я хочу наказать свою бесячую одноклассницу

— Живее! — грозный голос раздался с такой силой, что казалось, будто вся школа услышала эхо. Энни торопливо сняла с себя школьную рубашку, почти разорвав последнюю пуговицу. Руки подрагивали из-за страха неизвестности: что эта ненормальная сделает, если она помедлит ещё хоть немного? — Сними юбку. Можешь оставить трусы, но лифчик тоже снимай, — в голосе было слышно всё то же недовольство, перемешанное с чем-то тягучим, желанием, спрятанным под хмыком. Энни покраснела. Её лицо, обычно не выражающее ничего, приобрело насыщенный красный цвет в области скул и ушей. Микаса испытывала удовольствие, наблюдая за развернувшейся картиной. Маленькая дрянь давно просилась наказать её. Аккерман с радостью покажет место, в котором русская сучка должна находиться до конца своих дней — подле её ног. Тем временем блондинка переминалась с ноги на ногу. Юбка валялась под ногами, а руки замерли за спиной, пытаясь расстегнуть застёжку белого лифа. Как же стыдно, хотя она проходила медосмотр. Женщина-врач не вызывала в ней столько страха и стыда, как её сумасшедшая одноклассница, чьё влияние не позволяло ослушаться. — Чего застыла? Я не собираюсь торчать тут вечность, — брюнетка, стоявшая возле окна, направилась в сторону девушки. Та заметно вздрогнула от её движения. Микаса села на парту прямо напротив стоящей блондинки, на лице которой выступила капля пота. — Вспотела, зайка? Так чего же ты всё ещё не разделась, раз тебе так жарко? Покажи мне, чем тебя наградила мама, — от голоса, пропитанного ядом и весельем, хотелось плакать, но Энни держалась из последних сил. Руки пришлось отпустить, как и лифчик, который она откинула к юбке. Как бы ни храбрилась, взгляд поднять не смела, но чувствовала чужой — прожигающую чёрноту, рассматривающую её грудь как какую-то диковинку, учитывая, что смотреть там было не на что. Но Микаса думала иначе. Её сиськи были третьего размера, и они полностью не устраивали её: неудобные, тяжёлые; с такими спортом не позанимаешься. Чужие огромные бубсы тоже мало впечатляли. А вот плоскодонки были более чем в её вкусе. Крохотная низкая Энни была почти как лоли, со своими голубыми глазами, нескладным телом и абсолютно плоской грудью. Ну, прямо мечта педофила. «Моя мечта», — подумала Аккерман, сдерживая смех. Маленькие бледно-розовые соски мягко смотрелись на двух безобъёмных грудях. Стоило бы только провести по ним подушечками пальцев, как они тут же налились, набухли. Но даже этого сейчас не требовалось: то ли от пристального внимания, то ли от холода ранней весны, соски постепенно начали твердеть, проявляя чёткие горошины. Захотелось тут же вобрать их в рот, зализать, испещрить бордовыми засосами бледную грудь, измять до изнеможения. Микаса неосознанно скрестила ноги, чувствуя, как в трусах начало пульсировать. Бросив последний взгляд на трусы, такие же белые и обычные, как и лифчик она решила, что оставит нижнюю часть на попозже. Леонхарт, так ни разу и не поднявшая головы за всё то время, что её рассматривали, дёрнулась, как от пощёчины, услышав затвор снимка телефона. — Что ты творишь?! — почти кричала блондинка. — Сохраняю на память. Ты же не думала, что просто посмотреть будет достаточно? — скалясь, ответила японка, вставая с парты. «Ну вот, сейчас начнётся», — думала Леонхарт, делая два шага назад и прикрывая грудь ладонями. Но Микаса не думала подходить. Она пошла в сторону дверей, доставая ключи из кармана. Осознавая, что та собирается просто уйти, Энни бросила вслед: — Ты просто уйдёшь? Ты не будешь меня трогать? — А ты хочешь? — Аккерман веселилась. — Н-нет… Конечно нет! — истерика была на подходе. Энни молилась, пытаясь отсрочить её ещё на немного. — Ну вот, мне тоже неинтересно. Уберёшь тут всё и за меня тоже, — кинув ключи на ближайшую парту, девушка скрылась за дверью. Энни, закрывшись изнутри, плакала, пока одевалась, чувствуя, что трусы стали мокрыми. Она не могла объяснить реакцию своего тела. Ей было стыдно, она ненавидела себя, своё извращённое тело, но больше всего она ненавидела эту ненормальную японку, предчувствуя, что та не оставит её после того, что случилось. Вечером того же дня она получила сообщение с незнакомого номера. «Я хочу, чтобы завтра ты пришла без трусов. Можешь надеть самую длинную юбку, которая у тебя есть. Но только попробуй ослушаться — оторву голову тебе и твоему папке. Целую ♡♡♡», — гласило сообщение. Понять, от кого оно было, нетрудно. Учитывая положение семьи Аккерман, или, лучше сказать, Азумабито, раздобыть чей-то чужой номер, наверное, самое невинное, что им приходилось делать. Энни откинула телефон на стиральную машину, которая вплотную прилегала к ванной, а сама полностью ушла под воду. Весна в Японии — не проблема для неё, но без трусов ветер всё же поддувал, распуская на коже мурашки. Было очень страшно ехать в метро, учитывая, как много извращенцев скрывают улицы Токио. Благо, обошлось без инцидентов, хотя она всю дорогу до боли скрещивала ноги в коленях. Но самая главная извращенка всё ещё ждала её в школе. У неё уже было фото её голой груди, которое она могла распечатать и расклеить по всей школе или просто сделать массовую рассылку. Теперь она хочет прилюдно поднять ей юбку перед всем классом, чтобы все полюбовались её лобком, который она так старательно брила вчера. Зачем, спрашивается? Наверное, чтобы издевались меньше… Подниматься