Гори ярко

      Один просторный зал, привыкший к тишине и безлюдности, стремительно наполнялся голосами и громкими рукопожатиями. У огромного круглого стола, укрытого бескрайними картами, собирались смертные генералы и их приближённые, лица которых отражали глубокую усталость. Между ними бессмертные существа, разделявшие с ними звания, сияли улыбками радости от воссоединения со своими милыми недолгожителями. И их вековая мудрость, настоящая философия, будто облегчала тяготы войны, приобнимала людей за плечи и хвалила их. В конце концов, они смогли и в этот раз прийти на общее собрание в том же составе, который этот зал запечатлел в прошлый раз.       А пока бравые воины здоровались друг с другом и обменивались совсем не важными для собрания новостями, божество, сидевшее во главе стола, молчаливо читало отчёты, скопившееся в его отсутствие. Его неизменно прямая спина, широкие плечи и горящее золото в жилах – отражение того, что воля Моракса как никогда крепка. Каждый из собравшихся в этом зале, кротко кланяясь мужчине в знак приветствия и не решаясь долго задержать на нём взгляд, от одного его спокойного вида получал подтверждение, что их боль и старания не напрасны.       И хотя со стороны божество, неспешно переворачивавшее страницы бумажных отчётов, выглядело так, словно не замечало ничего вокруг себя, позабыло, что собрание не начнётся без его голоса, оно было самым воодушевлённым в этом зале. Мужчина, точно пряча сентиментальную улыбку за стопкой бумаг, не мог нарадоваться встречи со своими дорогими воинам. Он заметил новые шрамы, выглядывавшие из-под одежд мистических долгожителей, не остались без внимания выразительные морщины на лицах людей, которых Моракс не видел в их прошлую встречу. Однако сам вид людей и их бессмертных товарищей – живых и всё ещё умевших улыбаться – возвращал ему надежду, что однажды ни у кого не будет причин посещать этот огромный и холодный зал для военных собраний. Это было хорошей мечтой, ради которой каждый чем-то жертвовал. Но для начала всё же стоило начать собрание с лёгкого хлопка стопки бумаг о стол – Властелин явил своё лицо перед всеми.       – Леса за шахтами на юго-западе стали шуметь. За всё время войны они оставались тихими, позволяя нам игнорировать их. Однако сейчас звучат они угнетающе. Активных действий с той стороны леса до сих пор не было предпринято, но мы должны быть готовы к атаке, – Мину водил пальцами то по одной карте, то по другой, очерчивая на каждой из них одну и ту же линию, которую считал опасной.       – В тех лесах свои проблемы. Я возглавлял разведывательный отряд, поэтому точно могу сказать, что шумит листва не для нас, – тут же возразил смертный генерал, не отрывая взгляда от карт.       – Сейчас может и нет, но нам никто не даёт гарантии, что мы в безопасности. Стоит оставить у границы отряд, который если и не сдержит атаку, то успеет донести нам о нападении, – подал голос офицер под началом громового маршала, молчаливо наблюдавшего за ходом собрания.       И только хотел Моракс озвучить свои мысли, как чей-то практически осязаемый взгляд остановил его. Этот взгляд казался настолько похожим на прикосновения, будто тот, кто смотрел на мужчину, желал быть раскрытым. Смотрящий блуждающе искал что-то на лице божества, заставляя того почувствовать нереальные прикосновения к своему лбу, щекам и губам. Тот, кто смотрел на него, словно мечтал узнать, было ли его лицо холодным и твёрдым как камень, или тёплым и мягким как у любого живого существа.       Блуждающий взгляд то задерживался на одной детали, то беспорядочно гулял по всему контуру лица мужчины. Смотрящий уверенно позволял себе теряться в изгибах, которых сам никогда не касался. Разрешал своим глазам рисовать бессмысленные узоры по всему прекрасному лицу так, как если бы знал его на ощупь. И будто расстроившись, что эти прикосновения никогда не существовали на самом деле, смотрящий, соскользнув с линии подбородка, опустился ниже, к шее Моракса. А то, что шея была скрыта воротом под самую челюсть, его совсем не смутило: взгляд оставался столь же осязаемым и требующим внимания.       Смотрящий так хорошо был знаком с шеей мужчины, что, вероятно, неосознанно выучил каждую её мышцу. Он также знал, что кожа там тонкая, мягкая, тёплая. И словно одного этого знания ему хватило, чтобы неуверенное блуждание взгляда сменилось осознанным исследованием, которое скоро превратится во что-то большее, сложное, умоляющее. И Мораксу уже было известно, что именно будет выражать его взгляд: голод, схожий с тем, который испытывают безумцы, дразнимые объектом своей страсти. Верно, ведь тот, кто столь чутко изучал шею божества, отдал бы многое, чтобы забыть про собрание и касаться своими руками его мягкой кожи сейчас.       – Мы всё ещё не уверены в позиции долины Чэньюй. Реки наконец очистились от крови, однако местные жители упорно уклоняются от переговоров, – перенял инициативу разговора Фуше, скрестив одну пару рук на груди. – Мы можем ждать столько, сколько они хотят, но нужно быть готовыми к тому, что они присоединяться к кому-то другому.       – Они пытаются сохранить крупицы автономии. Не так просто отказаться от своего имени, даже если тебе обещают защиту и поддержку, – подала голос Инда, и кончики её огненных волос на мгновение заискрились.       – Это и смешно, ведь мы не намерены у них отбирать что-либо, – шумно выдохнул маршал, который как раз отвечал за переговоры с названной долиной, но всё никак не мог донести эту мысль до её представителей. – Хоть отправляй к ним самого Властелина.       – Может, они только этого и ждут. Смысл им разговаривать с теми, кто не ответит на все их вопросы, – и были слова Мину совсем не упрёком, а только грустной мыслью вслух, что без Властелина в них видят только воинов, не способных вести переговоры.       