dum spiro spero

— А когда я умру… Ты будешь по мне скучать? Нео смеётся: негромко, сипло, с опаской. А Жираф даже не улыбается, продолжая смотреть исподлобья серьёзным взглядом. Будто и не шутил вовсе. — Я бы предпочёл не умирать отдельно от тебя, — всё-таки находится с ответом Нео. — Погоди, почему ты сказал «когда»? — Ну я же не бессмертный, — равнодушно поводит плечом он. — Когда-нибудь точно умру, — и уставляется на морскую волнистость, словно такие разговоры в порядке вещей. Солёная вода лижет самые кончики пальцев, испуганно возвращается. Жираф так и сидит, прижав коленки к груди, почти не шевелясь, лишь свежий бриз упрямо хватается за его волосы, заинтересованно лезет под футболку, вздымая её парусом. Почему-то только сейчас Нео разглядел, что Жираф весь тощий, угловатый, хрупкий, до выступающих острых позвонков и ненормально чётко обрисованных ключиц, и при всём при этом что-то в нём до отчаяния не так. А может, Нео просто не привык к серьёзному и задумчивому Жирафу, к Жирафу, который не шут, к Жирафу, который не ехидничает и не подъёбывает, а просто молчит. Этим молчанием можно задохнуться. Так и хочется растормошить его — схватить за плечи, тряхнуть, вырвать из оцепенения — и в лицо прокричать: «Поговори со мной, ну же!» Но Нео — как Ариэль, отдавшая голос взамен на ноги, как подросток, впервые побывавший на концерте любимой рок-группы, как заходящаяся в исступлённых рыданиях плакальщица. Нео из себя ни слова выдавить не может, и остаётся, как повешенный, болтаться в противной, испорченной тишине. Ему хочется сказать, что он уже скучает; ему хочется сказать, что он умрёт вместе с ним; ему хочется сказать, что умереть он Жирафу не позволит и душу Смерти продаст, лишь бы тот жил. Но Нео молчит. Молчит, как Жираф, молчит горько и обречённо, молчит, словно всё уже предрешено, молчит, словно что-то плохое точно должно произойти, хотя к этому нет никаких предпосылок. А ветер усиливается, да и небо темнеет, и в голове запоздало всплывает обещанный прогнозом погоды дождь. Нео медленно зашнуровывает кроссовки и поднимается, говорит отстранённо: — Пойдём. Скоро дождь начнётся. Жираф качает головой, даже не глядя на него. — Если хочешь, можешь идти, я тебя догоню. Вопреки здравому смыслу Нео остаётся, садится на песок, подбирая под себя ноги, и продолжает непонятную игру в молчанку. Первые капли заставляют вздрогнуть от неожиданности, вторые — съёжиться от холода и вспомнить о худи, накинутом на плечи. Нео прячет ладони в рукавах, накидывает капюшон и поворачивает голову, тут же захлёбываясь в тоске. Жираф не шевелится, даже глаза не прикрывает, и футболка под усилившейся барабанной дробью ливня прилипает к телу за считанные секунды. Потоки воды скользят по всему телу, капают с носа, подбородка, с кончиков пальцев, и волосы намокают, темнеют. А Жирафу — всё равно, он словно внимания на это не обращает, ему будто бы даже не холодно и не страшно у воды сидеть, хотя может начаться гроза. И это неожиданно пугает больше всего. — Да Боже ты мой, — не выдерживает Нео, сгребает неправильного Жирафа в объятия, вытирает ему лицо, как ребёнку, и с оборванным сердцем наблюдает за его безучастием, словно он не здесь, застрял в своих мыслях, погряз в воображении. Он стискивает его холодные ладони в своих, пытается спрятать от дождя, согреть, прогнать дрожь, бегающую по чужому телу. Он не сразу понимает, когда Жираф на него начинает смотреть в ответ, и от этого взгляда почти физически больно. Нео бы хотел сделать больше, хотел бы всё изменить, но он бессилен, так чертовски и по-человечески бессилен! Он проигрывает игру в гляделки, притворяется, что любуется небом, морем, волнами, пляжем — всем, что есть в поле зрения. Наверное, поэтому он ещё медленнее улавливает момент, когда Жираф невесомо касается его губ своими, касается несмело, но настолько отчаянно, что это касание горчит. Нео начинает отвечать сначала по наитию, потом — с затаённым страхом навредить. Поцелуй на вкус солёный — в этом виновато то ли море, то ли чьи-то слёзы, то ли всё вместе — не разобрать. — Ну ты чего… — бормочет Нео, с его лица капли стирает, не понимает, что вообще