Я соскучился

— Где он? Охранник мнётся с ноги на ногу, необремененное интеллектом лицо искривляет жалкая виноватая мина. — ГДЕ? — рявкнул так, что голос перекрыл громкость музыки, вибрацию басов дорогущих, самых пиздатых колонок, обошедшихся в целое состояние. Митя, Витя или как там его, ведёт меня в служебные помещения молча, больше не решаясь заговорить. Ссыт, что уволю, если скажет что-то не то и не так. Зря ссыт. Парни просто выполняли свою работу: сегодня в клубе качает модный диджей, самый фреш, народу дохуя и больше, максимально допустимое количество заполнения. В такие ночи, как эта, не особенно расслабишься, нужно быть предельно собранным на тот случай, что и произошёл пару часов назад. Сука, блять. Выбрал же вечер, специально ведь подгадал, тварь. Билеты до сих пор мнутся в заднем кармане джинс, пока поднимаюсь по лестнице к комнате отдыха сотрудников. Рейс проёбан, можно забыть про пальмы и белый песок. Мелкий уёбок наверняка именно этого и добивался. Ненавижу. Ненавижу и хочу до тремора в каждой мышце. Сидит, нога на ногу, прижимает к разбитой губе салфетку со льдом. На спинке распухшего носа пластырь, костяшки пальцев стёсаны, чулки изодраны, на столе рядом валяется парик кислотно-розовых волос. У него свои длиной до лопаток, густые, чёрные, гладкие как шёлк, когда наматываешь на кулак. Но без маскировки его узнали бы и не пустили в клуб, пошёл бы по пизде хитрожопый план. Да, план сработал. Я здесь. Вернулся. Сорвался. Из-за него сорвался. Мог ведь послать к хуям, вообще не ответить на звонок администратора Вики и позволить разбираться охране и ментам. Только Вика сказала: — Шеф, это Кирилл. Не знаю, как его пропустили, наверное, новенький, Витя, не узнал. Вы же знаете, как Кирилл умеет… ну… Шеф, что делать? — Ничего, я сам приеду. С полицией уладишь? Супер. Мог послать к хуям. Свалить туда, где жарко и океан. Где нет его. Но я здесь. Ты победил, красивая маленькая дрянь. Кирилл сидит чуть согнувшись. Так, что появились складочки кожи на голом, обычно плоском животе. Их так и хочется потрогать. Так же сильно, как и придушить его. Тонкая хрупкая шея хрустнет легко, как у цыплёнка. Но если коснусь её — потеряю остатки контроля. Он это знает. Знает, какую власть имеет надо мной. Избитый и потрёпанный, засохшая кровь на топе, едва прикрывающем соски, и короткой, до неприличия, юбке. И, несмотря на это, смотрит с вызовом, с дерзостью победителя. С едкой, хитрой ухмылкой уголка губ. — Два месяца. Два, блять, месяца! Ты сам ушёл, сказал, что тесно в золотой клетке, что мой контроль и ревность тебя душат. Что хочешь свободы и воздуха. Я отпустил, так? Кирилл молча отводит взгляд. Тоже очевидная провокация, но я ведусь. Подскакиваю в два шага, сжимаю ладонь на горле, стукнув башкой о стену. — ТОГДА КАКОГО ХУЯ? Нагулялся? Надышался этим воздухом ебучим? Решил вернуться. Опять. Сколько раз уже это было, со счета сбился. Этот раз должен был стать последним. Хватит с меня. Оборвано всё: блок в соцсетях, запрет на приближение, на вход в клуб. Но эта сука снова здесь, выкручивает нервы в жгуты одним своим взглядом снизу-вверх. И голосом с порочно-томной хрипотцой: — Я соскучился. Блять. Сглатываю вязкий ком, расслабляю хватку на шее. Он трётся о ладонь лицом с нежностью кошака и с такой же обманчивой преданностью. Он никогда не будет моим целиком. Он всегда будет гулять сам по себе, а смотреть на меня так, словно я — его бог. Он соткан из противоречий. Ходячая причина если не смерти моей, то безумия точно. Целует пальцы, сплетающиеся ветки вен на запястье. Жмурюсь, но руку не отдёргиваю. Как же хочется врезать себе сейчас. В мыслях собственные крики: «Беги, дурак! Беги, пока можешь! Он