Его член скользит между влажных от смазки ягодиц. Дразнит. Вынуждает подаваться ему навстречу. Прогибаться сильнее. Просить большего. Он оглаживает изгиб поясницы, а затем медленно толкается внутрь. Неспеша. Давая привыкнуть. Ложится грудью ему на спину. Одной рукой упирается в стену, а второй скользит по его члену, отвлекая… Усилием воли генерал напоминает себе, где находится и чем занимается. Убеждается, что занимающий его мысли член прикрыт тканью, но... Слишком уж нервно Ян шевелится, будто пытается что-то подправить, унять, спрятать. Дмитрий видит, как тот дёргает рукой к себе — короткое, неловкое движение, которое будто бы случайное. Но не случайное. Ни хрена. Он не позволяет себе ничего предпринять. Только выдыхает медленно — чтобы не выдать себя. Голос может подвести. Пальцы — нет. Откладывает иглу. Убеждает себя, что это лишь его воображение. Скобы. Движения пальцев уже рутинные. Но в отличие от всего сделанного ранее, сейчас становятся личными. Интимными. Почти. Он касается чужого бедра, чуть сдвигая Яна вбок, и пальцы скользят выше, чем нужно. Кожа под ладонью тёплая и — чёрт возьми — родная до боли. Всё тело Яна словно сгусток нервов: стоит коснуться внутренней поверхности бедра и под пальцами пробегает дрожь, но мужчина быстро расставляет ноги чуть шире. Ровно так, как было нужно. Дмитрий ловит каждый жест, каждый вздох, каждый удар сердца. Внимательно наблюдает, словно чужое тело отвечает ему, впуская в себя по миллиметру. Заплатка. Она здесь, перед ним, как проклятый символ — часть, которую он не смог защитить. Первый раз, когда он увидел эти штуки у Яна на руках, его передёрнуло. Чудовища. Враги. Мерзкие твари, подлежащие уничтожению. И его Ян. Они уже однажды забрали его. Что сделали с ним? Что он теперь такое? То, что не должно было сочетаться между собой ни при каких обстоятельствах было сшито друг с другом. Его реакция была честной, но поспешной. Необдуманной. И Дмитрий жалеет, что позволил ей прорваться. Позволил ему её увидеть. Болеть от вида этих лоскутов не перестало, нет. Но отвращения в этом больше не было. Его не могло быть к Яну. Всего лишь заплатка на его бедре, мишень — под ладонью. И внутри всё гудит от желания шлёпнуть. Проверить, согнётся ли Ян сильнее, издаст ли звук, подастся ли ему навстречу снова. В голове сотни мыслей, грязных, чуждых, человеческих. Но он не разрешает им прорваться. Фиксирует ткань. Проще думать об этом, как о каком-то материале. Сжимает пальцами чуть сильнее — не чтобы причинить боль, а чтобы почувствовать, что это всё ещё Ян. Чтобы убедиться: нервные окончания работают, что он жив, что он здесь, что отродья не поглотили его таким странным, извращенным способом. Он едва заметно улыбается, совсем чуть-чуть — уголком губ, когда Ян откликается, подаётся назад, навстречу. И сердце предательски щемит. Он делает вид, что ничего не замечает. Но всё видит. Знает его мысли, как свои собственные. Губы разомкнуты — он слышит дыхание Яна. Не ушами. Кожей. Сердцем, чёрт побери, как будто оно у него есть. Как будто Ян вернул его ему. Он слышит, как тот почти всхлипывает, срываясь на выдохе, и на секунду замирает. Это почти доводит его. Он знает, что зашёл слишком далеко. Что этого нельзя допускать. Но он всё равно гладит бедро. Дольше, чем нужно. Плотнее, чем требуется. Он злится. На Яна, на себя, на всё, что между ними. На то, что у него дрожат пальцы, и он не может решить — бежать отсюда или остаться. — Хватит, — в голосе и мольба, и приказ, и гнев, и усталость — всё сразу. Слишком много для одного человека. Даже