Услышав одно из своих имён, мужчина обязан был что-то сказать или хотя бы подать вид, что осознавал освещаемую якшами проблему. Вот только совсем не кстати смотрящему вдруг наскучила шея божества, из-за чего он опустился ещё ниже, снова неосознанно запрещая говорить Мораксу. Теперь же взгляд, танцуя на широких плечах и крепких ключицах божества, становился грубее, будто намекал на что-то серьёзное.       И изначально смотрящий точно не думал отвлекать Властелина: ни он сам, ни его взгляд никогда не стремились изводить кого-либо, тревожить чужое тело или душу. Однако Моракс, даже зная это, только и чувствовал, как его же бесстыдный взгляд выражал великое желание вцепиться в крепкие мышцы плеч: до содранной кожи, крови и низкого шипения, которое петь будет само божество. А смотрящий – «невинная» душа, которой ничего не стоит, оставив иллюзорные ощущения своих ногтей на божественной коже, скользнуть взглядом ещё чуть ниже. Туда, где широкая грудь мужчины была плотно объята одеждой. Туда, где можно не только гулять и танцевать, но и требовать разрешения прикоснуться руками – однако лучше зубами.       – Берега деревни Миньюнь уже долгое время остаются нестабильными. Вода мутнеет и меняется в запахе, будто кто-то намеренно портит её. Уж со дна нас поджидает угроза, или движется она из-за горизонта, но точно могу сказать, она уже близко, – Фанан, тревожно всматриваясь в карты, казалось, искала там подсказки, но кроме линий, очерчивавших границы суши и моря, там ничего не было.       – Тогда в первую очередь займёмся этой территорией, генерал, – смертный мужчина со шрамами на каждом пальце обеих рук повернул одну из карт к себе. – Однако придётся выбирать, что делать приоритетом: устье реки или границы с ледяной горой.       – Несомненно первое! – тут же воскликнула одна из подчинённых Фанан. – Устье слишком скромное, узкое, а если там развяжется сражение, то пострадают оба берега. Основной задачей будет увести противников как можно ближе к ледяной горе.       – Думаете, раз гора – не часть наших территорий, то и проблема не наша? – задумчиво протянул Мину, неспешно продвигаясь к нужной ему карте между людьми и бессмертными товарищами. – Нам всё ещё не известно, что таится за снежной стужей, покрывающей эти горы.       Прикрыв глаза, божество едва находило силы сохранять мирное дыхание. Выносить требующий взгляд смотрящего практически невозможно, тяжело настолько, что он готов прямо сейчас прервать собрание: низким тоном прогнать каждого, одним движением руки пригласить собравшихся направиться к двери и даже создать колебания земли, которые вынудят всех бежать. А самым лучшим вариантом для Моракса было бы самому удалиться из зала, когда его самообладания уже едва хватало, чтобы никто из присутствующих не разглядел, как его щёки наливались кровью, как беспорядочно метались глаза. Однако проблема: сбежать одному нельзя – он был бы вынужден прихватить смотрящего с собой. А это уже то, что не скрыть так просто.       – Раз уж речь зашла о ледяных горах, то лучше всего обратиться к генералу Цзиньпэну, – скромный мальчишка, точно творение бессмертных небес, потянулся своими тонкими руками к самой дальней от него карте, где изображены территории ледяных гор.       – Не припомню, чтобы эти горы имели отношение к Каменным вратам, за которыми наш уважаемый «золотой» генерал закреплён, – подал голос один из смертных офицеров, упрекая совсем не мальчишку.       И в одно мгновение вожделеющий взгляд смотрящего оставил Моракса, позволив тому вовремя поставить на стол локти и припасть ртом к ладоням, пряча ото всех ухмылку. Мужчина мог поспорить, что Цзиньпэн не слышал ничего, что было сказано сегодня, не видел ни одной карты перед собой, потому что слишком занят изучением тела божества. Однако он, даже занятый чем-то столь безнравственным, ни за что упустил бы и намёка на сомнение в своих способностях – миг утешения для бога, но свирепое проклятие для названного генерала.       – Верно, они не имеют прямого отношения к вратам, однако всё ещё часть территории, за которой я наблюдаю, – и наконец Цзиньпэн заговорил, смиряя своим ледяным голосом человека. – Когда Фанан впервые писала Властелину об изменениях воды у берегов деревни Миньюнь, её основной территорией стали ближайшие моря. А мне поручили деревню, чтобы не оставлять её без защиты. И на данный момент горы не являются ни угрозой, ни приоритетом для наблюдения.       – А можем ли мы верить вам, молодой генерал? Многим вашим товарищам по званию доверили крупные территории только спустя тысячу лет с начала службы. Но вы…, – а ведь сам человек не выглядел молодым, чтобы объяснить свою глупость, кривое недоверие к генералу или хотя бы то, почему он всё ещё не «товарищ по званию» с Цзиньпэном.       – Если тот, с кем ты пришёл сегодня сюда, согласен, то я приму тебя в свои ряды, чтобы в следующий раз ты лично доложил всем о ситуации на ледяной горе, – в этот раз Мораксу не пришлось прятать ни ухмылку, ни смех, ведь каждый из собравшихся тут же засмеялся: как известно, тонкое чувство юмора генерала Цзиньпэна ценилось наравне с золотом.       Окрашенный стыдом человек бросил взгляд на того, под чьим началом служил, и как же был удивлён мужчина, когда им оказался Фуше. Заливаясь смехом и похлопывая Цзиньпэна по плечу в знак одобрения, маршал точно обещал прочитать лекцию своему глупцу-офицеру о том, почему именно в названом генерале нельзя сомневаться. Впрочем, Моракс бы добавил, что сомневаться в нём можно, однако действие это настолько бессмысленно, что вызывало исключительно смех. И раз этот самый смех уже гулял по всему огромному столу, отскакивал от толстых стен и отвлекал каждого, божество, оставшееся без присмотра смотрящего, не могло не развить свою мысль.       