обманет снова, а ты опять будешь по кровавым кускам себя собирать и сшивать заново ржавыми иглами. Где твоя хвалёная гордость? Где? Разуму не веришь, сердцу своему, тысячу раз им же разбитому, поверь! Больно же? Больно! Чувствуешь?» Чувствую. Больно. Очень. Но без него пусто. Огромная дырка посреди моей грязной греховной души и сквозняки сквозь неё пробирающие, холодные. А с ним — злоба, ярость, разъедающая кислотой ревность и лишь одно желание — приковать к себе, ни на шаг не отпускать. Эти чаши весов так часто друг друга перевешивают, что уже больше похожи на дьявольские качели. Где этот блядский баланс? Как его поймать? Как удержать? Берёт большой палец в рот. Мокро, жарко. Язык скользкий, всё так же знакомо ласкает фалангу. А зубы будто стали острее, когда прикусывает. Смотри, мол. Смотри на меня. Зараза, не умею я на тебя смотреть и держать себя в руках. Не умею. Хватаю за волосы, тяну вверх, заставляя встать. Каблуки туфель добавили роста, но всё равно ниже меня на пол-головы. Во взгляде желание и согласие на всё, полный доступ к жестокой каре, что его ждёт. Он знал это, когда припёрся сюда, и готов. Ну держись, сука, моя месть будет особенно жестокой. Ты это заслужил. Стон тихий, но сладкий. От пощёчины Кирилл чуть не падает, шатаясь. Я бы врезал ему кулаком в живот, под рёбра, чтобы согнулся пополам и подавился воздухом, и больше того, хочу это сделать, но ему и так уже сегодня досталось. Сначала получил от тех, на кого нарвался, потом мои пацаны ему отсыпали пиздюлей, пока не поняли, кто он. Руки бы им бензопилой отрезать. Но он сам это начал. Цена, чтобы оказаться сейчас здесь. — А если бы я не приехал? Если бы я не вернулся, то что? — Но ты же вернулся. Тоже верно, к чему эти тупые вопросы. Время вспять не повернёшь. Кирилл заправляет волосы за уши. На миг залипаю на унизанные серебряными кольцами тонкие пальцы. Улыбается, тварь. — Поцелуешь меня? — Завали рот. — Кисуль… — Ты больше не имеешь права так меня называть. Отбрасываю протянутые руки и толкаю в сторону стола. Разворачиваю спиной, как куклу. Идеальная дуга поясницы над столешницей, ямочки на крестце выше пояса юбки. Задираю её вверх. Обычно кружево так тяжело рвётся, но не сегодня. Сетка с вышитыми цветами и бабочками превращается в клочья с громким треском испорченных трусов. Развожу упругие, гладкие булки в стороны. В полумраке каморки дырка влажно поблескивает масляными бликами на складках. Пальцы входят плавно, сразу глубоко. Растянут и смазан. Откидывает назад голову, привыкая к наполненности. Скучал, сучонок. Надеялся на встречу. Ждал меня. — Трахался? Шлепок по жопе жжёт ладонь. — Мм… — Сколько их было? — Нисколько. Взгляд из-за плеча одновременно сучий и обиженный. Я верю ядовито выдавленному слову, верю бесконечно ненавистному взгляду бесконечно любимых глаз. Сразу пойму, если соврёт. И сейчас он не врёт. Змейка ширинки джинс издаёт звонкий «вжик», Кирилл предвкушающе закусывает губу и удобнее укладывается на столешницу, оттопыривает зад выше. Трётся жопой о член, умоляя засадить. Сплёвываю на головку, размазываю слюну по стволу. — Давай сам. Покажи, как соскучился. Кирилл обиженно хнычет, но вытягивает руки вдоль тела, растягивает пальцами ягодицы в стороны. Ногти выкрашены в чёрный. Впиваются в белую кожу, оставляя розовые следы. Дырка раскрывается шире блестящим от смазки алым кольцом. Ищет головку как голодный рот. Находит. — Ну? Давай, блять. Он подаётся назад, медленно надеваясь на член полностью. Яйца щекочет ткань порванного белья. Сдержать стон наслаждения — непосильная задача. Вою в голос. С ним в унисон. Какой же он, блять, всё-таки чистый, неразбавленный кайф. Сука, как же я скучал. Кирилл