по лестницам было жуть как страшно. Любой, кто посмотрит снизу, сразу поймёт, что она без трусов. Поэтому, когда брюнетка приказала подняться на чердак, сказав, что там будет открыто и она должна ждать её, Энни сразу запаниковала. Удивительно, но по пути ей почти никто не встретился, и точно так же никто не поднимался вместе с ней. Она ни разу не поднималась на чердак и не знала, можно ли туда ходить. На чердаке было сыро и немного пыльно. В углу стояли маты, которыми никто уже не пользовался как минимум года два — всё ещё в хорошем состоянии, но ужасно пыльные. В другом конце стояли очень старые и в некоторых местах поломанные стулья, накрытые белым полиэтиленом. Также была дверь, ведущая на саму крышу. Проверить, открыта ли она, девушка не успела. Раздался скрип, открылся люк, ведущий на чердак, в проёме показалась чёрная макушка, и через секунду японка уже полностью залезла. — О, так ты без еды? Принципиально не ешь или не хочешь со мной? — Микаса звучала совершенно без эмоций — ни насмешки, ни упрёка, ни интереса. Но при этом вопрос был поставлен так, будто ей был важен ответ. К тому же в руках она держала бенто. Неужели действительно хотела пообедать вместе? Энни сглотнула, когда та встала напротив неё, напоминая момент, когда та стояла так же близко, как и вчера, ожидая, что она разденется. — Ты не сказала, что мне нужно было что-то взять. Ты собиралась есть тут со мной? — Леонхарт похвалила себя за то, что сказала это, не заикаясь, но противный холод уже начал крутить живот. Микаса нахмурилась. — Сейчас обеденная перемена, логично, что я хочу сначала поесть, а потом поиграть, — теперь её губы изогнулись в гаденькую ухмылку. Она сделала шаг ближе, рука поднялась в воздух перед лицом блондинки, но та не шевельнулась. Указательный палец подцепил выбившуюся прядь из хвоста и заправил за ухо, подушечкой задержавшись на виске. — Ты сделала то, что я просила? — Голос был обманчиво мягок. Она не смотрела на Леонхарт, следила за пальцем, который вырисовывал на виске непонятные узоры. Энни же смотрела на чёрные, словно две ягоды дикой черники, зрачки. Микаса была похожа на волка — с первого взгляда будто обычная собака, но укусит так, что аж сожрёт. — Да, — совсем тихо, покорно. Ответом была широкая улыбка и взгляд сквозь неё. Потом она резко повернулась и пошла в сторону старых матов. Совершенно легко, словно они ничего не весили, на пол упали первые три скинутые Микасой мата, подняв вокруг себя клуб пыли. Ещё один мат она перевернула одной рукой, перед тем как положить. С лёгкой претензией на чистоту на чердаке образовалось что-то вроде кровати. Микаса села на край матов, закинув ногу на ногу, и выразительно, взглядом а-ля «подойди и сядь рядом», посмотрела на стоящую как истукан блондинку. Энни сделала неуверенный шаг в сторону матов. Микаса склонила голову, рассматривая открытую полоску кожи, где юбка не соприкасалась с гольфами. Девушка машинально одёрнула её вниз и нахмурилась, слишком легко поддавшись на провокацию. Теперь она шла увереннее, не задумываясь, колышется ли её одежда. Её всё равно с неё снимут. Сев на другой конец матов, Леонхарт скопировала позу брюнетки, закинув ногу на ногу, хотя ноги уже начинали потеть от постоянного зажимания. На середину мата упало бенто Микасы. Энни непонимающе промолчала. — Ешь, — пояснила Аккерман, открывая крышку. Контейнер был чёрный, без единой царапины. Внутри был абсолютно стандартный набор японского школьника: рис, какое-то мясо, по виду можно было предположить, что курица, пара кусков тофу и ягоды — клубника, манго, нарезанное квадратиками, и половинка яблока. Всё в своих отсеках, и даже палочки педантично лежали сбоку. Если сначала Энни хотела отказать, то, вспомнив, кто перед ней, закрыла рот раньше, чем мозг успел бы совершить ошибку. К тому же сейчас действительно была большая перемена, на которой она собиралась поесть в излюбленном одиночестве под деревом во дворе школы, но была вынуждена торчать здесь. Ну чем чёрт не шутит. Даже не поблагодарив за еду, иностранка принялась за неё, без японского «итадакимас» — всё ещё противостояла интеграции. Она была уверена, что подарок в виде еды не случаен, а брюнетка задумала что-то мерзкое, иначе зачем весь этот цирк с якобы заботой. Но Микаса просто смотрела, как Энни ест, не говоря ни слова, никак не мешая. Только заметив, что блондинка оставляет половину, Аккерман сделала замечание: — Доедай, всё тебе, — удивительно, но в голосе не было приказа или насмешки. Однако и на доброту там также не было намёка. Доев, Энни всё же поблагодарила девушку, не понимая, зачем её накормили. Естественно, это было не запланировано, но вопрос остаётся открытым: к чему это? Может, у неё фетиш такой? Помимо её других садистских наклонностей, это даже могло сойти за что-то милое. Микаса ничего не ответила на тихое «спасибо», только убрала бенто на пол подальше от матов, на которых сидели девушки. Повернувшись обратно, она сказала: — Сними юбку и ляг на мат. «Ну вот. Оно самое», — подумала Энни, чуть не вздохнув вслух. Пришлось подчиняться. Делать это сидя было не так стыдно, если бы она встала. По крайней мере, японка не сказала, как именно снимать юбку. Стянув её к лодыжкам, девушка заметила, что брюнетка, вообще-то, встала и теперь нависала прямо над ней. Юбка, бережно сложенная на край мата, была откинута далеко в сторону носком чёрной