происходит, почему Жираф такой — безучастный, апатичный, почти неживой. — Всё ведь хорошо… — Нео… — шепчет Жираф, закрывая глаза, жмётся к нему ближе, и он холодный, просто ненормально холодный, а ведь обычно такой тёплый… — Да? — отзывается Нео, пряди тёмных, растерявших всю солнечную рыжину волос со лба тщательно убирает, будто это хоть кому-то надо. — Помнишь, ты… — у Жирафа грудная клетка ходуном ходит, и его самого трясёт буквально. Нео за плечи его крепче хватает, сжимает бережно, словно тот сломается, если надавить сильнее. — Ты говорил, что будешь за меня молиться, а я тогда… — он прерывисто выдыхает, всхлипывает неслышно, но ощутимо. Не заканчивает мысль, только выпаливает: — Я не против. — Да что же с тобой такое… — чувствуя, как сердце на осколки разлетается, роняет Нео, Жирафа встряхивает, обращается, прижимаясь к нему почти вплотную: — Жираф, что случилось? Ему хочется кричать — под ливнем ни черта не слышно, но он только вглядывается в дрожащие веки, ловит, кажется, каждый выдох, слетающий с бледных, почти синих губ. — У меня рак, — смазывая слова, отвечает он и смотрит. Нео почему-то смеяться хочется. И смех этот — нервный, ненормальный, он по нёбу танцует иголками. Он мечтал, что Жираф однажды скажет ему три особенных слова, и мир тогда больше не будет прежним. Наверное, с мечтами нужно было быть аккуратнее — потому что слова действительно три, а мир рушится на глазах. — Это ведь лечится, да? — стараясь говорить спокойнее, реагирует Нео. Обнимает Жирафа ещё бережнее, на колени к себе окончательно пересаживает — тот ведь лёгкий до ненормального. — Есть же… Химиотерапия там, что ещё… — Лечится… — эхом подтверждает Жираф. — Но прогнозы… — Он не договаривает, только губы кусает, а потом голову задирает, в небо глядит безучастно. — У меня саркома Юинга, — коротко, сухо добавляет он. — Это… С костями связано, короче. И, — он жмурится, долго молчит, прежде чем всхлипнуть и вывалить: — Мне запретили танцевать. Нео слёзы его стирает, а потом с себя худи торопливо стягивает и укутывает Жирафа, чтобы ему хоть каплю теплее было. Всё это молча, не роняя ни единого слова, просто потому что банально непонятно, что сказать. Он знает, как Жираф к танцам относится — знает, что тот с ними жизнь связать планировал, что жить для него — это танцевать, и… И не может даже представить, насколько сильно этот запрет его ломает. — Мне жаль, — торопливо говорит Нео. — Правда жаль, Жираф, я… — Не надо, — он мотает головой, а потом утыкается в шею носом, будто прячется. — Не надо меня жалеть. Только не ты, — и дождь становится не таким громким, будто специально, чтобы дать услышать тихое, разбитое: — Пожалуйста. Нео хочет спросить, в чём дело, почему его нельзя жалеть — и что в жалости плохого, спрашивается? — но вместо этого тараторит: — Тебе помогут, медицина же сейчас куда лучше, чем раньше! А ты молодой, организм ведь справится… И танцевать ты обязательно ещё будешь, выздоровеешь и будешь… — Жираф на все его слова мотает головой, пальцами слабыми вцепляется в плечи, жмётся ближе, и холодный он такой, Нео бы рад его согреть, но ведь всё обычно ровно наоборот происходит! — Я рядом буду, обещаю, что угодно для тебя сделаю, ты только не сдавайся, хорошо? Пожалуйста, Жираф… — он не замечает, что грудь сдавливает, не ощущает слёзы, по лицу текущие, он только говорит, говорит, говорит, обещает, просит, молит. — Хочешь, на руках тебя носить буду, хочешь? Хочешь, я… — Нео, — останавливает его Жираф в который раз — все его предыдущие попытки даже не были услышаны. Его ледяная ладошка к губам прижимается, и Нео только смотрит отчаянно, но молчит. — Нео, уже поздно. Ничего не поможет. Он хочет спросить, почему, хочет сказать, что всё хорошо будет, что Жираф поправится, что танцевать будет, жить будет, только сдаваться нельзя… — Я уже умер, Нео. Уже поздно. — Ты же жив, ты же тут, со мной! — кричит Нео и удивляется, что его голос слышен, его голос от морских волн отталкивается, расплывается по всей округе. — Жираф! Он жмурится, слёзы зло стирает, жаждет сейчас пальцы на своём лице почувствовать, но… Но он один. Рядом — никого. Только море. Море и скорбь, с которой он