Цзиньпэн – воин, каких невозможно создать одной лишь войной и закалкой духа. Он всю свою жизнь отказывался от себя, чтобы другим досталось божье благословение. Он отдавал себя на растерзание и осмеивание, лишь бы никто больше не знал чувств боли и позора. Укрыть своим небольшим телом женщину во время разрушения её родного города, принять удар вражеской армии на себя, чтобы помочь сбежать невинному ребёнку, отдать последнее целое оружие мужчине, чтобы тот защитил свою семью – то, что он делал, пока Моракс не нашёл его. Это то, что он сделал бы снова, если бы ситуация вышла из-под контроля. Он просто когда-то стал синонимом слова «жертвенность», слившись с ним, чтобы выжить. И божество, зная своего генерала всего лишь несколько столетий, наверное, верило ему чуть больше, чем кому-либо ещё.       И всё же из мыслей мужчину вывели возобновившиеся разговоры о ситуации на каждом уголке страны, о результатах разведки и пополнениях в военных рядах. Места для шуток изначально не было на этом собрании – даже слова генерала Цзиньпэна были всего лишь способом поставить на место человека, поэтому Моракс больше и не ожидал смеха и причины для улыбки. И только отсутствие осязаемого взгляда смотрящего расстраивало божество: его так внезапно лишили ощущения чужой потребности в нём. У него забрали чувство, что он был выбран как то, кто мог утолить голод своего милого смотрящего.       – Сяо, останься, – и как только собрание было торжественно окончено, мужчина, будто совсем не театрально раскинулся в кресле и взял в руки очередную стопку бумаг, которая должна была быть докладом генерала Цзиньпэна.       Моракс находил игру имён якши особенно увлекательной: каждый уходящий воин точно думал, что он всего лишь хотел поговорить с юношей о его работе лично. Впрочем, верным из всей этой мысли было только «лично», ведь каждое из имён генерала было своеобразных шифром между ними. Только Цзиньпэна Властелин спрашивал о военных делах, а Сяо же был удостоен абсолютно другим вниманием. Как, например, сегодня за то, как он облюбовал мужчину своим взглядом, полным желаний, которые кроме них двоих никто больше не мог различить, божество обязано ответить ему тем же.       – Обычно ты пишешь обо всём, что происходит на твоих территориях, – однако Моракс хотел ещё совсем чуть-чуть поиграть в воинственного бога, просившего разговора со своим генералом, – Каждую, даже самую незначительную мелочь ты уверенно заключаешь в иероглифы, позволяя мне не просто узнать о происходящем там, но и словно увидеть всё своими глазами.       И Сяо, неспешно ступая ближе к нему, точно видел чужую игру насквозь и учтиво повиновался ей. Его взгляд был прикован к бумагам, которые Моракс держал прямо перед своим лицом, пальцы его рук скользили по краю стола, отвлекая мужчину.       – Мои навыки письма стали хуже? – и совсем не уязвлённо ответил юноша, оказавшись неприлично близко с божеством. – Мне стоит снова начать посещать библиотеку? – мужчина же впервые мог сказать, как прекрасно Сяо научился подражать его собственной игре, следовать сюжету, существовавшему только в его голове.       – Наоборот, ты с каждым новым докладом пишешь всё лучше и лучше, – смеялся Моракс, переворачивая несколько листов за раз. – Мне всего лишь интересно, почему же в них никогда нет и слова о том, как сам генерал Цзиньпэн страдает в одиночестве? Увидев его сегодня, мне показалось, что о нём некому позаботиться.       – Это так? – а Сяо уже аккуратно протиснулся между столом и божеством.       – Вероятно, ты не заметил его излишнюю скованность во время собрания, напряжение, вырывавшееся из его тела, – мужчина перевернул ещё один лист, даже не прочитав предыдущий. – То, как он молчал больше обычного. А когда наконец заговорил, то звучал неестественно холодно, – за ещё одним шелестом бумаг скрылся тихий звук того, как якша присел на край стола напротив божества. – Но примечательнее всего был его ощутимый, голодный и несдержанный взгляд, – а потом последний лист доклада выскользнул из рук Моракса, лишая того возможности прятаться от юноши и заставляя наконец встретиться с глазами «смотрящего» лично. – Верно, этот самый взгляд, Сяо.       Вблизи эти золотые глаза казались непревзойдённо прекрасными, чарующими. Они были отражением эмоций юноши, его переживаний и желаний. Когда-то, когда Моракс впервые увидел их, то был поражён, не найдя в них пустоты, присущей сломленным рабам. Тогда они переливались огнём, молившим дать их владельцу всего лишь один шанс на жизнь. И божество, однажды очарованное светом горящего золота, даже спустя сотни лет так и не переставало видеть красоту в этих глазах. Мужчина будто в их первую встречу уже знал, что никогда не сможет перестать думать о Сяо. И иметь возможность столь близко видеть якшу с его очаровательными золотыми глазами перед собой стало для него глубоким наслаждением.       – Генерал не считает писать о себе чем-то достойным, – голос, звучавший чуть громче шёпота, ласкал слух божества, словно юноша напевал ему песню.       – Если я скажу, что хочу читать о нём, он изменит своё мнение? – и Моракс придвинулся ближе к якше, располагая свои руки на его бёдрах.       Прикосновение это отвлекло юношу от созерцания прекрасного лица мужчины так, что его взгляд был вынужден спрятаться под длинными, робко дрожавшими ресницами. Однако дрожали не только его ресницы: плечи кротко дёргались, пальцы, зацепившиеся за край стола, подрагивали, – всё его тело выражало тревогу, источником которой было само божество. И правда, игра с известным одному лишь Мораксу сценарием ещё продолжалась, изводя якшу своей неопределённостью – он боялся сказать что-то лишнее, неаккуратное. И чем дольше эта игривая сценка будет продолжаться, тем тяжелее для них станет получить то, чего они оба желали.       