женской туфли. Энни пришлось поднять голову. Аккерман была очень высокой, как для японки, так и для русской студентки. Сидя на грязном мате, она чувствовала себя совсем крошечной и, самое ужасное, в чём-то виноватой. Микаса, помимо страха, внушала ужасное чувство некомфорта, создавая ситуации, в которых тебя даже не касаются, но чувства будут куда хуже. — Ляг на спину, закрой глаза, ноги раздвинь бабочкой. У Энни на секунду потемнело в глазах. Какая, нахуй, бабочка? Она что, на приёме глубокого шугаринга бикини? И как вообще можно произносить такие вещи с абсолютно ровным и сухим голосом? Сделав глубокий вдох, блондинка медленно опустилась на спину. На выдохе раздвинула ноги. Глаза были закрыты ещё на последнем приказе Микасы. Она не видела, но чувствовала, как сильно её обжигал взгляд. Это был стыд вселенского уровня. Всё же было видно! Абсолютно всё! Даже она туда так пристально никогда не смотрела. Было дурно от того, что Микаса знает о том, как выглядит её тело лучше, чем сама хозяйка. Знала бы она, что там будут разглядывать её в одиночестве, не стала бы бриться. Микаса же искренне наслаждалась тем, что видела. Хотелось спросить, не для неё ли она, случаем, так старалась, сбривая волосы на столь интимном месте, что считалось в Японии моветоном. Но промолчала, боясь, что голос прозвучит осипшим — в горле пересохло. И можно было смело сказать, что першило оно от увиденного, а именно — от идеальной вагины Энни Леонхарт! Она удовлетворяла стандарты Микасы на 110 процентов — идеально выбритая, невероятно розовая — такие она давно не видела вживую, только в порнухе, где каждая третья вынуждена выбеливать себя; пухлые половые губы идеально смотрелись с розовым клитором. Съесть такую киску — мечта каждой уважающей себя лесбиянки. И сегодня вечером, играя с очередной глупой девочкой, Аккерман обязательно будет представлять вагину иностранки, а фотография крупным планом со вспышкой обязательно поможет не потерять образ из памяти. На звуке вспышки камеры Энни невольно вздрогнула. Какой кошмар! Можно смело было идти и убиваться, потому что если её отец увидит, то она больше не захочет жить на этой земле. Возможность, что эти фотографии попадут её одноклассникам, не обсуждалась. Если она не прямо сразу отправляла их куда-нибудь в чат. Леонхарт пыталась медленно и глубоко дышать, стараясь не расплакаться. Вчерашнее не шло ни в какое сравнение с сегодняшним осмотром у извращенки. Хотелось начать умолять прекратить этот ужас. Послышалось странное копошение, и блондинке пришлось открыть глаза. Картина была странной: Микаса медленно натягивала белый капроновый носок на босую ногу. Только сейчас Энни заметила, что та была без форменных чулок, которые должны были носить девочки. — Не волнуйся, он чистый, — заметив взгляд, брюнетка выпрямилась, закусив губу. Вторая нога осталась в обуви. Леонхарт сглотнула, складывая в голове, что примерно задумала японка. Она собралась отпинать её? Да, она слышала про такой фетиш — отдавливание гениталий. Даже однажды случайно наткнулась на видео, где девушки давили каблуками яйца какого-то мужика. Отвратительно. Но зачем тогда снимать обувь и надевать чистые носки, если ты хочешь причинять боль? — Я буду аккуратно, не шевелись и не кричи. Можешь закрыть глаза и получать удовольствие, — в голосе слышалась издёвка на грани смеха. Удовольствие? Леонхарт хотелось начать брыкаться, и только здравый смысл остановил её. Неужели эта психопатка думает, что она сможет получить удовольствие от насилия? Закрыв лицо руками, Энни пыталась абстрагироваться, несмотря на то, что ей должны были сделать больно. Просто потерпеть. Она вздрогнула, когда почувствовала мягкое прикосновение к своему животу. Открыла один глаз: Микаса медленно вела кончиком большого пальца ноги по животу. Блузка немного задралась, поэтому, когда нога коснулась голой кожи, стало щекотно. — Закрой, я сказала, — прозвучало не грозно, скорее обвиняюще, но Энни послушалась. Когда пальцы должны были вот-вот коснуться лобка, японка повела ступнёй чуть правее, где, по логике, находился правый яичник, и внутри словно что-то перевернулось: она выгнулась, не ожидая такой реакции, потянулась выше на локтях, будто пытаясь уйти от прикосновения. Она впервые чувствовала что-то подобное в этой части своего тела — очень необычно, но приятно. Хотелось открыть глаза, чтобы узнать, что произошло, как нежная ткань коснулась половой губы. Всё тело напряглось, ожидая боли, но её не было. Пальцы ног продолжали наглаживать раскрытые стенки губ, еле-еле касаясь малых половых губ. Энни боялась дышать, Энни боялась дрожать, Энни боялась. Прикосновения были очень аккуратными, ей не пытались сделать больно. Она ожидала подвох, что стоит сейчас расслабиться, и в самый неожиданный момент её пнут в пах. Поэтому она хмурилась, стараясь сдерживать нарастающее возбуждение, которое тяжёлыми волнами оседало внизу живота. Но ничего не происходило, а время шло. Головка клитора уже прилично набухла, и каждое поглаживание ступнёй судорогой отдавалось куда-то в пупок. Лежать спокойно становилось невозможным. Блондинка пальцами впилась в ткань блузки, чувствуя, как встали соски и трутся о ткань лифа. Интересно, что сейчас чувствовала Микаса, глядя, как мучается под её ступней одноклассница? Самодовольство? Злорадство? Гордость? Получала ли она удовольствие, унижая девушку? Палец ноги слишком