Славения

Житие тогда иное складывалось, тяжелое. Не гоже было любовь эдакую водить. Зазорно было с мужем якшаться. Брыдлых языков немерено в том царстве водилось, слухами недобрыми земля полнилась. Несладко было Инхонраву в ту пору жить свою житинушку. Царевичем он уродился. На плечах ношу нёс непосильную. Одна была отрада у него – ненаглядный его, красный молодец Кихунмир. Власы и очи его темны, как ночь, а кожа светла, как снег. С первого взора погряз Инхонрав в красе дивной безвозвратно. Овладел слуга сердцем царевича, когда просветил лице свое и уста его в радости расцвели. Не знал трудностей Инхонрав, коли возлюбленный был подле него. У Кихунмира же своя история имелась. В жаркий день лета, на Ивана Купала, обычай был на суженого гадать. Исперва надобно связать венок из цветов дивных да пустить их по реке в ночи темной. Венок Кихунмира скрылся скорще всех, уплыл в сторону палат царских. Опосля молодец позабыть успел об этом, увлеченный весельем празднества у пламени кострового. В сумраке ночи последнее таинство исполнить надобно было: расчесать власы, положить гребень под подушку да спать отправится. По утру, проснувшись, собирая образы с ночи, осознал Кихунмир, аже привиделся ему царевич. Боязно было мечтать об этом, посему те ближние, кому он поведал тайну эту, не поверили ему, да и сам он усомнился в гадании. На святки же принято было иначе ворожить. Пред ним старинное зеркало, зажженная свеча. Собрав думы воедино, глядит в отражение, молвит: «Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный!» — и видит, аки входит царевич. Кихунмир сидел ни жив ни мертв, наблюдая сие наваждение, слыхал он про россказни эдакие, ано не мог решить взаправду это иль вымысел. Сын государев прознав, аже красный молодец обряд проводить будет, явился в место названое. Тогда открыл сердце да излил душу свою Инхонрав, опосля и Кихунмир открылся ему. В тот день объединились они чувствами нежными, и сердца их, горящие, биться стали ради друг друга. Нечасто им видеться приходилось. Посему наследник волею своей приближенным слугой ненаглядного окрестил. Жили да горя не знали. Но благо длилось их недолго. Прознал царь, что люб был детине его молодец, а не красна девица. Разгневался Ильнамполк. Страшен был его суд. Приказал женитьбу сыну справить да побыстрее, а слугу его верного сослать туда, откуда солнечный свет не виден. Тяжело было на сердце у Инхонрава, неспокойно на душе Кихунмира. Сколько ни бился царевич, ни молил отца своего, не разжалобил он родителя. Государь был непреклонен, и не дрогнула рука его житие Инхонрава переиначивать. Ни прежде, ни теперь не забыть царевичу дня судного. Милый его и в то время нелегкое, был весел да бредок. Молвил Кихунмир в день разлуки: «Авось, еще свидимся». Болью пронзило сердце Инхонрава от слов этих. Грузным камнем свалилась вина на плечи широкие. Сон царевича потерял спокойствие с того времени. В царстве Морфея проживал он немерено раз боль свою. Не дотянуться, не дотронуться до слуги его милого даже в грезах. Рассыпался он пылью сразу же, оставалось царевичу лишь глядеть да бремя свое нести непосильное. Бывали и дни, когда головушка буйная переиначивала события. Грезы эти были светлые, все по-иному складывалось. Оставался тогда Кихунмир подле него, да горя они вместе не знали. Ано стоило Инхонраву длань свою к милому протянуть — исчезал он, как последний луч солнца в темной чаще леса непроходимого. Возвращаться из царства Морфеева в ночи такие особенно тяжко было. Сердце его разрывалось на части. Долго сидел Инхонрав в холодных покоях своих и мог только надеяться, что хотя бы один из снов его светлых, вещим окажется. Горестно было ему думать о девице, что женой его нарекли: спала она в отдельных покоях, да радости с ним в браке не знала. Ано не выходило полюбить у царевича. Всякий раз, как видел ее, сердце кровью обливалось. Лик его становился хмурым, как небо перед бурей, а глаза холодны, как лед. Время шло, ано воды утекало все больше, отдаляя дурной день, полный скорби, от дня сегодняшнего. Думы Инхонрава все были о милом его сердцу молодце. Аки время да вода, утекали, тако настигал недуг царя Ильинамполка. Тяжко было властителю дни отбывать на земле. Кончина его долго сказывалась на житие люда простого. Смутное время наступило, недоброе. Покуда скорбь охватила царство, сердце царевича биться легче стало. Абие зародилась надежда, аки светило небесное всходит после ночи темной. Доселе длани его тяжесть скипетра да державы чувствовали. Головушка буйная, на коей покоился венец златый, драгоценными камнями усыпаный, одними разумами была полна. Думал он, идеже Кихунмира сыщет. Все празднества был