для них двоих много. Он заставляет себя сосредоточиться. Последняя скоба. Плоть чуть дрожит под рукой. Заплатка греется от прикосновения. Дмитрий вдавливает пальцы чуть сильнее, в последний раз — почти прощаясь. — Я почти закончил, — отвечает он ровно. Потому что если скажет всё, что действительно чувствует, — мир рухнет. И им придётся разбирать завалы. Дмитрий заканчивает. С последним швом будто приходит и тишина. Та, от которой закладывает уши. Рука — всё ещё на месте. Он не убирает её сразу. Скользит вверх, медленно. От заплатки — выше. По линии ягодицы, по изгибу, туда, где спина начинает выгибаться под его ладонью. К пояснице. Он будто замеряет: вот здесь он. Вот здесь — Ян. Вот здесь начинается то, чего нельзя. Он выдыхает. Слишком шумно. Слишком близко. Тепло воздуха ложится на кожу Яна. И тот вздрагивает. Не громко. Не дергано. Просто — слишком живо. Реагирует. Так, как реагировал когда-то. Чуть тянется прочь, напрягается — и из-за этого выгибается ещё сильнее. Хребет словно зовёт — тронь. Возьми. Вспомни. Как позвонки ощущаются под кончиками пальцев. Какая на вкус эта белая кожа. Как ярко расцветают на ней поцелуи-укусы. И в голове всё срывается. Всё, что он держал внутри. Всё, что удерживал так долго. Бесконечными месяцами. Бессонными ночами. Он поднимается на ноги. Рука сама взлетает — и опускается с тихим, глухим шлепком. Ладонь — прямо по заплатке. Пальцы — мимо, по живому. Ян вздрагивает. Почти вжимается в металлическую трубу койки. И тут же ощетинивается: — Это что, теперь тоже входит в процедуру? Дмитрий, без тени смущения: — Проверка прочности. Всё ли сшито как следует. Он не отступает. Не сейчас. Генерал видит, что Ян не разворачивается. Слишком напряжённо. Слишком прямо. И на секунду Дмитрий понимает — он не хочет поворачиваться, потому что… Прячет от него своё возбуждение. Настоящее. Не плод воображения. Он шумно и длинно выдыхает в чужой загривок. Ян делает шаг от него, словно хочет отгородиться, вжаться в койку, спрятаться. Дмитрий, как привязанный, шагает за ним. Руки ложатся снова — теперь уже на обе ягодицы. Целиком. Жадно. Он сжимает. Вжимается в Яна бедром. Скользит вниз. Лоб к спине. Ладонь к коже. Дыхание в точке, где позвоночник ломается в дугу. Прикосновения губ. Рук. Горячей кожи. Дыхания. По следам боли, по чужим швам, по каменной от напряжения спине. Ян не дышит. — Что ты… Он едва шепчет, — …делаешь? — То, что должен был сделать давно. Он ласкает его, вжимает, хватает за бёдра, проводит губами по крестцу. Кожа — горячая. Солоноватая. Дмитрий цепляется за неё, будто за якорь. Будто в этом — всё, что осталось настоящего. Ян сжимает кулаки. Но не отстраняется. Он дышит — шумно, неровно. Дмитрий чувствует, как он тает. По чуть-чуть. По миллиметру. Как тело поддаётся. Как отзывается на каждый поцелуй. На каждый укус. На каждый щипок, что почти боль, но только почти. Как прогибается сильнее. Как тихо, слишком тихо, выдыхает его имя. И тогда Дмитрий опускается на колени. Словно к алтарю. Словно молится. Он разводит его ягодицы — бережно, но уверенно. И целует. Там. Где никто не касался Яна, кроме одного невыносимого генерала. Где всё тонко, и жарко, и стыдно, и невозможно. Дмитрий делает это медленно. Как будто целует прошлое. И одновременно — надежду. Ян трясёт головой. Глухо хрипит: — Ты спятил… Но не отходит. Не может. Не хочет. Он горит. И Дмитрий — тоже. Ян, кажется, уже породнился с долбанной стойкой двухъярусной койки. Она холодная. Рифлёная. Металл давит в пальцы, но он не чувствует этого. Не знает, с какой силой