сильно надавил на клитор, от чего Энни вскрикнула, потеряв контроль над собой. Было так стыдно, но она не могла полностью осознать это чувство, потому что всё её сознание было затоплено одним естественным желанием — кончить. — Ну же, котёнок, не сдерживайся. Я люблю слышать стоны, а ты звучишь замечательно, — голос японки звучал низко и хищно. Вибрации от звука прошлись по всему телу, заставляя покрыться мурашками. Ноги сами собой смыкались, усиливая чувствительность от трения. Сверху послышался довольный хмык, а после Энни заскулила. Движения ноги стали резче и быстрее, словно Аккерман поняла, что та уже на грани и нужно ускориться. Микаса положила всю стопу на раскрытую вагину так, что большой палец давил на головку клитора, продолжая двигать вверх и вниз, но теперь не отнимая ногу. Энни хватило пары-тройки движений, чтобы всё тело охватила судорога, но даже во время оргазма брюнетка продолжала гладить, доставляя не только удовольствие, но и боль. Гиперчувствительный орган заставлял девушку подпрыгивать на полу, скрещивать ноги и пищать. Отойдя от оргазма, блондинка открыла глаза. Микаса как дьявол возвышалась над ней, довольно скалясь. Зрачки затопили радужку, из-за чего тёмные глаза выглядели совсем нечеловечески чёрными. — Глянь сюда, у меня весь гольф мокрый. Не знала, что тебе такое понравится… Ну и кто из нас ещё извращенка, Леонхарт? — японка подняла ногу, показывая свою стопу, покрытую огромным тёмным пятном. — Не хочешь вылизать его? — Энни не успела и подумать, как перед носом появилась ступня Микасы. — Я не буду, — грубо ответила русская, немного охрипшим голосом, отпихивая ногу от себя. — Ну же, котёнок. Себя нужно попробовать хоть раз. Лизни разок, а то твой папочка получит все эти фотки. Я немного пощёлкала тебя, когда ты кончала, но тебе было так хорошо, что ты, наверное, даже не слышала. — Энни с каждым словом становилось всё хуже и хуже. Она громко сглотнула, посмотрев ещё раз на пятно. Ладно, она уже давно пляшет под дудку этой сумасшедшей. Что ей стоит облизать собственную кончу? Обхватив двумя руками ступню мучительницы, она приблизила её к своему лицу, осторожно облизывая ткань, касаясь кончиком языка. Микаса вздрогнула, словно от щекотки, но ногу не убрала. Чувствуя кисловатый привкус на языке, отвращения не ощутила. Откинув ногу от себя, словно это было что-то дохлое, Энни потянулась на мате выше, испуганно глядя на одноклассницу. Та посмотрела на неё ещё пару секунд, хмыкнула и ушла. Осознав, что та не вернётся, блондинка бросилась к юбке. Целую неделю она жила спокойно: не было ни звонков, ни слитых фоток, даже взглядов не чувствовала. Это могло говорить о двух вещах — либо девушка наигралась и больше к ней не полезет, либо грядёт буря. Как оказалось вскоре — второе. Никто не был удивлён, кроме Энни. Девушка проводила свой выходной дома: рисовала на айпаде какую-то ерунду, слушая подкаст про тру крайм, когда в дверь позвонили. Она нехотя спустилась с кровати, надела мягкие тапочки с кроликом и пошла вниз. Её челюсть чуть не упала, когда она увидела, что отец разговаривает с Микасой, которая, на минуточку, миленько улыбалась ему! — Радость моя, почему ты не сказала, что позвала в гости подругу? Я бы начал делать пирог заранее, но теперь придётся подождать, — отец улыбнулся. Энни хотелось убиться: почему её самый милый в мире папа такой хороший перед такими отвратительными людьми? Блондинку всю перекосило от неловкости и страха перед неизвестным. Через сколько японка решит уничтожить её жизнь? — Большое спасибо, но я не голодна. Вы не против, если мы посидим с Энни в её комнате? — Аккерман неловко улыбнулась, на что Энни хотелось рассмеяться, а потом заплакать. Почему таким гадким людям, как Микаса, легко притворяться и врать, так ещё им все верят? Ужасно! А потом у Леонхарт чуть глаза на лоб не полезли, когда брюнетка поклонилась её отцу и стала приближаться к ней, пройдя мимо. Она без разрешения стала подниматься по лестнице, предварительно кинув взгляд «за мной». Пиздец. Стоило двери закрыться, как русская оказалась вжата в дверь с такой силой, что удар головой был неизбежен. Зашипев, та попыталась оттолкнуть от себя чужое тело, упираясь в плечи. Конечно, безуспешно. По слухам, Микаса занимается как минимум 6 раз в неделю какой-то супер сложной хуйней, требующей невероятной физической подготовки. Оттолкнуть её — то же самое, что сдвинуть памятник Ленину в её родном городе. Ладно, она с самого начала знала, что её отпиздят, но чтобы в собственном доме — очень обидно! Но Микаса пиздить не спешила, она прижалась максимально близко, словно косплеила давку в автобусе; её голова находилась возле чужой шеи, и Энни хотелось поставить двадцатку баксов, что сейчас ей в артерию вонзятся человеческие зубы, но ничего не происходило. Они просто стояли так, словно обнимались, и это было страшнее всего. Микаса ласкала чужие бедра, чувствуя, как трепетно прижимается к ней крохотное тело её новой домработницы — маленькой хрупкой японки с уродливым жёлтым окрашиванием, но она была милой, так что брюнетка позволила себе окунуться в это. Микаса старалась не смотреть на её лицо, целуя острые ключицы и спускаясь ниже. Грудь маленькая, но не такая, как у Энни — приходилось закрывать глаза, чтобы за веками вновь появилась та картина с голой блондинкой. Теперь лучше. Теперь можно представлять, что под тобой то, что