с трудом выпрямляется сначала на локтях, потом на вытянутых руках. Наивно тянется губами к губам. И снова падает на вовремя подставленные локти. Толчок выходит резким, кожа смачно шлёпнула о кожу. — Не заслужил ещё. Вбиваюсь размашисто, на всю длину. Не жалею, не нежничаю. Беру его грубо, беспощадно втрахиваю в стол. Кирилл извивается и стонет, то и дело оборачивается, ища мой дикий пьяный взгляд, словно спрашивая: «Тебе нравится? Тебе кайф? Я хорошо стараюсь?». О-о-ода-а-а, детка, ты в этом деле хорош. Лучше всех моих шлюх. Так самозабвенно подмахиваешь, так сжимаешь стенками, так стонешь, что можно сорваться в любой момент и обкончать твою ненасытную тугую дырку. Упиваясь остротой ощущений, не сразу понимаю почему вдруг в распахнутых глазах притаился испуг. Кирилл больше не стонет, лишь шумно выдыхает ртом и пялится в сторону двери. А, вот почему музыка вдруг стала громче. Не останавливаясь, поворачиваю голову. В проёме застыл тот самый охранник-новичок, охуевше шлёпает тупыми бычьими зенками. За ним стоит кто-то ещё. — Брысь! Съебали, нахуй! Хрупкая фигура отталкивает застывшего детину. Встречаюсь взглядом с растерянной, бледной Викой, прежде чем она успевает захлопнуть дверь. Сразу становится тише, музыка снова мутирует в монотонный шум, лишь басы вибрируют по стенам. Кирилл смотрит из-за плеча с ненавистью, вжимает ладонь в мою ягодицу, чтобы остановился. Отшвыриваю его руку и продолжаю долбить сзади резкими, глубокими толчками. — Ты с ней спал? — С ней — нет. Отворачивается. Готов поклясться, что лицо перекошено от обиды и ненависти, что разбитые припухшие губёшки дрожат. Но ему хватает ума понять — он не в том положении, чтобы предъявлять мне что-то. Сам виноват. И то, что сейчас мы ебёмся в подсобке охраны клуба, вовсе не значит, что мы снова вместе. Как раньше больше не будет. Всхлип заставляет застыть на месте, остановиться. — Господи, ну серьёзно? — это даже разочаровывает. — Вздумал реветь? — Нет! — зло рявкает в ответ и трёт кулаком лицо. Оборачивается с вернувшейся едкой усмешкой. — Мы трахаемся или как? Да. Трахаемся. Его слезливость сходит на нет спустя минуту, сменяется откровенно блядскими стонами. Он направляет мою руку, кладёт на член под юбкой. Моя сука течёт и готов кончить. Гнётся в пояснице, как лоза. Тянется целовать, вспоминает про запрет и досадливо кусает разбитые губы. Его мучения задевают во мне странное, жестокое, необузданное. Мне садистски нравится видеть его раскаяние, признание собственной вины. Нравится его отчаянное желание кончить, крича в поцелуй, и горечь осознания, что этого не будет. Не сейчас. Ни сегодня, ни завтра, ни через неделю. Моя обида, злость на него, горяча и огромна, как бездна, полная раскалённой лавы. Схватив за бедро, заставляю положить согнутую в колене ногу на стол. Подранные чулки в огромную чёрную сетку — безвкусица и уродство. Настоящий он такое убожество на себя ни за что не наденет. Каблук шатается на полу, держу почти на весу и засаживаю глубже, влажно шлёпая бёдрами о покрасневшую задницу, кусаю плечо. Новый угол проникновения ощущается слаще, острее. Кирилл срывается первым, выплёскивается в мой кулак с жалостливым, визгливым стоном. Я следом. Дрожа, заваливаюсь на него сверху, прижимая животом к столу. Судороги скручивают внутри, всё живое во мне замирает на ослепительно долгий миг. Божественный кайф. Потрясающий он. Отстранюсь. Отступаю на два шага назад. Мажу взглядом по распластанному на столе стройному телу, вздымающейся от тяжелого дыхания спине, белёсой струйке, тянущейся по ноге вниз. Кирилл хочет обернуться, но пока не осмеливается. Встаёт на обе ноги и смешно дёргает коленями, заставляя клочки белья