Поэтому вместо того, чтобы и дальше мучить Сяо, мужчина, скользя ладонями вверх по бёдрам юноши, потянулся к длинным лентам на его талии. Это движение короткое, сколько ни растягивай его мгновения; простое, какой смысл ни закладывай в него, – однако для Моракса оно было новым и совершенно незнакомым, ведь он впервые делал это. Впервые собирался сделать для якши то, чего не умел.       Ленты были завязаны в крепкие узлы, от чего даже ловкие пальцы божества не сразу смогли справиться с ними. Впрочем, проблема могла быть и в том, что Моракс, прильнув слишком близко к юноше, был занят в первую очередь поиском его взгляда. Казалось, если в этот раз Сяо позволит ему найти себя, то узнает, что мужчина наконец объявил об окончании своей бессмысленной игры. И только тогда у якши получится перестать неуверенно дрожать.       Хотя стоит признать, что дрожь его тело не покинет окончательно, ведь мужчина, распутав ленты на талии якши, уже аккуратно стягивал край его штанов и приподнимал эластичную ткань топа. Водя пальцами по обнажённому животу, Властелин чувствовал робкую мягкость чужой кожи, которую хотелось ласкать и покусывать. Божеству нравилось видеть, как в каждую их столь близкую встречу тело юноши менялось, отражая то, что он заботился о себе. Ради войны, которая не терпит истощение, своих подчинённых, нуждающихся в примере для подражания, чтобы соответствовать своему званию – единственные причины, среди которых никогда не было «для Моракса».       – Я был бы рад видеть тебя твоих письмах, Сяо, – пальцы мужчины совсем не спешили скользнуть ниже, выводя на мягком животе узоры, похожие на те, что якша одним своим взглядом рисовал на его лице ранее. – Среди прекрасных описаний природы, занятий твоих подчинённых и бесконечных дат, когда никому не пришлось сражаться, тебе бы нашлось место, – и юноша наконец позволил Мораксу снова найти свой взгляд.       Золотые глаза, сияя и будто пульсируя в такт биения его сердца, завораживали божество. Они без спроса Сяо всегда говорили мужчине больше, чем хотел их владелец. И прямо сейчас они выражали эмоцию, так похожую на неуверенность.       – У меня никогда не получится обещать вам, что пейзажи не станут грязными от войны, что ни один из моих солдат не погибнет по моей вине, – и Моракс видел что-то ещё в его взгляде, и это что-то совсем не красило золото его глаз. – Мне нет места в этих документах.       – Я почти уверен, что много кто хотел бы видеть твои эмоции и мысли хотя бы на бумаге, – прошептал мужчина, позволяя своим ладоням сильнее надавить на край чужих штанов, вслушиваясь в дыхание якши. – Ты знал, как высоко тебя ценит Фуше? – а Сяо, будто не желая слушать, тут же отвернул голову, спрятав своё лицо у плеча.       Впрочем, мужчина умел сохранять зрительный контакт, даже если его оппонент сбегал от его. Он без труда мог схватить юношу за руку, принудив того удивлённо повернуть голову обратно. Мог с долей сожаления грубо сжать чужие ноги, заставив того недоверчиво посмотреть на него снова. Моракс даже решился бы властным тоном приказать ему видеть перед собой только его бога.       – Когда-то маршал месяцами преследовал меня по всей стране, только чтобы каждый раз падать на колени и просить дать тебе громкое звание, – однако помимо грязных способов у мужчины были изощрённые. – И даже после того, как ты своими собственными силами заслужил своё нынешнее звание, он не перестал за тебе хвастаться твоими достижениями передо мной.       Моракс знал, что Сяо не нравилось слушать похвалу: ему проще было принять упрёки и оскорбления, ведь тогда он мог защитить себя. Однако защиты от приятных слов нет, поэтому всё, что ему осталось, это и правда повернуть голову к мужчине и встретиться с ним взглядом. В его глазах больше не было неуверенности, а только что-то, чему божество не могло придумать название.       Зато давать имя тому, что делало это божество, не было необходимости. Оно, всё ещё упиваясь красотой золотых глаз, прильнуло к животу якши, позволяя тому вздрогнуть от ощущения горячего дыхания на своей коже. И Сяо даже прогнулся в пояснице, чтобы у мужчины, так желавшего видеть его лицо, было достаточно места между его ног.       – Возможно, ты не заметил, но Мину считает тебя своей лучшей моделью, – и как бы ни нравилось Мораксу поддразнивать мягкую кожу живота юноши, он всё же склонил голову ниже: туда, где крошечное возбуждение становилось всё заметнее.       Божество редко имело возможность прикоснуться к члену якши, потому что обстоятельства их развлечений принуждали обоих быть быстрыми и настойчивыми в своих движениях. Поэтому касались они друг друга неуклюже: Моракс оставлял синяки на бёдрах генерала, а Сяо царапал божьи руки. Однако сейчас, казалось, условия изменились, и мужчина мог не просто прикоснуться к юноше, но и наконец рассмотреть его.       А смотреть действительно было на что: красивая форма, выразительная длина, прелестный изгиб, мягкий цвет – Моракс никогда не думал, что его вкусам можно угодить настолько идеально. Эта мысль была столь волнительна, ведь он никогда не пробовал создать в воображении идеал тела, который бы лучше всего смотрелся в его руках, ощущался на его собственном теле. А юноша, способный предложить божеству одно лишь своё небольшое тело, свой самый естественный образ, вдруг оказался тем, кто вызывал в мужчине вожделение. И теперь последнему оставалось только узнать, каким якша был на вкус – он вдруг был уверен, что и в этом Сяо не разочарует его.       – Ты даже не представляешь, как Мину грустит, что его территории так далеки от тебя, – и всё же божество хотело испытать свою выдержку, выбрав касаться якши только руками.       Реакция Сяо на уверенность в неспешных движениях вызвала у Моракса восторг. Он упорно заставлял себя сохранять изгиб своего тела таким, чтобы видеть мужчину там, где сам того хотел. Божеству даже показалось, что юноше нравилось смотреть на него сверху вниз, видеть, как не могли спрятать длинные ресницы горящий янтарь его глаз, направленных на него одного. Вот только проклятые прикосновения божьих рук побуждали его снова отвернуться, выгнуться так, что Властелину пришлось бы отпрянуть.       