нужно. Но всё начинало портить стоны — слишком писклявые и детские — точно не Эннины. Микаса пытается не обращать внимание, сосредоточившись на собственном желании, продолжая оставлять засосы по всему телу. Когда она добирается до лобка, желание коснуться языком сводит с ума. Перед глазами вспышки сцены с чердака школы, когда она дрочила Энни ногой. Её вагина — произведение искусства, то, что перед ней сейчас, тоже хорошо, но и в половину не так великолепно, как у бесячей и сводящей с ума одноклассницы. И снова непохожий голос мешает полноценно представить перед собой блондинку. Японские умоляющие фразы без акцента совершенно не то, что она хочет услышать — низкий спокойный голос, теряющий своё спокойствие и становящийся хриплым и срывающимся во время оргазма. Она приказывает японке заткнуться, но та не понимает, что Микаса серьёзно, и продолжает нести сексуальную, как ей кажется, чушь. Трахнуть и выкинуть не получается. Микаса возвращается в зал и уже там насилует грушу, прокручивая в голове все моменты с Энни. Долгожданно вжимаясь в блондинку сейчас, Микаса не понимает, как оказалась в такой ситуации. — Что ты делаешь? — наконец-то Энни осмеливается задать этот вопрос, когда подобное объятие длится минуты четыре. — Что хочу, — не теряя хладнокровности, отвечает голос, опаляя шею жаркими выдохами. Из-за того, как она прижата, губы непроизвольно касаются кожи. Энни винит во всём физиологию и стокгольмский синдром, иначе как объяснить это странное нежелание отстраниться от её ночного кошмара? Но Аккерман сама отходит, словно ничего не было, и Энни наконец-то может вздохнуть. Ей всё ещё страшно, но теперь любопытство пересиливает. Что же японка будет делать дальше? — А ты, я смотрю, почти обустроила тут всё, — брюнетка рассматривает комнату, словно ей действительно интересен интерьер. Она подхватывает общую фотографию с рабочего стола, на которой маленькая Энни сидит на плечах у ещё молодого отца. — Миленько. — Блондинке кажется, что та захочет её забрать или разбить, но она просто ставит на место, продолжая разглядывать комнату. Её взгляд натыкается на постеры на стене и при виде красного плаката с надписью «Do you listen to girl in red?» глаза становятся ещё чернее, хотя такое вроде было невозможно. — Какого хрена? — она поворачивается к Энни, тыкая пальцем в надпись, внутри что-то сжимается. Голос девушки звучит обвиняюще, заставляя чувствовать себя виноватой, страх вновь ползёт по спине ледяной змейкой. Она снова начнёт её наказывать? — Что? — голос хрипит, и девушка откашливается. — Ты лесбиянка? — прямо спрашивает Аккерман, и Энни, почему-то, хочется сброситься в окно. — Ну… да, ты ведь знаешь об этом. — Звучит неуверенно, скорее вопросительно. — Я? Знаю? С чего вдруг? — брюнетка делает шаг вперёд, ещё один, пока не оказывается на расстоянии вытянутого локтя возле сгорбившейся девчонки. — Тебе ведь Хинано рассказала, и ты поэтому издевалась надо мной всё это время, потому что я из «этих», — голос звучит совсем тихо, плаксиво, боится, что отец услышит, или боится, что Микасе снова что-то не понравится и она выкинет какую-то чушь. — Кто такая Хинано? Твоя подружка? Покажи мне её потом, — её голос привычно никакой, звучит очень холодно, почти как сталь. Леонхарт прикладывает усилия, чтобы не отвести взгляд от черных бездн. — Мне никто ничего не говорил. А издевалась я потому, что ты меня ужасно бесишь, — последнее она шепчет на ухо, оказываясь так близко, что блондинка не успевает проанализировать сказанное. Японка снова делает шаг вперёд, вынуждая Энни сделать шаг назад, до тех пор, пока голова вновь не ударяется об стену, напоминая совсем недавний инцидент с объятием. — То есть ты всё это время была лесби… А я даже и не знала, — интонация становится наиграно задумчивой с нотками обиды, что очень не нравится Энни, которая сразу же догадывается, что сейчас случится что-то нехорошее. — Столько времени впустую… Её хватают за руку — несильно, можно вырваться, но стоит ли? Микаса тащит её в сторону кровати в углу комнаты, толкая на чёрное покрывало, которое мнётся, стоит на него упасть. Она залезает сверху, не оставляя шанса на побег. Энни испуганно смотрит, как Микаса поудобнее устраивается у неё на бёдрах, но не полностью — девушка чувствует, что та придерживает свой вес. Боится раздавить? Микаса крупнее её по всем фронтам, страшно представить, сколько весят её мышцы. Хотя это какая-то странная забота для той, кто собирается причинить ей боль. Сказанное Микасой вновь проносится в голове. Она унижала просто по причине того, что та её бесит? Это типа хвалёная японская ксенофобия? Даже если так, то что она собирается делать сейчас, узнав про её ориентацию? Микаса любопытно разглядывает маленькое голубоглазое лицо, испытывая внутреннее торжество. Привыкшая всегда брать то, что ей нравится, она так долго держала себя в руках, что становится страшно осознавать, какую власть над ней имеет Энни, которая даже не подозревает об этом. Глупышка Энни. Страх, который сковал её одноклассницу, можно потрогать рукой, но Микаса никогда не хотела делать ей больно (ну может, чуть-чуть), а наоборот. Сегодня она дойдёт до конца в своём желании присвоить себе русскую и утопить её в удовольствии. Она вновь прижимается к шее, вдыхая аромат кожи. Сейчас он так ярко ощущается без всяких парфюмерных отдушек, что заставляет пальцы на ногах поджаться. Она ведёт