сжимает. Не знает, трещат ли уже костяшки. Он прижимается лбом — щекой — к металлу. Ловит губами воздух. Холодный, выжатый из комнаты, пытается остудиться. Тело горит. А Дмитрий… Дьявол. Пальцы у него — крепкие, цепкие. Сначала только на бёдрах, сжимающие, направляющие. Потом — глубже. Под ягодицами, разворачивающие его сильнее, шире. И язык. Этот чёртов язык. Он жаркий. Широкий. Скользит по нему — снизу вверх, от основания — до самого…, до самой грани. Ян стонет. Глухо. Прикусив губу. Он весь — огонь. От затылка до пяток. Каждое прикосновение — ток. Каждый мазок — как будто в первый раз. Он чувствует. Чувствует как трещат его рёбра от сумасшедших ударов сердца. Как рушатся все возведенные стены. Те, что должны были защитить его от новой боли, а на деле пустили врага без боя. И это убивает. То, что он всё ещё считает Дмитрия врагом. Всё ещё считает его другом. Всё ещё готов умереть за то, чтобы быть рядом. За то, чтобы верить ему. Безотчётно. Безоглядно. Он выгибается, поддаётся — стыдно, бесстыдно, слишком явно. Дмитрий, будто почувствовав это, углубляется. Вылизывает его медленно, с размахом, с силой. Жадно. Мокро. Как будто хочет разъять его языком. И Ян не может больше молчать. Он хрипит, почти теряя голос на рваном дыхании: — Кто угодно может… сюда войти… Голос дрожит. От страха? От возбуждения? От всего сразу. Дмитрий не поднимает головы. Говорит прямо в кожу. В сгиб. В точку между. — Дверь закрыта. И снова — язык. Широкий, тёплый, влажный. Облизывает его. Ненасытно. Почти яростно. Словно это всё, о чём он мог думать последние годы. Снова. И снова. Заставляя выгибаться, срываться с опоры, вжиматься обратно. И снова срываться, когда язык толкается глубже. Он слышит собственное дыхание — разорванное, с хрипами. Почти рыдание. Ему так хорошо, что страшно. Страшно — позволять. Страшно — терять контроль. Страшно, что всему его существу настолько привычно отдаваться этому человеку, что даже в голову не пришло сопротивляться. Ян пытается собрать остатки воли. Сохранить хоть какое-то достоинство. Защитить себя, пока ещё есть, что защищать. Оттолкнуть. Оскорбить. Унизить. Ударить в самое больное, чтобы Дмитрий никогда больше к нему не приближался. Чтобы не смел вот так запросто брать его, словно он — генеральская собственность. Но он не успевает. Дмитрий, словно прочитав его мысли, кусает ягодицу и скользит чуть ниже. Прихватывает зубами поджавшуюся мошонку. Совсем легко, но это почти вышибает из Яна дух. Рукой тянется вперёд, между его ног. И касается давно требующего к себе внимания члена. Ян замирает. Дёргается. Сдавленно вскрикивает — от ужаса, от стыда, от нестерпимого удовольствия. Он настолько твёрдый, что кажется будто его сейчас просто разорвёт. Это такая честная и обидная реакция на действия генерала, что Ян почти скулит. Он больше не может прятаться. Не может делать вид, что не хотел его ещё до того, как снял с себя штаны. Ничего больше не может. Только отпустить себя. И когда пальцы Дмитрия обхватывают его, медленно сжимают — ему просто сносит крышу. Ян подаётся навстречу, толкается в ладонь — бесстыдно, жадно. Потом обратно — назад, к языку. Прогибается, как будто тело само ищет — ещё, ещё, ещё. Глубже. Быстрее. Горячее. Он едва не кончает, просто оттого, что его держат. Что его касаются. Что его вылизывают так, будто он святыня. И он, с трудом удерживая остатки себя, стонет, сдавленно, давясь собственным дыханием: — В рюкзаке… там… есть… мазь… Вазелин…Для… ну… кожи… универсально… Небольшая баночка… Пауза. Вдох. Сам не понимает, зачем пытается