Зато прикосновения губами к члену якши, казалось, призвали настоящий парад эмоций у них обоих. Моракс мог сколько угодно воображать этот первый неуверенный миг, но в действительности он оказался намного ярче. Сяо больше не знал, как остановить своё тело, чтобы не спугнуть мужчину: так сильно сжал он одними пальцами край стола, что тот звучно треснул; всё же выгнулся он в пояснице вперед, едва не касаясь животом лица божества. И ноги, которые оставались в покое всё это время, вдруг ударились о чужие колени, вызвав у мужчины благодарную улыбку.       Так странно, думал Моракс, на столе, где одни карты накрывали другие, он нашёл себе место между ног Сяо. Ни на горных хребтах, нарисованных искусным художником, ни в извилистых леса, казавшихся удивительно крошечными, и даже ни в спокойных морях, – он выбрал быть именно там, где тепло и мягко. Ох, он чуть не забыл: ещё там невероятно вкусно.       – Зато ты точно должен знать, как восхищаются тобой твои подчинённые, – и как бы мужчина ни желал опробовать якшу ещё больше, наполнив свой рот его длиной, хотелось ему ещё совсем чуть-чуть поговорить. Вот только сдерживать себя, когда удовольствие так близко, не умело даже божество. Моракс так ясно ощущал, как что-то в его голове искрилось от одной лишь мысли, как много ему – ему одному – позволено. Он в любой момент мог вкусить любую часть члена Сяо, провести языком по нему и совсем не наигранно застонать от наслаждения, потому что юноша для него – сладостное искушение.       – Например, тот юный якша, который просто не мог не привлечь внимание к тебе, когда ты был занят мной, – и мужчина вдруг поднял глаза, а Сяо в ответ вздрогнул всем телом, ещё раз ударяя его колени. – Он как гордый воробей хвастался тем, что служит именно генералу Цзиньпэну.       И опережая любые слова, которые хотел произнести Сяо, мужчина вдруг уверенно провёл языком по его члену, наслаждаясь протяжным тяжёлым вздохом сверху. Божество неумело касалось якши, массируя его мягкие бёдра, вслушиваясь в то, как прекрасно звучал юноша. Дыхание, обещавшее превратиться в глухие стоны, было похоже на мелодию из снов. И Моракс отчаянно верил, что однажды ему и правда приснится мелодия, созданная из вздохов и полустонов юноши.       Сейчас же для него существовал только Сяо. Его член, столь идеально наполнявший рот божества; дрожь его тела, когда мужчина изменял ритм и положение своей головы; его едва слышимые стоны, украшенные всхлипами. А в самом конце – уж чересчур лестный звук трескающегося края стола, сжимаемого его сильными руками. Для Моракса сейчас было важным только удовольствие якши, который нуждался в нём, хотел именно его.       – Прошу, не упоминайте других, когда мы…, – шёпот юноши настолько мягкий и нежный, что стыдливые ноты никак не находили себе места в его словах.       – Я сделал это потому, что это всё о тебе, – мужчина, будто и не превративший ласку для якши в собственную исповедь, провёл пальцами одной руки по собственным губам, убирая капельки спермы. И правда, каким же Сяо был сладким на вкус.       В ответ юноша не нашёл слов, которые смогли бы защитить его честь. А Моракс, неосознанно продолжая держать пальцы на своих губах, думал, что не рассказал ему ничего, чего тот не знал, – Сяо всего лишь не хотел слышать чужие имена от мужчины, пожиравшего его же возбуждение. Казалось, произнося эти имена, божество будто призывало их обладателей увидеть своими глазами, чем занимались генерал и его бог, оставшиеся вместе после собрания.       Однако якше точно не стоило знать, как самому божеству не нравилось звать по именам тех, кто восхищался им. Имена счастливчиков, знавших юношу лучше, чем он, оставляли после себя неприятное ощущение во рту, описываемое самим мужчиной как горечь. Словно бессмысленная ревность кружила внутри сознания Моракса, умоляя его жадничать: ему недостаточно того, что он уже получил. И какой же трепет прикоснулся к его душе, когда золотые глаза, прикованные к нему, словно кричали, что это «недостаточно» Сяо разделял с ним.       Тогда мужчина приподнял ноги якши и принялся спешно развязывать очередные ленты – теперь же на его обуви. И как только все узлы успешно были расплетены, юноша тут же соскользнул с края стола, который точно придётся менять из-за грозных трещин от его рук. Использовав чужое плечо как опору, Сяо потянулся свободной рукой к своей тяжёлой обуви, неприлично медленно стягивая один ботинок и кидая его совсем рядом с креслом Моракса – второй ждала такая же судьба. А после, вздрогнув от холода каменного пола, он стал уверенно взбираться на божество, неспешно обнажая свои длинные ноги, бросив штаны совсем рядом с обувью.       Кресло, принявшее их, недостаточно велико для двоих, но Сяо не жаловался, когда опускался всем весом на чужие ноги. Моракс, сразу же позволив своим ладоням прильнуть к его бёдрам, вдруг подумал, как жаль, что сам он не успел раздеться. Такая простая неосторожность – всего лишь медлительность мужчины, однако теперь у него было и шанса испытать тепло тела якши на своей коже, а не через ткань одежды. Всё, что ему доступно, это острые ногти юноши, которыми тот разорвёт его одежду так, как ему хотелось, обнажая лишь то, что ему нужно.       – Если тебе так не нравится, что я упоминаю других, то давай поговорим о тебе, – и звук стремительно рвавшейся одежды совсем не спрятал слова Моракса от якши.       