он хмурнее тучи. Ни пиршества, ни народные гулянья не развеселили его. Изуметился новый царь без ненаглядного. Честной народ уж весь извелся. Страшно глазеть на владыку: взгляд его недобрый насквозь любого, отвлекшего его от дум тяжких, прожигал. Ано страшаться надобно было ближним слугам Ильнамполка. Молчать приказано им было об судьбинушке молодца, аже сердцу Инхонрава люб был. Муки их постигли тяжкие. Приказал царь пытать их, покуда вымолвить изволят. Сдалися тела истерзанные, высказали всю правду Инхонраву. Лик его хмурый просветлел, ажно услыхал, что жив да здоров баженый. Путь до Кихунмира был долог: четыреста пятьдесят семь верст, четыреста пятьдесят шесть локтей да один вершок. Три дня лесом, три дня полем проехал владыка на коне своем верном. В общине отдаленной много сосланных крестьян было. Непроста была их работа, да ноша тяжела. Приказано было им руды ценные добывать. Въезжая в поселение Инхонрав, увидовал разруху, слякоть да грязь. Одежды его светлые сияли в сие непроглядном месте. Люд здешний, завидев государя, шарахался, а иной вовсе сбегал. Страшались сосланцы гнева владыки, аже думы складывать не могли о другом предлоге его снисхождения. Выловили слуги нескольких простых людей, да выпытали, амо ненаглядного царева сослали. Отыскал царь Кихунмира. Без слез тяжело было взглянуть на него. Исхудал, весь осунулся, руки его все изранены были от работы тяжкой. А очи боле не блестели жизнью, да улыбка не радостна. Неспокойно ему было стоять рядом с царем новым, длани бились в тревоге. Посчитал молодец, что не положено ему внимание Инхонрава, как прежде. Властитель, яже горевал по любимому много долгих дней и ночей, боле не мог сдержать омут чувств своих. В сердцах прижали длани его тело чужое, ано до боли родное, заключая в жаркие объятья. — Ты, государь, не ведаешь, что творишь! Кихунмир отодвинуться спешит. Царь же отпускать его не изволит. — Ныне государем меня величают, и воля моя с тобою быть до конца дней своих, — глас его был тверд, а взор тепел. Кихунмир несмело протянул длани в ответ, улыбнулся ему, как прежде, и камень с души владыки упал. Обрыдло царице в царской избе: срок отбывать, аки в темнице сырой. Волею её решено было возвратиться в государство родительское. Аще житие совместное с Инхонравом не сложилось, расстались они с разумением. Складно поживать стал царь, коли рядом был милый муж его. Взялся он за здравие любимого основательно. Яко бы Кихунмир не противился, государь был непреклонен. Не укрыться от заботы его. Не бысть и дня, когда знахари и целители не навещали покои. Потчевали красного молодца травами да отварами горькими, опосля расцвел он и краше стал пуще прежнего. Долго не могли молодые нарадоваться друг другом. Ино дверь прохладных покоев царевых затворилась, бросились они в жаркие объятья, переплелись их судьбы вновь, а Инхонрав всяко не мог напиться устами возлюбленного своего. Поддавшись благовению сердец, разделили они ложе. Знал Кихунмир обычаи подклета, посему, зардевшись, остановился. Покорность перед будущим мужем и готовность к послушанию показать он должен. — По обычаю мне надобно… — Не вздумай, мы друг перед другом равные, — изрекает государь, томимый жаждой, заключая талию осиную в длани свои, укладывает красного молодца на постель, да тело его поцелуями покрывает. Странно слуге чувствовалась ласка Инхонрава опосля разлуки, ано страннее думалось: аже теперь-во царь перед ним. Почуяв думы тяжелые, молвил Инхонрав: — Подле тебя я не царь боле, а раб твой. С того дня, аки увидал тебя, сердце мое в твоих ладонях. — Ано мое в твоих. Столкнулись уста их в новом поцелуе, сливая души воедино с каждым разом. Прекрасен был лик Кихунмира в данный час. На всей земле ничего краше для Инхонрава не сыскать. Дивно обрамлял властителя блеск светила небесного, сродни божеству он был для слуги своего преданного. Не мог Кихунмир не податься искушению дотронуться и положил длани свои на рамена Инхонрава, шею под ласки государевы подставляя. Поцелуями покрывали они уста, и очи друг друга, да внимали каждому вздоху с губ чужих. Покуда тела их были соединены, сами они одним целым становились. В хоромах государевых любовь скрепила связь меж ними вечную. В ласке и объятьях погрузились влюбленные в царство Марфеево, спокойно спалось им подле друг друга. Мало-помалу Кихунмир свыкся с новой житинушкой да статусом, не надобно боле чувства светлые прятать. Перечить воле царя никто и вздумать не мог, посему с суженым стали они жить-поживать, горя не знать да добра наживать. Теперь-во не пройдет войско тёмное, не проскочит зверь незамеченный в житие их дивном, покуда держатся они друг за друга и любы будут.