объяснить всё это. — Возьми. Сделай что-нибудь. Мне нужно больше. Голос дрожит. Как реальность, которая расплывается, оставляя только чужое присутствие и бешеное желание. Дмитрий отрывается от него. Ян чувствует рваное дыхание на своей влажной коже. Ему не нужно оборачиваться, чтобы знать, как блядски охуительно он сейчас выглядит. На коленях. С тёмными от желания, шальными глазами. Блестящими от слюны, покрасневшими и припухшими губами. Он обхватит ими его член, если сейчас развернуться. Возьмёт сразу на всю длину. Заставит его кончить непозволительно быстро и проглотит всё, слизывая последние капли с губ демонстративно медленно. Ян с усилием отгоняет непрошенные видения. Он хочет чувствовать генерала внутри немедленно. Но тот всё ещё на месте. Словно с ним говорят на незнакомом языке и требуется время, чтобы выжать из услышанного хоть какой-то смысл. Его рука, горячая и шершавая, всё ещё на члене, и Ян толкается в ладонь в нетерпении. Дмитрий, наконец, отмирает. С усилием отрывается от него и отходит. Сразу становится холодно и пусто. Но Ян знает, что он вернётся. И не оборачивается. Он остаётся в той же позе. Руками — за трубу. Щекой — к металлу. Как будто если он отпустит — то рассыплется. Как стекло. Как пепел. Как надежда, которую он уже не знает, куда девать, потому что она уже запустила свои корни везде, куда смогла дотянуться. За спиной — шорох. Тот самый звук, когда кто-то лезет в рюкзак. Шелест ткани. Молния. Пластиковая крышка баночки, которая выскальзывает. Хлоп. Дмитрий чертыхается сквозь зубы. Ян будто прирос к этой стойке, к её металлическому хребту. Глаза полузакрыты. Без чужого присутствия зябко. Дышать трудно. Но краем взгляда — он видит тень Дмитрия. И тень эта заставляет его сердце чаще, сильнее. Чувствовать себя живым. Но сквозь жар и стыд, помимо его воли, в голове вспыхивает: “Что ты делаешь вообще? Он тебя ненавидит. Только что ненавидел. Буквально несколько часов назад. С чего бы вдруг чему-то измениться? Он не доверяет тебе. Он же сам говорил это — в лицо, с холодом в голосе, со сталью в глазах. А теперь — касается, будто… будто ты принадлежишь ему? Он же считает тебя лжецом. Грязным. Испорченным. Он не может тебя хотеть. Это — ловушка, а ты и рад попасться в неё.“ И Ян чувствует, как в нём вспыхивает злость. На то, что Дмитрий отталкивал его. На то, что держал на расстоянии, будто он прокажённый. А теперь — просто и без объяснений ведёт себя так, словно всё это плод чужого воображения. Яну хочется кричать. “Ты не можешь меня так трогать! Ты не имеешь права так делать, если ты меня ненавидишь!” Он сжимает трубу сильнее. Ещё чуть-чуть — и металл погнётся под пальцами. Или же его кости сломаются раньше. Он не знает. Не чувствует. Мысль пронзает: “Развернуться. Натянуть штаны. Уйти. Сказать, чтоб больше не прикасался.” Но тело — не слушается. Каждая клетка требует другого. Ближе. Глубже. До конца. "Если бы я мог раствориться в тебе, — думает он. — Я бы это сделал. Тогда мне бы больше не нужно было переживать из-за твоей холодности. Всё это было бы только твоей проблемой." Ян уже готов развернуться и идти за ним. Потому что только один человек способен прогнать все кошмары и тяжёлые мысли. Тот, что является их причиной. Но не успевает — чужое прикосновение заставляет вздрогнуть. Дмитрий снова рядом. Не произносит ни слова. Обнимает сзади — мягко, но крепко. Как будто боится, что он убежит. Хотя Ян — не может. Не хочет. Не способен. Его плечи подрагивают, и Дмитрий склоняется к его шее, выдыхая тепло — как будто хочет согреть этим