упасть к щиколоткам. Переступает через них и подцепляет носком туфли, чтобы через секунду подбросить вверх и поймать. Красиво. Эффектно. Стирает следы спермы с себя и со стола и только теперь поворачивается, расправляя юбку свободной рукой. Глядит в глаза так же решительно и дерзко, как в наш самый первый раз. Этот его взгляд. «Ты теперь мой и не сумеешь это изменить. Тебе не выбраться из вязкой паутины. Ты принадлежишь только мне». Сердце снова пронзает боль. Пронзительно, туго стискивает путами отчаяния. Сколько страданий доставил мне этот бесконечно красивый ублюдок. Если он снова уйдёт, если снова… Нет, этот раз точно последний. Потому что больше я столько боли не выдержу. Вскроюсь. Точно вскроюсь, если ещё раз его потеряю. Теперь всё будет иначе. Получит столько свободы, сколько захочет взять. Захлебнётся ею. Разворачиваюсь, уходя. Кирилл семенит следом, цокая каблуками. Нагоняет, вкладывает холодные пальцы в ладонь и бодро топает шаг в шаг. Раньше я бы сам схватил его и потянул за собой с силой, но не теперь. Теперь только ему решать, идти ли за мной. Вниз по лестнице, мимо пьяной танцующей толпы, на улицу через служебный вход. Десять шагов по парковке к машине. Затылок прожигает чужой укоризненный взгляд. Но когда оборачиваюсь, Вика уже тушит недокуренную тонкую сигарету об урну и, опустив голову, ныряет туда, откуда только что вышли мы. Мы. Просто смешно. Кирилл вырывает из мыслей, нетерпеливо дёргая руку, хмурит свои идеальные брови. — Холодно, вообще-то. Но в машине, на заднем сидении, сразу раздевается полностью. Даже чулки стягивает. Остаются только кольца, браслеты и цепочка на шее. Напялил все мои подарки разом. Замечаю это только сейчас. Ещё одна уловка, ещё одна манипуляция. В этом весь Кирилл. Теперь он не ждёт и всё делает сам. Сам тянется к ширинке, сам тянет вверх край свитера. Сам седлает меня, насаживается, впиваясь ногтями в плечи. — Мне нужен список всех, с кем ты спал. — Зачем? — Убью. — Ха-ха. Кирилл иронии в закатанном взгляде видеть не желает и как заводной подпрыгивает на члене, наращивая темп. Задыхаться начинает минут через десять и стонет, когда не сдерживаюсь и провожу по соску кончиком языка. Плавится. Приходится перехватить инициативу, сжать упругие булки и насаживать на себя, вбиваясь снизу. Его гладкие стройные ноги обнимают бёдра, он льнёт животом к животу, трётся членом между плитками пресса. Стонет, как в порнухе, и прижимает мою голову к груди, ероша пальцами волосы. Хорошо вот так. Так — только с ним. С другими не получается, как ни старался. А я очень старался. Не те запахи, не те голоса, не те взгляды. Будь эти другие, хоть в тысячу раз красивее, умнее, интереснее. Не то… Всё не то. Очередная вспышка осознания накатывает волной презрения к себе, злит. Прикусываю кожу на ключице сильнее. Кирилл не сдерживает вскрик, а после хватает за подбородок и поворачивает лицо к себе. Запечатать наглый поцелуй не успевает. Уже спиной на коже сидения, с задранными за уши ногами. Долбиться в него в остервенелом, бешеном темпе, драть, как суку — это всё что мне сейчас нужно. Разрядка в клубе лишь притупила желание, но не свела на нет. А теперь, когда он подо мной, кусает губы и смотрит вверх, умоляя, в самую душу, сдержаться удушливо тяжело. Но никаких тебе поцелуев, гадёныш, как бы не утягивали в бездну чёрные дырки зрачков. Наслаждайся моим елдаком в растраханной дырке и скули. Скули громче. Кирилл кончает. На напряженном животе разливается лужица спермы. Бьётся башкой о дверцу, но крепко держит ноги под сгибом колена, стискивает член внутри. Под его спиной противно чавкает мокрая от пота кожа сиденья, воздух в салоне душный и вязкий, под зажмуренными