Задумчиво сузив глаза, Сяо изучал прекрасное лицо перед собой и словно не знал, хотел ли он сейчас разговаривать о себе. Мужчина же, очарованный мягкой кожей под своими ладонями, водил по ней круги, молчаливо любуясь якшей. Его щёки были украшены румянцем, прекрасно сочетавшимся с горящим золотом его глаз. Он неосознанно хмурил брови, а морщинка между ними казалась Мораксу прелестной. И губы, всегда выглядевшие бледными и едва ли выразительными, наполнились кровью, распухнув и став, пожалуй, самой манящей частью его лица. Божество даже на мгновение поймало в своей голове мысль, что он никогда не говорил комплименты Сяо, словно считал, что в этом не было необходимости. Вот только пойманная мысль скоро была потеряна, оставив Властелина с глупой идеей.       – Ты писал, что Каменные врата спокойны как никогда, – переместив ладони с бёдер на ягодицы, мужчина едва не застонал вслух от мягкости, оказавшейся в его руках.       И как ни странно, а Сяо даже не вздрогнул: лишь увереннее ухватился за крепкие плечи Моракса и подарил тому взгляд, отражавший одно единственное слово – «быстрее». Несомненно, мужчина отдал бы многое, чтобы юноша произнёс его вслух, но даже столь выразительного взгляда ему было достаточно, чтобы приступить к своему плану.       – Ураганы, укрывающие от нас соседнюю территорию, не прекращаются уже ко…, – вот только Моракс вдруг проник пальцами внутрь якши, так и не дав тому договорить.       Возможно, юноша рассчитывал, что мужчине интересно сначала закончить разговор – не просто так же он поднял вопрос о работе генерала. Сяо пришлось вернуть своему голосу строгий тон, каким Цзиньпэн разговаривал с божеством. Однако последнему казалось, что этот диалог можно использовать как средство отвлечения: будто и не существовало другого способа украсть внимание якши именно на тот миг, когда его коснутся изнутри. И божество даже нашло в себе смелость ухмыльнуться от своего успеха.       – Эти вихри настолько мощные, что никто изнутри не способен выйти к нам, – впрочем, даже так Цзиньпэн продолжал отчитываться перед божеством. Казалось, будто идея божества и правда успешна, ведь разговоры о рабочих делах отвлекали его от неприятных ощущений, вызванных проворными пальцами Моракса внутри него.       – Тогда и мы не можем зайти внутрь, – задумчиво произнёс мужчина, поглощённый тем, как его собственные пальцы стремительно намокали от уверенных движений, как руки юноши с силой сдавливали его плечи. – Но действительно ли это не проблема?       – Вихри не просто не прекращаются: они не утихают и не набирают силы, – а речь юноши уже слышимо сбивалась, но он упорно заставлял себя говорить. – Мы продолжаем следить за ними, однако ещё не было ни одного инцидента. Но не все территории столь спокойны, поэтому стоит направить часть моих людей в те места, где не хватает рук, – и Моракс даже приоткрыл рот от удивления, как прекрасно якша собрал все нужные мысли вместе и озвучил их так, будто его собственные бёдра не начали ритмично двигаться, принуждая пальцы мужчины активнее работать.       – В итоге ты сам упомянул «других», Сяо, – не насмешка, но чистое веселье озарило лицо божества, которого якша наградил в ответ новыми царапинами на его же плечах. И это было честно, ведь пальцы мужчины ничем не хуже члена приводили сознание Сяо в беспорядок.       И как же удачно, что к моменту завершения этого внезапного диалога, ловкие пальцы покинули юношу, а сам мужчина уже молчаливо обещал заменить их своим членом. Так странно, Моракс с самого начала ни разу не задумался о себе, увлекаясь только тем, что чувствовал Сяо, как выражал своё удовольствие. И сейчас, наблюдая, как якша приподнимался, чтобы вот-вот опуститься на его член, он не был уверен, что сможет различить собственное наслаждение, когда в первую очередь ему хотелось угодить тому, кто так близко. Тому, кто уже прятал лицо в изгибе шеи божества и шипел, принимая чужое возбуждение.       Моракс видел, что юноша мирился в этот момент не столько с размером чужого члена, сколько с теснотой и жесткостью кресла, дарившего его коленям боль. И даже если мужчина предложил бы ему упереться стопами о сиденье, позволив его коленям обнять себя за талию, то Сяо отказался бы: «Мне не так больно, чтобы извращать процесс странными позами», – когда-то давно ответил якша, оставив божество в недоумении. Впрочем, проблема была глубже, чем казалось на первый взгляд.       За все столетия, хранившими редкие моменты их близких встреч, они ни разу не делали это в постели. Казалось, ни один из них не знал, что им позволено раскладывать друг друга на своих подушках – теряться в чужих простынях и одеялах. Моракс мог только представлять какого это, иметь возможность видеть якшу там, где каждая частичка отражала его собственную душу. Наверное, мужчина испытал бы трепет, если бы Сяо, выбравшись из постели божества, расхаживал босиком по его комнате, проводил пальцами по книгам, которые он любил, самодельным вазам, драгоценным камням – чистый янтарь или изумруд. А если бы юноша пригласил его к себе, то божество полагало, что никогда не захотело бы покинуть его комнату.       У них всегда были только неудобные, сковывающие условия: в их первый раз они сделали это в библиотеке. Сяо тогда хотел изучить историю страны, которая подарила ему возможность прожить достойную жизнь. Каждый день, сбегая с тренировок, он часами листал сложные книги, переполненные событиями, граничившими с вымыслом. Ему, как единственному посетителю той библиотеки, не у кого было спросить, на самом ли деле Властелин столь могуществен и силён. И кто, кроме самого Моракса, заглянувшего в библиотеку вернуть книги, ответил бы на все вопросы якши?       Они не стали примером того, как божество, рассказывая юноше о горькой или гордой правде, постепенно открывалось ему. Они не были теми, кому нужно медленно и аккуратно узнавать друг друга, чтобы однажды наполнить своё сознание чем-то схожим с влюблённостью. Эти двое были случайностью: Моракс, пытаясь найти наиболее простую, но достоверную книгу для Сяо, задел рукой ту, которой не место в военной библиотеке – произведение эротического характера. И никто из них не ожидал, что эта книга раскроется именно на страницах, украшенных уж слишком смелыми иллюстрациями. Однако случайность того момента была в том, что изображение не смутило их, но вдруг зародило интерес. Неужели и правда можно так непристойно – страстно – касаться кого-то другого?       