кончиком носа ниже, минуя острую ключицу, сдерживая себя от укуса, направляясь к груди, вновь вдыхая пряную кожу. Сверху раздаётся испуганный шёпот. — Что ты делаешь? Микаса поднимает голову, и Энни зажимает рот рукой, чтобы не издать ни звука. Микаса улыбается. Энни чувствует, как холодный пот прошибает её тело. Она никогда не видела, чтобы Микаса улыбалась так по-настоящему. Она была уверена, что у неё что-то типа алекситимии и та просто не умеет чувствовать эмоции, а её фирменная улыбка – просто отработанная маска вежливости. Но сейчас она доказывает обратное, улыбаясь, обнажает белые зубы. Кажется, ,что это просто улыбка обычного счастливого человека. И именно это пугает больше всего. — Планирую сделать тебе приятно. Ну и себе тоже, а что? — Японка вновь поднимается к шее, практически накрывая своим телом чужое, на этот раз нос касается уха, и это вызывает щекотку и мурашки, но она испытала уже столько мурашек за последние пять минут, что они практически не ощущаются. — Зачем? — только и может выдавить Леонхарт. Услышанное обескураживает. — Тупой вопрос. Потому что хочу тебя. — Звучит в самое ухо, а после шеи касаются влажные губы, легко-легко, настолько нежно и невесомо, что даже не верится, что Микаса на такое способна. Энни не издаёт ни звука. Просто ждёт. Холодные руки отпускают её запястья, пальцами пробегаясь по локтям, добираясь до груди и сжимая, но не сильно. На Энни только тонюсенькая оранжевая майка, а под ней спортивный топик. Не шибко много ткани, так что прикосновение ощутимо приятное, как бы сильно она не ненавидела и не боялась Микасу. Короткие чёрные ногти легонько царапают голый живот, залезая под ткань. Леонхарт чувствует, как одежду пытаются задрать наверх, пользуясь тем, что руки свободны, она пытается остановить раздевание, накрывая чужие пальцы ладонями. — Ну же, котёнок, не бойся, тебе понравится. Всем нравится, — шепчет в ухо, снова прикасаясь губами к шее. — Я надеюсь, у твоего отца нет привычки заходить без стука. А то будет неловко. — Русская чувствует в голосе улыбку. Блять, ей это не нравится. — Не надо. Не стоит… — только и может выдавить Энни, пытаясь медленно отползти назад. Аккерман поднимается на локте, на этот раз вколачивая бёдрами блондинку на место. Лицо вновь превращается в фарфоровую маску. — Котёнок, я же сказала, я сделаю тебе приятно. Хочешь ты этого или нет. Пожалуйста, не мешай мне, ладно? Я не хочу причинять тебе боль. — Она замолкает на пару секунд, рассматривая чужое лицо, и не дождавшись никакого ответа, кроме по-простому уставившихся на неё округлых глаз, не сдерживается и целует русскую в щеку, вводя в ещё большее замешательство. Микаса больше не медлит, она быстрым движением рук задирает майку с топиком наверх, оголяя бледную плоскую грудь. Энни не шевелится, только следит за взглядом чёрных глаз, в которых, как ей кажется, она замечает блеск. Большие руки стискивают грудь вместе, делая чуть объёмными. Хотя это тяжеловато, из-за положения лёжа они совсем плоские, но брюнетку это вовсе не смущает. Она наклоняется ниже, ныряя лицом в ложбинку между ними. И вот теперь Энни чувствует, как тяжёлые волны оседают внизу живота, предвещая мокрые трусы, если Микаса не прекратит. И они обе понимают, что Микаса не прекратит, Микаса только начала. Она трётся своим лицом, что-то невнятно мыча. — Как же я скучала по ним, — прохныкивает японка, и Леонхарт вспоминает, как разделась перед ней в первый раз. Она была уверена, что брюнетка расмеется над её телом, но теперь, наблюдая обратное, осознание того, что ей на самом деле нравится её грудь, заставляет гореть. Погодите, ей нравится её грудь? Ей нравится её тело? Она сказала, что собирается сделать приятное, потому что хочет её… Теперь это не кажется злой шуткой, унижением или издевательством. Несмотря на то, что её собираются изнасиловать, Микаса делает это из-за собственной одержимости Леонхарт. Ладони перестают придерживать грудь, и Микаса вновь просто смотрит на неё. Маленькие соски встали от испытанного напряжения, и она не может удержаться и наконец-то попробовать их. На губы блондинки предварительно ложится рука, а чужой рот с силой всасывает левую горошину, сразу же прикусывая. Довольно грубо. Глухой стон тонет в прижатой руке. Энни выгибает от чужого языка на груди. Она всегда была мега чувствительной, но то, как Микаса играет кончиком языка с её соском, заставляет хотеть расплакаться. Брюнетка выпускает бусину с причмокивающим звуком и дует на неё. Ей нравится реакция Энни, но больше всего нравится ощущение во рту. Она перемещается на правую сторону, захватывая второй сосок одними губами, сжимая. Глаза Энни закрыты, а собственные руки прижимают чужую ладонь ещё крепче, чтобы как-то сдержать звук. Микаса высовывает язык, облизывая ареолу полностью, вслушиваясь в заглушенные стоны. Видимо, ей нравится. Но Микасе кажется, что она сама кайфует даже больше. Ощущение горошины во рту невероятно, когда язык бесперестанно трёт сосок; в трусах всё тяжелеет настолько, насколько это возможно. Очень хочется сжать собственные бёдра, но она терпит, потому что просто ощущать болезненное возбуждение уже достаточно, чтобы чувствовать себя хорошо. Микаса поднимается, убирает ладонь со рта, встречаясь с раскрасневшимся лицом блондинки. Японка осматривает свою работу – соски опухли и блестят от слюны. Аккерман напоследок щипает их, немного