веками танцуют мутные кислотные блики, собираюсь в одну огромную, ослепляющую вспышку. Оргазм коротнул током. Напряжение выплеснулось на гладкие бёдра, поджавшиеся выбритые яйца Кирилла, стекало по шовчику между мошонкой и растянутым влажным очком. Загнанное дыхание всё никак не выравнивалось, а он уже сидел рядом, упирая босые ступни в спинку водительского кресла. — Кисуль… — Заткнись. Обиженно поджав губы, он отвернулся. Молчал, когда я натягивал свитер, перебирался меж сидений вперёд, заводил машину, плавно выруливал с парковки и ускорялся на мигающий зелёный по дороге домой. В зеркало заднего вида я старался не смотреть. Небо под сереющими клоками облаков красилось в мутно-розовый. Из машины он вышел тоже молча, накинув поверх наготы мою куртку, едва прикрывающую покрытые мурашками полужопия. В подземном паркинге было морозно. В лифте к молчанию добавился красноречивый вздох, усталый взгляд и цокот каблуков, когда переминался с ноги на ногу. Сбросив туфли у порога и швырнув на пол куртку, Кирилл вальяжно протопал в ванную возле спальни. Я застал его там, роющимся в ящиках. — А где… Ты что, всё выкинул? В глазах и голосе искреннее непонимание. Это сбивало с толку, делало ещё больнее. Неужели он правда думал, что это очередная игра? Что я буду как обычно ждать его, как Хатико? Ждать, пока нагуляется и вернётся, встречу с распростёртыми объятьями и забуду обо всём, что было, вернув в свою жизнь на почётное первое место. Пиздец. В голове не укладывается. Его удивление, негодование, от выброшенных к херам бьюти-банок, похоже на жестокую издёвку. Кирилл видит это, читает по моему лицу. Виновато задвигает ящик обратно и моет руки и лицо жидким мылом. Тушь размазывается по щекам чёрными подтёками. Пластырь с носа отклеивается, больше не пряча подпёкшуюся кровавую ссадину. Он шипит, когда мыльная пена попадает на рану. — Стой, я аптечку достану. — Не надо. — Ой, да заткнись. — Слышь. Это уже третий раз. Ещё раз скажешь мне заткнуться, и я… — Что? Уйдёшь? Кирилл багровеет лицом от злости, раздувает ноздри, но взгляд поднять не смеет. Снимает кольца, браслеты, складывает их кучкой у раковины и уходит за стеклянную перегородку душа. А я — на кухню. На душе паршиво и неопределённо, страшно хочется выпить. Сейчас как раз сгодится подаренный коллективом на день рождения ром. Перед глазами сразу Викино лицо. Наверняка сотню раз пожалела, что позвонила мне в аэропорт. О чем думала? Что в этот раз мне хватит твёрдости яиц не вернуться? Я тоже думал, что хватит. Отдаленный плеск воды на фоне в опустевшей, ледяной от одиночества квартире, и жгучая сладость на языке от глотка прямо из горлышка бутылки. Он снова здесь и одно его присутствие обнимает плечи невидимым тёплым пледом. Заливаю горькую усмешку новым жадным глотком. Нет, так не пойдёт, надо поискать бокал… Вернувшись в спальню, застал Кирилла уже на кровати, уткнувшегося в телефон и трогающего подушечкой пальца ранку на губе. Белая махра халата не прятала вытянутые на постели скрещенные ноги, влажные волосы копной падали на плечо и пахли моим шампунем. На носу уже новый бежевый пластырь. Спать легли рядом, но молча, как погрязшие в бытовых ссорах старые супруги. Идиотское сравнение. Утро, заставшее в полдень, разбудило звонком домофона. Кирилл подскочил первым, сонно потягиваясь и зевая. — Это доставка, спи. К вечеру холодильник был забит готовой едой и продуктами, у двери в прихожей стоял набитый ядрёно-желтыми коробками мусорный пакет. Новые бьюти-банки выстроились стройными рядами на полках в ванной. Кирилл не терял времени, непреклонно заполняя пространство собой заново. Спустя месяц, в срок, когда я должен был вернуться из сорвавшегося