И сколько бы ни прошло времени, а Сяо всегда знал, как получить удовольствие – как растянуть его, как наполнить наслаждением всё своё тело. В одно мгновение его движения отличались плавностью, особой ритмичностью. Моракс каждый раз пытался запомнить этот ритм, воссоздать его через музыкальные инструменты, чтобы расслышать его, но только ломал инструменты, потому что те не поддавались ему. Они не были настолько же мелодичными, каким был якша.       В другие минуты юноша опускался до бессмысленных движений. Будто пытаясь сбить наслаждение, он добивался тупых, болезненных ощущений. Его боль выражалась в редком дыхании, практически кусавшим чужую кожу, в глубоких царапинах, подаренных плечам и бёдрам божества его острыми ногтями. И всё же она не была любима якшей: как только его возбуждение опасно спадало, он возвращался к мягким движениям, должным усмирить неприятные ощущения.       К тому же, не всегда дыхание «кусало» его: когда Сяо упивался наслаждением, его дыхание становилось настолько горячим, что Моракс не редко готовился растаять. Оно оставляло следы на его коже, вызывало дрожь во всём теле мужчины – ощущение этого жара замыкалось в его мозгу, искрясь и расцветая слишком ярко. Будто недостаточно было чувства, как его собственный член объят немыслимой мягкостью и теплом якши. Его тело из раза в раз молило, чтобы юноша продолжал играться с ним, насаживаясь на него, принимая его и задавая ритм. Только с ним божество узнавало, что значит поклоняться кому-то.       Однако было и то, что оставалось для Моракса недоступным. Даже теряясь в золотом омуте глаз якши, он отмечал про себя, что тот никогда не касался его тела. Эта проблема существовала не сама по себе – Сяо был тем, кто останавливал себя каждый раз, когда его взгляд танцевал у широкой груди божества. Казалось, задень он рукой случайно его мягкую кожу, то больше не смог бы контролировать себя. Он бы точно наполнил свои ладони его грудью, прикоснулся бы ртом к ней и украсил яркими следами укусов. И пока юноша мог кусать только свои губы, подтверждая контроль над собой, когда мужчина едва держался сам, чтобы не переместить его цепкие руки со своих плеч на грудь.       Иногда можно было увидеть, как Сяо желал объятий. Наверное, позволь он себе это сделать, то в порыве чувств расцарапал бы кожу мужчины так грубо, что его кисти и запястья остались бы украшены золотой кровью. Как бы неудобно ему ни было, он намеренно держал руки на чужих плечах, даже не замечая, с каким отчаянием смотрел на него в такие моменты Моракс. И только в редкие секунды, когда сил контролировать себя не оставалось, юноша поддавался искушению и обнимал божество за шею.       И самой главной проблемой для него было лицо Моракса. Мужчина, вероятно, никогда не смог бы осознать всю глубину желания юноши заботливо убрать волосы с его лба, прикоснуться к его высоким скулам, обвести контур бровей и даже легонько надавить пальцами на морщинку между ними. Но среди этих желаний божество различало то, которое изводило Сяо больше других: он мечтал взять прекрасное лицо в свои руки и притянуть к себе; поцеловать его мягкие губы так, будто от этого зависела его собственная жизнь.       Мужчина не раз думал, почему же он сам не решался дать ему то, чего тот так просил. Его ведь совсем не волновало, что укусы, оставленные зубами якши, останутся с ним на недели – ему бы это даже понравилось. Так легко соврать лекарям, что его ранили в бою, а не во время секса. И только поцеловать юношу оставалось задачей без решения: сам Моракс давно перестал выносить тяжесть невозможности прильнуть к его губам, ведь он не сможет оправдаться, если эмоции, вложенные в это действие, не совпадут с тем, чего желал Сяо. Они – персональная проблема друг друга.       Однако ни один из них не хотел сейчас ничего, кроме наслаждения. Так ли важно Мораксу, член которого глубоко погружён в якшу, знать причину, запрещающую тому прикасаться к нему? Он сам стонал так громко, когда юноша менял угол проникновения, но они вместе не знали, как ощущались объятия каждого из них – это должно быть важно? Оба искусали собственные губи практически до крови и выглядели глупо, заставляя себя не целоваться – и пускай. Это всё так неважно, когда сознание божества искажалось удовольствием. Им достаточно того, что Сяо обнимал мужчину за шею, стремясь прикоснуться своим членом к его животу, чтобы украсть для себя ещё несколько приятных мгновений.       И юноша никогда не позволял ему кончить внутрь. Даже сейчас он, идеально понимая чужое тело, за едва различимое мгновение успел подняться ровно настолько, чтобы член выскользнул из него. А момент, ставший для них последним, всего лишь миг, когда их члены соприкоснулись – когда робкая секунда трения лишила их возможности думать. И как же громко и остро пронизывало наслаждение мужчину, кружилось в его голове, оседало на кончиках пальцев, пока якша зажимал его своими бёдрами, оставляя на его коже свежие синяки. Наверное, даже хорошо, что удовольствие не заканчивалось внутри Сяо, потому что казалось, будто случись так однажды, они бы оба стали зависимы от этого ощущения.       А ещё Моракс не просто предлагал, но требовал, чтобы якша восстанавливался рядом с ним. Ему было важно знать, что юноша полностью пришёл в сознание, что его тело в порядке – что он не чувствовал себя неправильно после секса. В такие минуты мужчина убирал прилипшие к его лбу пряди, помогал ему поудобнее расположиться на своём теле, а после массировал его поясницу и бёдра. Когда-то такая забота отпугивала Сяо, заставляла его хмуриться и сбегать, потому что она всего лишь не была частью его ожиданий.       