скручивая, потому что лицо Энни и писк, который она издаёт, великолепны. Ну и потому что она садистка, которой нравится делать другому человеку больно. — Малыш, научись сдерживать себя. Мы же не хотим, чтобы папочка тебя услышал. — Микаса приближается к её лицу, и Энни замирает. Руки брюнетки тянут вниз её локти, чтобы убрать ладони со рта, который она снова пытается зажать. Влажные губы накрывают её собственные, и это последнее, чего она ожидает. Аккерман нежно целует, обхватывая верхнюю губу, затем слегка давит языком, и Энни это слишком нравится; она приоткрывает рот достаточно для того, чтобы чужой язык залез в него, соприкоснувшись с её собственным. Удивительно: микасин язык потрогал её соски раньше, чем оказался у неё во рту. Тем не менее, целоваться японка умела хорошо. Это было не так, как в японской порнухе, где актёры вываливают свои языки, сплетаясь, или плюют в рот, заставляя проглотить слюну. Нет, Микаса делает это нежно и аккуратно. Она медленно касается всего рта лишь кончиком, словно рисует кистью. Энни никто так не целовал. Не было смысла притворяться, что ей это не нравится. Ей очень нравилось. Она позволяет себе вплести пальцы в чёрные волосы, которые оказываются чертовски мягкими. Хотелось сделать что-то в ответ, поэтому она поднимает ногу, вклинивая колено между чужих бёдер. Микаса резко выдохает прямо в рот, словно её ударили. Отстраняется, чтобы подняться, упираясь коленями в кровать. Энни на секунду пугается, думая, что это из-за неё, что она сделала что-то не так. Может, ей не нравится, когда её трогают? Она уже хотела было извиниться, как просунув одну руку под поясницу, Микаса приподнимает её туловище, а второй стягивает верхнюю одежду через голову. Леонхарт без слов поднимает руки, чтобы было удобнее снимать. Лицо японки никак не меняется, даже щёки не горят красным в отличие от Энни, но вот в глазах сидит дьявол, что одобрительно кивает на такую податливость. Аккерман двигается немного назад, видимо для того, чтобы было удобнее снимать домашние шорты. Схватив русскую за лодыжки, она выпрямляет ноги наверх, поднимая их одной рукой, словно блондинка какая-то пушинка, а второй уже привычным движением тянет одежду вверх. Энни даже не думает сопротивляться: какой смысл, если Микаса всё сделает как она хочет? Да и к тому же она уже видела её там, когда дрочила ногой на школьном чердаке. Воспоминания резко проносятся перед глазами, заставляя закусить губу. Господи, как же быстро она сдалась, хотя раньше считала, что её жизнь – сущий кошмар, а Микаса – главный злодей. Трусы вместе с шортами летят куда-то на пол, и Микаса вновь нависает над блондинкой, чтобы поцеловать её ещё раз, с удовольствием отмечая, как Энни сама тянется к ней, обхватывая её щеки и отвечая на поцелуй. Руки машинально сжимают худые бедра; дразнит себя, оттягивая момент с кунилингусом, внизу всё горит, но запрещает трогать саму себя. Но она не железная, ужасно не терпится раздвинуть ноги, чтобы встретиться с влажной мечтой её влажных снов. Отрываясь от губ, японка целует под подбородок, прикусывая кожу в излюбленной манере. Она спускается губами ниже, планируя добраться поцелуями до пупка, но чужие руки возвращают к лицу, больно хватая за волосы. — Разденься, — шёпот прямо в губы, а следом поцелуй, скорее даже просто чмок. Аккерман хмыкает на то, как голос девчонки впервые не звучит избито. Микаса не планировала особо раздеваться, но если её принцесса хочет, то пожалуйста. Брюнетка выпрямляется, снимая с себя тонкий лонгслив, специально белый, чтобы показаться невинной перед её отцом. Под ним спортивный белый топ от Nike, который она стягивает вслед за кофтой, оголяя большую тяжёлую грудь. Энни хочется прикоснуться, но она всё ещё не уверена, можно ли ей трогать Микасу в этом плане. Аккерман приходится отсесть на небольшое расстояние, чтобы снять с себя чёрные джинсы вместе с такого же цвета трусами. — Выбрита, — удивлённо замечает блондинка, думая о том, что в Японии в принципе не бреются, а тут даже лобок идеально чист, совсем не замечая, как произносит это вслух, а потом ойкает. — Да. Так лучше скользит, когда трёшься о кого-то. — Она говорит это так просто, словно рассказывает о погоде, а у Энни уши готовы свариться от стыда. — Довольна? — спрашивает японка, подползая на коленях чуть ближе. То, как движутся её бёдра, позволяет рассмотреть очертания клитора. Энни не сдерживается. — Иди сюда, — не просьба, а мольба. Микаса улыбается, нависая сверху и целуя открытый рот. Её голая грудь прижимается к груди Леонхарт, полностью накрывая; брюнетка делает поступательные движения так, чтобы свои и чужие соски потерлись друг о друга, что заставляет Энни простонать в чужой рот. Микаса отстраняется, понимая, что если не отлижет ей сейчас, то просто умрёт, но чужие пальцы резко хватают грудь. Аккерман удивлённо смотрит, с каким энтузиазмом Энни сжимает её, потирая подушками пальцев соски. Она приподнимается, упираясь одной рукой в кровать, чтобы вобрать чужой сосок в рот. — Блять, — японка протяжно стонет, но не громко, скорее всего контролирует себя; это заставляет Энни улыбнуться прямо с соском во рту, а после та хватает за волосы и с силой вжимает в свою грудь. Леонхарт от неожиданности прикусывает плоть, сверху раздаётся мычание; держать не перестают, но хватка становится мягче. Блондинка отстраняется, чтобы вновь прижаться лицом к