отпуска, мы с Викой сидели за дальним столом, укромно спрятанным от посторонних глаз посетителей, — днём клуб работал как ресторан, — и перебирали бумаги с отчетами и счетами. В документах полный порядок, всё-таки мне с ней однажды очень повезло. Красивая баба, в свои тридцать четыре выглядит максимум на двадцать пять. При этом умная, шарящая, хладнокровная, верная, как собака. Её не раз переманивали в более щедрые на зарплату места, хотя и я её деньгами не обижал. Вика сидела прямо, нога на ногу, слегка касаясь рукой моей. Я сместил локоть, когда обратил на это внимание. Она вздохнула тихо, с едва заметной тоской. Ткнула ручкой в очередной столбец цифр. Но не успела заговорить, как с другой стороны полукруглого дивана плюхнулся Кирилл. — А я думал, мы пообедаем. Вы долго ещё? Стянутые в гладкий конский хвост волосы, объёмный черный пиджак на хрупких плечах, безразмерные джинсы и гигантские брендовые кроссовки. По размеру ему была только тонкая майка, облепившая торс, как вторая кожа. Но что я понимаю в моде? Я хочу его любого, что бы на нём не было надето: шёлковое платье в пол или этот тотал-оверсайз. — Может, кальян закажем? — Нет. — Я тихонечко посижу, покурю. — Нет. — Скуууушнооооо. Кирилл прижался к боку и уткнулся носом в плечо, косясь на Вику с презрением и затаившейся ненавистью. Она замечала, но профессионально игнорировала эти его взгляды. Пришлось смириться с постоянным присутствием Кирилла в клубе и, вообще, рядом со мной. Раньше он за этим замечен не был, но теперь ходил за мной как приклеенный. Почти всегда был рядом. Что я только ни делал тогда, чтобы быть с ним дольше, чаще. А вся соль заключалась в том, что делать ничего и не нужно. Стоило дать ему такую желанную свободу, как он осознал, что не так уж она ему и нужна. Сам стремился проводить время вместе, осознав наконец, что может, и правда, потерять меня навсегда. Или хрен его знает, что он там себе осознал. Был рядом и хорошо. Нет — всегда сам сообщал, где он. Раньше я мог об этом только мечтать. Молил о нормальных, стабильных отношениях без этой детсадовской херни в угадайку и прятки. А сейчас кайфовал даже от подобия этой нормы, от краткосрочного спокойствия. Кирилл старался. А может просто, наконец, повзрослел. Но тешиться надеждой на это было чревато очередным разочарованием. Поэтому я запретил себе ждать от него чего-то и просто… жил. — В этом месяце, что ли, больше затрат на алкоголь. А где прошлый отчёт? — Ой, он в кабинете остался, я сейчас принесу. Вика шустро вскочила с места и унеслась, Кирилл провожал её долгим хищным взглядом. — Я в туалет. — Ага. Я зарылся в бумаги и лишь через пару минут понял, что пошёл он в сторону кабинета администратора. Ближайшие уборные, те, что для посетителей, в противоположной стороне. Блять, ну ещё этих проблем не хватало, хорошо же всё было. Бумаги подождут. Любопытство и предвкушение пиздеца подстёгивали пойти следом. Дверь в кабинет была приоткрыта, я услышал обрывок фразы, от которой сердце зашлось быстрее. — …заслуживает большего, чем такое жалкое ничтожество, как ты. Ты хоть день в своей жизни проработал? Хоть что-то сделал не ради себя? Вырос на папиных бабках, сахарный мальчик, теперь к нему присосался, пиявка… — Я не ради денег с ним, дура. — Да плевать! Смотреть тошно, как он тебя любит, на руках носит, а ты ноги об него вытираешь. Ты! Жадная, ленивая инфузория. Ты и взгляда его не достоин, Кирилл! Не могу припомнить, когда голос Вики был настолько полон эмоций и разъедающей горечи. Она говорила то, что никогда не осмелилась бы высказать вслух. Могла смотреть, кричать взглядом. Но всегда молчала. А с ним наедине смолчать не смогла. Видимо, не во мне одном