Впрочем, он до сих пор принимал её с трудом. Сопротивление настолько сильное и глубокое, что ему требовалось время для осознания заботы, направленной на него, принятия её и наконец позволения своему телу растянуться так, как оно того требовало. Однако даже изнурённо припадая головой к груди мужчины, он отворачивал от него лицо, притворялся, что не слышал звук биения его сердца. Пожалуй, только в таком состоянии Сяо не боялся прикасаться к груди Моракса, потому что ни сил, ни желания вожделеть у него не было.       – Ты можешь остаться сегодня со мной, – мольба в голосе божества чистая и настоящая – мужчина даже не пытался скрыть её.       И якша, выпрямляясь, позволил их взглядам встретиться. Золотые глаза больше не украшены огнём, а только скромным сиянием. Лицо его оказалось покинуто румянцем, а губы, которые будто только что были алыми, стремительно бледнели, делая следы укусов выразительнее. А Моракс только и мог беспамятно любоваться красотой юноши.       – Мне нужно вернуться, – но Сяо, будто не услышав чужую мольбу, уже аккуратно приподнимался, хмурясь от того, как затекли его ноги в коленях. – Мои солдаты ждут от меня распоряжений. Божеству не нравилось слово «вернуться». Оно звучало так, будто он был тем, к кому приходят, только чтобы в итоге оставить одного. И для Сяо, наверное, он был именно таким – Моракс ничего не мог сделать для того, чтобы перестать быть для него тем, кого обязательно нужно покинуть.       А юноша, размяв ноги, уже поднимал с пола свои штаны, отряхивая их и тут же надевая – быстро и уверенно, совсем не так, как он снимал их. Ленты под его руками податливые, такие ласковые, когда тонкие пальцы Сяо завязывали их в крепкие узлы.       И вдруг сознание Моракса уткнулись в мысль, которая будто осталась не до конца обдуманной. Она была о той «идеальной» жертвенности якши, казавшейся иногда намного больше него самого. Мужчина крутил эту мысль в своей голове, словно искал в ней что-то новое. Вот только какая новизна могла быть, когда суть жертвы Сяо в том, что он и его чувства и желания стояли ниже всех остальных. Он отдавал всё, что у него было, но никогда не просил ничего для себя. Правда, действительно ли никогда?       Их первая близость между книжных стеллажей, их второй раз на тренировочном поле в ночи, третий – купальни, где якша восстанавливался после тяжёлой битвы, а Моракс, не зная этого, стал его случайной компанией. Между этими моментами и всеми последующими существовала незримая связь: Сяо был тем, кто просил мужчину хотя бы бросить взгляд на его желания. Ему словно было важно, чтобы хоть кто-то видел в нём живое существо, способное чувствовать, мечтать, хотеть и даже требовать. И добродушный бог, действительно увидев это, приласкал его. Вот только юноша испугался, что сломается, если позволит самой своей душе насладиться вниманием божества.       Моракс так ясно понимал, что якша не хотел знать, что чувствуют возлюбленные, когда их избранник погибал на поле боя – ах, война, которую до этого момента он не решался вплести между ним и жертвенностью Сяо. Война, так любившая петь посмертные колыбельные. Конечно, божество настолько величественно, что концепция его смерти едва ли вообще существовала. Вот только мысли мужчины споткнулись именно об это слово – «существовала» – его смерть и правда возможна. А ещё возможна смерть юноши.       Если якша разрешит себе принять всю «любовь» мужчины, то больше никогда не откажется от неё. Поэтому для него пережить своего избранника также невыносимо, как оказаться на месте погибающего возлюбленного и узнать те самые последние мысли, которые кружатся в сознании, засыпающем под колыбельные песни смерти. Сяо умолял Моракса о ласке, но жертвовал ей же, чтобы выжить в условиях войны.       – Знаешь, а ведь однажды война закончится, и тебе больше не нужно будет делать это. Что тогда? – а божество совсем упустило из виду то, что юноша уже завязывал последние узлы на своей обуви.       – Тогда я бы нашёл другое место, куда можно вернуться, – так странно, ведь Моракс спрашивал его о солдатах, которым однажды больше не нужно будет «отдавать распоряжения».       Наконец закончив с обувью, Сяо ещё раз проверил узлы на талии. Они были идеальны, как сказал бы мужчина, хороший знакомый с техникой юноши. Однако ему вдруг показалось, что столь нелепым образом якша тянул время, пытаясь украсть для себя хотя бы несколько секунд рядом с Мораксом. Как же сильно последний хотел верить, что ему это не показалось.       – И напоследок, – выпрямившись, божество безразлично потянулось рукой в пустоту, достав оттуда кончик золотой нити, из которой соткана его ныне рваная одежда. – Тебе больше не надо играть передо мной. И только попробуй спросить, что мне не понравилось то, что было сегодня. Тебе это никогда не нравилось, поэтому больше не надо.       Для Моракса отказаться от этого даже не жертва – он ничего не потеряет. А следовать за чужими желаниям для Сяо означало переступать через себя, жертвовать ещё одной частичкой себя. И божество, желавшее изменить ситуацию, в которой оказался их мир, впервые за тысячи лет дополнило свою мечту. Мужчина захотел стать для якши тем, к кому он стал бы возвращаться, а не покидать – тогда у юноши не было бы причин запрещать себе что-либо, отказываться от того, что требовала его душа.       И божество впервые благодарно, что Сяо не человек. Его жизнь не ограничивалась сотней лет, а значит, у Моракса было всё его, якши, время, чтобы хоть что-то изменить. И даже если ровно в это мгновение мужчина мог только виртуозно зашить свою одежду, однажды он также просто зашьёт для юноши мир, чтобы больше никто не смел требовать от него проклятой жертвенности.