всё, что разрушил. Целует основание. Легко. Почти нежно. Потом — плечо. Потом — чуть выше за ухом, в то самое место, где Ян всегда вздрагивал. И он — вздрагивает. Словно бы в него запустили электрический импульс. И снова — прогибается. Горло перехватывает. В глазах темнеет. Все страхи и сомнения отступают. А Дмитрий — спускается ладонью по позвоночнику, медленно, словно перечитывает строки, выученные наизусть. И всё — становится правильным. “Даже если это сон, даже если он снова меня оттолкнёт… я согласен. Я хочу сгореть здесь. Прямо сейчас. Под его пальцами.” Дмитрий не сводит глаз с напряженной спины. Стоило разорвать телесный контакт и сомнения сразу обрушились на него, раздирая душу. Ян выглядит уязвимым и сломленным. Цепляется за металлическую стойку, как заключенный, прикованный к позорному столбу. Если всё это такая пытка, то почему он его не оттолкнёт? Не поставит на место? Не врежет ему? Сейчас Яну хватит сил, чтобы справиться с ним. Генерал не знает, как дышать. Не знает, как снова подойти к нему. Он хочет, чтобы мужчина повернулся к нему. Хочет увидеть какой-то ответ в его глазах. Свой приговор, каким бы он ни был. Но Ян не оборачивается. Он весь — комок оголенных нервов. Сжимается так, словно они снова там. В том дне. И Дмитрий — снова тот, кто стреляет. Кто убивает. Кто предаёт. Он стоит с вазелином в руках — как с повинной. Пальцы дрожат, потому что он знает: нельзя прикоснуться к прошлому и не обжечься. Нельзя будет сделать вид, что ничего не произошло. Нельзя будет предать снова. И он согласен на это. Он готов это сделать не потому, что жаждет тела. А потому что Ян — единственный, кого он когда-то называл домом. И он этот дом сжёг. “Ты выжил, а я должен был спасти вас обоих. Ты ненавидишь меня, и ты прав. И если ты сейчас оттолкнёшь меня — я уйду. Потому что не имею права касаться того, что разрушил сам.” Слова вертятся в голове, но так и не срываются с губ. Он делает шаг. Никакой реакции. Ян по-прежнему не оборачивается. “Блять, Ян, просто повернись. Скажи мне, что ты здесь. Что я не снова говорю с твоим призраком.” Он касается его — осторожно, мягко. Пальцы скользят по коже, будто просят остаться. Будто это их последний шанс быть услышанными. Каждый миллиметр — как шаг по стеклу. Прижимается к его спине — сердце бьётся так, словно пытается переселиться в чужую грудную клетку. “Разреши мне быть с тобой, хотя бы этим способом. Разреши мне согреть тебя. Разреши мне спасти хоть что-то.” Он знает, что никогда уже не будет, как раньше. Что доверие — как рана, которую уже не зашить. Оно будет болеть. Всегда. И в отличии от ран Яна, вряд ли найдётся подходящая кожа отродий, чтобы сделать заплатку. Дмитрий не пытается это исправить. Он просто хочет… быть рядом. Если не в сердце — то хотя бы в теле. Если не навсегда — то хотя бы сейчас. “Пусть даже ты не простишь. Пусть даже ты молчишь. Я всё равно рядом. Потому что это единственное, что я ещё умею.” Плечи Яна подрагивают, и Дмитрий тянется инстинктивно. Опускает губы к шее — туда, где выступает острый позвонок. Целует легко, мимолётно. Затем — плечо. Потом — выше, к выемке за ухом. В ту точку, от прикосновений к которой Ян всегда замирал. И он замирает. Резко, будто внутри вспыхивает искра. Тело всё ещё помнит. Всё ещё принадлежит. Дыхание перехватывает. В груди стягивается тугой узел, но не от боли — от чего-то слишком живого, острого. Почти мучительного. И в то же время — желанного. Как будто всё остальное перестаёт существовать. Только это. Только они. Дмитрий ведёт ладонью вдоль позвоночника — медленно, будто пальцы читают по памяти, касаясь каждой позабытой строки. И под его рукой — человек, который всё ещё дышит с ним в унисон. Всё ещё знает его. И в этот момент больше нет ни страха, ни стыда, ни запретов. Есть только это прикосновение. И абсолютная уверенность: так и должно быть. Он на миг отстраняется, щедро набирая вазелин на пальцы. Скользит ими вниз, между ягодиц, неспешно поглаживая и слегка надавливая на колечко чувствительных мышц. Он хорошо постарался языком, но Ян всё равно вздрагивает, выгибается, когда Дмитрий проникает внутрь. Один палец. Второй. Медленно, но с напором. Ни о чём не спрашивая. Потому что в его голове — война. “Поверил. Позволил. Принял. Чёрт, он меня принял.” Он прижимается к Яну, насколько позволяет их поза. Губами нащупывает шейный изгиб, вдавливает поцелуи в кожу — не ласково, а будто ставит клеймо: «ты — мой». Как будто пытается вытравить боль через язык, через пальцы, через напряжённую дрожь в животе. Ян не говорит ни слова. Он дышит — рвано, хрипло. Иногда всхлипывает, когда слишком остро. Иногда откидывает голову, когда Дмитрий попадает в нужную точку. Иногда сдавленно ругается — но не от боли. От того, что сносит крышу. Когда Дмитрий выходит и заменяет пальцы на себя — всё становится слишком реальным. Слишком плотным. Слишком... живым. Он входит медленно, но сразу глубоко. Ян цепляется за свою опору, как за спасательный круг. Привкус иронии на губах. Они в казарме, где с десяток коек, но выбирают стоять. Как когда-то давно, когда моменты близости приходилось вырывать зубами, прячась по пыльным подсобкам и ночным душевым. — Чёрт... — срывается у Дмитрия, когда Ян сжимается вокруг него. Он не в силах молчать, не в силах выдавливать из себя холодность. Потому что человек под ним — не просто желанное тело. Это всё, что осталось от его сердца. Всё, что он себе простить не может, и всё, что ещё умеет любить. Темп набирается — рывками. Как будто бы каждый толчок — это вопрос. Ты всё ещё мой? Ты ненавидишь меня? Ты... выживешь со мной? Сможешь снова быть со мной? Дмитрий двигается, будто в молитве, медленно, глубоко, словно просит прощения каждым толчком. Ян дрожит, как будто весь страх и недоверие окончательно сгорели в нём дотла. Он тянется назад, раскрываясь, принимая, впуская — и требуя большего. Он шепчет снова и снова: — Ещё. И: — Блять. И кажется, имя, но это слишком хорошо, чтобы быть правдой, и Дмитрий боится поверить. Их тела вспоминают всё: ночи, когда приходилось прятаться, когда шёпот в тёмноте был громче крика. Когда прикосновение длилось три секунды, а отпечаток от него не исчезал неделями. Теперь — нет преград. Только жар кожи, только стоны, только рваное дыхание. Дмитрий держит Яна за бёдра, будто боится, что тот ускользнёт — снова, навсегда. Целует в плечо. В шею. В затылок. Там, где Ян пахнет собой. Там, где можно утонуть. — Блять, Ян… — срывается с губ Дмитрия. Ян не отвечает. Просто выгибается, прижимается плотнее, словно может втянуть его под кожу. Двигается навстречу, жадно, с отчаянием в каждом движении. Он стонет, и в этом стоне — голод. Ненасытный, звериный. Будто каждый год без него прожигал дыру, и только сейчас её можно чем-то заполнить. Дмитрий тянется вниз. Обхватывает член Яна ладонью, подстраиваясь под толчки и подгоняя к разрядке. Пальцы скользкие от пота, от проступающего семени, от желания. Судорога проходит по спине, и Ян цепляется за железо, как за спасение. — Хочу, чтобы ты кончил со мной, — хрипит Дмитрий ему в спину. — Сейчас. Тело Яна дрожит, как струна, натянутое до