скопилось так много боли. — Почему? Что тебе от него нужно? Нахер ты вернулся опять? Хочешь добить его полностью? Окончательно? — Не хочу. — Тогда зачем, блять? Зачем? — Ты и сама понимаешь, Вика. Любишь его, да? Любишь. Самоотверженно, мучительно, сильно. Поэтому терпишь всё это дерьмо. Да, я хуёвый, пиздец. Я говно. Ты права. Но я его тоже люблю. И он меня любит. Меня. Не тебя. И не кого-либо ещё. Только меня. Кирилл упивался этой горькой правдой, наслаждался ею, хотя голос его едва уловимо дрожал. Он садистски вонзал в Вику кинжалы-слова, тыкая её носом в наши взаимные, пусть и больные чувства. В то, что как бы она не старалась, как бы ни была хороша, я всё равно выберу его, а она останется со своей безответной любовью. Ненужная, брошенная, не моя. Вика молчала долго. Осознавая и впитывая Кириллов яд. А после прошипела змеёй, едва различимо: — Когда ты снова бросишь его, уже некому будет тебя любить. Ты понимаешь это? — Больше не брошу. Вика презрительно прыснула. Зашуршала бумагами. Я развернулся, чтобы уйти, но замер, когда донеслось: — Я тебя насквозь вижу. И поверь, когда ты снова психанёшь и порвёшь с ним, я сделаю всё, что смогу, чтобы этот разрыв стал окончательным. — Ага. Только ждать придётся очень долго. Я едва успел отскочить в конец коридора, сделав вид, что всё это время ожидал Кирилла там. Он решительно прошагал мне навстречу, тут же обвил руками талию и крепко стиснул объятиями, прижавшись щекой к груди. — Вы ещё долго? Хочу отсосать тебе прямо сейчас. — Пошли. Он не сказал об их с Викой ссоре, сделал вид, будто ничего не было. Вика продолжила работать как раньше. Изменилось лишь одно — Кирилл теперь смотрел на неё иначе. Ненависть сменилась жалостью. И ей это вынести было в разы тяжелее. Я ждал, что Кирилл попросит, даже потребует её уволить, но он не стал. Найти нового толкового админа было бы тяжело, но не невыполнимо. Найти же замену Кириллу я бы всё равно не смог и остался бы со своим одиночеством навсегда, до конца своих бессмысленных жалких дней. Вика ушла сама, спустя два года, написала заявление в тот же день, когда мы с Кириллом вернулись из Аргентины с одинаковыми браслетами на запястьях. Ещё через два мы случайно встретились в одном из люксовых ресторанов. Вика с мужем отмечали годовщину, просторное платье-рубашка не скрывало округлившийся живот. Она выглядела счастливой, хоть и боль во взгляде на меня и Кирилла никуда не делась, на миг промелькнула в глазах. В тот день нам тоже было, что отметить. Кирилл учился на режиссёра, наконец поняв, чему хочет посвятить жизнь. И его первый короткий метр судьи конкурса встретили благосклонно, хоть и не отдали первое место. В тот вечер он нажрался и рыдал в номере отеля, выплёскивая нервы, смешно размахивая руками. Говорил, что если бы не взял псевдоним, то ему бы присудили первое. А я отвечал, что в этом случае его второе место гораздо более ценно. И что для меня он будет на первом несмотря ни на что. Только тогда он успокоился, капризно надув распухшие от слёз губы, и с нежностью проведя по браслету на запястье. — Честно? — Конечно, глупый. Иди ко мне. — Не называй меня глупым, — подползая по кровати, обиженно буркнул под нос. — Не давай мне повода. Он укутался в мои руки, подтянул ногой одеяло повыше и зарылся носом в шею. Родной мой, такой же неукротимый, но уже давно добровольно мне покорившийся. — Я говорил, что люблю тебя? — Сегодня нет. — Вот, говорю. Он задел зубами мочку уха, втянул в рот, влажно посасывая. Выпустил и прошептал: — Лучше покажи как. Да хоть всю оставшуюся жизнь буду показывать, малыш. Она вся тебе. Даже если тебя снова перемкнёт и ты жестоко решишь уйти. Но ты ведь больше не уйдёшь, правда?