никак не может справиться. Утрата, которую он не может — не хочет — принимать. Жираф правда сообщил ему о своей болезни именно так, именно здесь, и дождь тогда тоже шёл. Только вот он соглашался на всё, он тоже верил, что получится, что лечение поможет, что он поправится, выздоровеет. Нео действительно был рядом — так близко, как только мог. Он сбегал с уроков, чтобы урвать минуты рядом, провожал Жирафа на все процедуры и ждал после; с его родителями изо всех сил старался отношения улучшить, потому что… Потому что не время тогда было причинять Жирафу ещё больше боли. Но становилось хуже изо дня в день. Он начал кашлять — долго, хрипло, страшно; чуть позже — и вовсе задыхаться, а потом… А потом у Нео перед глазами плавала строчка из медицинского заключения: «Острая дыхательная недостаточность на фоне метастатического поражения лёгких». В графе с холодным, равнодушным названием «причина смерти». И всё. Словно всю жизнь такого яркого человека можно уместить в одну короткую, сухую фразу. На похороны он не попал — просто не знал, когда они будут, а отец Жирафа его за подобный вопрос чуть не ударил. И вот так лишить его даже возможности попрощаться — жестоко, невероятно жестоко. Нео знает, что родители Жирафа его всегда недолюбливали, а потом, когда об их отношениях узнали, и вовсе ненавидеть начали, и это лучше, конечно, чем если бы они ненавидели самого Жирафа, но всё ещё гадко. Нео по всем кладбищам города ходил, искал свежую — и от этого ещё более тошно — могилу, и в глазах рябило от того, как много памятников он просмотрел, как много имён прочёл, как много дат увидел. И ведь нашёл — простенькая могилка, ледяное надгробие, невысокая оградка и живая, пронзительная фотография. Нео тогда плакал, джинсы землёй пачкал, на коленях стоя. Плакал, потому что это всё казалось жестоким розыгрышем, наглым враньём, неправдой, ложью, и не мог Жираф правда под землёй лежать, не мог действительно умереть! Не мог же, правда? Не после того, как кричал всё тут же, на их пляже, истошно, зло, отчаянно: — Я не хочу умирать! Не хочу, слышите?! Не хочу, не хочу, не хочу… И Нео его тогда обнимал, к себе прижимал, успокоить пытался, сдержать, чтобы тот в море не убежал, чтобы… чтобы жил, чтобы надеялся. — Ты поправишься, — убеждённо повторял он. — Я каждый день об этом молюсь, Бог поможет, Он обязательно тебя излечит! Жираф улыбался криво, головой кивал, крестик, который Нео ему подарил, в руках сжимал. Он всегда религию отрицал, но тогда цеплялся за всё — потому что кроме веры ничего не оставалось. Пока он дышал, он продолжал надеяться. — Почему? — обращается Нео с надрывом, в небо уставляясь. — Почему Ты его не спас? Почему? Ему тоже теперь кричать хочется, и он кричит — дождь в этом помогает, глушит его вопли, милостиво прячет слёзы, мешает их с собственными каплями. А море безразлично туда-сюда ходит, будто дышит, бьётся барашками волн. И всем вокруг всё равно на то, что Жираф умер — и мир почему-то продолжает существовать, хотя не должен! В нём же солнце погасло — самое удивительное, яркое, талантливое, восхитительное, смешливое, обаятельное, невероятное, очаровательное, временами злоязыкое и ядовитое, куда без этого, но это же… Это же Жираф! Это же был Жираф. Нео кричит, переходит на бессвязные звуки вместо слов, и ему больно, так, сука, больно, и сердце бьётся, оно всё ещё почему-то стучит! Грудь в себя рыдания еле вмещает, она трясётся, вздымается, и Нео холодно, так смертельно холодно, и он всегда мёрзнет, это правда, но теперь уже никогда не согреется. Согреть-то его некому. Хочется просто стать каменным изваянием, античной статуей, замереть и не чувствовать, не вспоминать, не скорбеть. Ему летать хочется, с обрыва вниз головой. Чтобы с камнями тело сравнять, чтобы морской белой пеной раствориться. Чтобы не жить, не чувствовать, не ощущать. Хочется быть, как Жираф. Или просто быть с Жирафом. Только Бога нет — иначе бы он не допустил этого кошмара — и значит, что жизни после смерти тоже нет, и с Жирафом они никогда больше не встретятся. — Да, — глухим, сиплым голосом запоздало отвечает Нео на тот вопрос. — Да, я буду по тебе скучать. Я уже скучаю.

Конец