предела. Дмитрий скользит пальцами быстрее. Чувствует, как под ним сжимается всё — мышцы, дыхание, горло. Он двигается жёстче, как будто хочет вытравить из себя всю боль этих лет. Ян срывается в оргазме — с громким стоном, с напряжением до костей, с дрожью, от которой скрипит койка. И в тот же момент Дмитрий кончает с ним, глубоко внутри, с тихим стоном, с поцелуем в плечо, как будто отпускает всё. Их сотрясает вместе. Без остатка. Без пощады. Потом — тишина. Только дыхание, слипшаяся кожа, и пульс, всё ещё скачущий в груди. Дмитрий выходит из него медленно, будто боится разорвать эту связь. Воздух вокруг сразу становится холоднее. И Ян чувствует это. Он остаётся стоять, не поворачиваясь. Дыхание рваное. Вены стучат под кожей. Всё живое. Всё на пределе. И тишина. Пустая. Предательская. — Ну, что? Теперь-то ты наконец уйдёшь? — голос Яна хриплый, но не дрожит. Сухой, как трещина в стекле. Слишком ровный, чтобы быть спокойным. Дмитрий замирает. Он не отвечает сразу. Просто смотрит на его спину — на тонкую линию позвоночника под кожей, на заплатки, на шрамы. На человека, которого он мечтает вернуть — и не знает, можно ли. — Я пришёл, чтобы остаться, — наконец говорит он. — Но если ты скажешь — уйду. Потому что ты имеешь на это право. Потому что я заслужил. Но только если ты скажешь. Прямо. Мне. В глаза. И он делает шаг. Один. Второй. Бережно берёт Яна за плечо. Поворачивает к себе. Силой, но без насилия. С болью, но с теплом. И Ян не сопротивляется. Он смотрит на него — в эти глаза, в которых море, шторм, ад и небо. И всё это — про него. Про их потери. Про вину. Про жажду хоть что-то исправить. Дмитрий прикасается к его лицу. — Я всё испортил. Я знаю. Но если ты позволишь… Позволишь мне быть рядом. Хоть чуть-чуть. Я не уйду. Даже если будешь гнать. Он наклоняется ближе. Поцелуй — это не извинение. Не просьба. Не признание. Это капитуляция. Это «я твой». Это «я всё равно тебя люблю». Это «я не знаю, как жить без тебя». И Ян тает в этом поцелуе. И гибнет в нём. И сам тянется ближе, будто не хватает воздуха. Потому что — да, больно. Да, страшно. Но, чёрт побери… это всё ещё Дмитрий. Поцелуй затихает, не потому что чувства кончились — а потому что больше не нужно доказывать. Нет ни злости, ни силы, ни желания. Даже воздуха больше нет. Лоб ко лбу. Тишина. Горячее дыхание и сбивчивый стук сердец. Ян выдыхает первым: — У тебя руки дрожат. — Это тебя всего трясёт, — хрипло отвечает Дмитрий. Снова молчат. И вдруг Ян шевелится, делает шаг назад — не вырываясь, а просто чтоб… дышать.Чтобы дать пространство для маневра. Последний шанс сделать вид, что ничего не произошло. Он тянется за брюками, когда Дмитрий перехватывает его запястье. — Подожди. Ян находит в себе силы посмотреть ему в глаза. И застывает, заметив смущение на лице генерала. Он не помнит, чтобы видел его таким — уязвимым, неловким, почти открытым. Тот отвечает на немой, но красноречивый вопрос: — Твоя заплатка… Ян изгибается и смотрит на ягодицу. Почти половина медицинских скоб разорвали кожу — где-то его, а где-то отродья — и теперь она довольно нелицеприятно болталась. Он с укором смотрит на Дмитрия. Тот уже справился с собой и лишь пожимает плечами. — Извини, я как-то не подумал, что такое возможно. Но я адаптируюсь к новой реальности. В следующий раз сначала секс, потом — кружок кройки и шитья. Сердце Яна замирает от этих простых слов. Новая реальность. Следующий раз. Он прячет улыбку. — Надеюсь, ты в состоянии ещё держать иголку. Кто-то должен это исправить. Вместо ответа Дмитрий снова целует его.