груди, утопая, почти так же, как делала сама Микаса, только у Энни это лучше получается, хотя бы потому что есть куда тыкаться. — Всё, хватит, — первая не выдерживает Микаса, надавливая на плечи блондинке, чтобы та вновь легла. Она опускается вниз, слезая с кровати, и подтягивает Энни за ноги ближе к краю. Зная, как долго это может занять времени, брюнетка хватает собственные разбросанные на полу вещи, чтобы постелить себе под колени. Устроившись поудобнее, Аккерман наконец-то может приступить к любимому делу. Энни задерживает дыхание, когда её ноги раздвигают. Она чувствует себя на приёме у гинеколога, боясь посмотреть вниз, поэтому просто разглядывает свой серый потолок. Сперва её касаются пальцы. Большие пальцы обеих рук прижимаются к половым губам, не просто надавливая, а массируя круговыми движениями. Девушка была возбуждена так долго, что томившее её чувство от долгожданного прикосновения действует как электрошок, заставляя издавать не самые достойные звуки, больше похожие на недовольные вздохи. Тем временем пальцы продолжают массировать, слегка оттягивая кожу в стороны, как бы раскрывая. Энни даже представить себе не может, какая картина открывается перед Микасой. Розовая дырка, влажная и блестящая от собственной смазки, красивая до одури. Она не может перестать пялиться, раскрывая стенки ещё шире. Медленно приближается, сдерживая саму себя. Она будто хищное животное, планирующее сожрать внутренности антилопы. Пальцы движутся ближе к головке клитора, зажимая его с двух сторон. Сверху раздаётся жалобный хнык. Микаса раздумывает засунуть собственные трусы блондинке в рот, если она продолжит издавать такие громкие звуки. Нет, она очень любит, когда девушки не сдерживают свои стоны, но сейчас вопрос безопасности выше, чем вопрос собственного удовольствия. К счастью, именно в этот момент снизу на кухне начинает работать миксер, заглушая все возможные звуки. Она не знает наверняка, как долго он будет работать, поэтому её трусы лежат рядом на кровати на всякий случай, но лучше, если её отец взбивает яйца до твёрдых пиков, чтобы у них было хотя бы десять минут шумоизоляции. Не теряя секунд, Микаса облизывает клитор полностью, проводя языком от отверстия к головке клитора, вбирая его. Он твёрдый, налитый кровью от возбуждения, и язык привычно всасывает, создавая вакуум. Сильные руки обхватывают тонкие бёдра, практически укладывая их себе на плечи, чтобы было что сжимать, сдерживая собственные звуки, и сдерживая Леонхарт от желания свести ноги вместе. Она видит, как Энни вскидывает голову и шея натягивается, а острый подбородок смотрит вверх. Возможно, это было не слишком приятно, чтобы исправиться, Микаса ведёт чуть ниже, к малым половым губам, нежно облизывая их. Не забывая проверять реакцию блондинки, чьё лицо всё ещё не видно. Зато видно, как девушка пальцами прикасается к соскам, потирая. Аккерман наблюдает за этим, продолжая ласкать губы, слушая тихое поскуливание. Она снова ведёт выше к головке и влажно чмокает — балуется, а после ныряет языком в отверстие настолько глубоко, насколько позволяет уздечка языка. Нос утыкается в головку клитора, и она не может упустить шанс не потереться о неё. Всё внутри трепещет и плавится от ощущения узости дырки, которую она проверяет своим языком. Она часами представляла, как будет делать это, мастурбируя в своей комнате, и теперь не могла насытиться, чувствуя слегка кисловатый вкус влагалища – то, что доктор прописал. Одну руку приходится вытащить, чтобы нашарить под ногами джинсы, вытаскивая из кармана презерватив. И всё это не отрываясь от пизды. Но всему хорошему суждено закончиться; в нашем случае — прерваться, чтобы открыть его. Энни немного поднимается, любопытно разглядывая, как брюнетка надевает презерватив на средний и безымянный пальцы. Заметив чужой взгляд – расслабленный и затуманенный возбуждением, Микаса возвращается к делу, буквально присасываясь к малым губам, стимулируя их кончиком языка. Ей нужно, чтобы потекло больше естественной смазки, ведь она не додумалась взять с собой, а доставлять Энни реальную боль не входило в её планы. Снова отвлекается. Пальцы, обёрнутые латексом, оглаживают клитор полностью, задерживаясь на головке, массируя, и наконец вставляет их внутрь. Не слишком глубоко, чтобы презерватив не слез; удобнее было бы с салфеткой, но времени на это нет. На самом деле, Микасе совершенно не нравится концепция введения пальцев, потому что она ничего особо не чувствует в этот момент, но понимает, что партнёршам такое обычно нравится, и это единственное, почему она продолжает это делать. Блондинка всё ещё внимательно следит, закусывая губу. Ей не больно, но и не приятно. Она не понимает, что чувствует, пока пальцы не начинают сгибаться, и вот это уже круто. Чувство наполненности и движения внутри заставляют её вновь откинуться на одеяло, закрыть глаза и беспрестанно шептать жалкое «да, да, пожалуйста!». Внутри Энни очень горячо, пальцы обжигаются; Микасе самой очень горячо. Её спасает то, что она сидит на прохладном полу голой. Между ляжек влажно, хочется потрогать себя, но она не позволяет, хотя ждать уже надоедает. Было бы проще сначала довести до оргазма обеих, а потом играть с киской Леонхарт сколько душе угодно. Брюнетка смотрит, как мечется на кровати Энни, пытаясь свести бёдра, как дрожат её мышцы живота и как торчат соски – два розовых рожка, которые до боли хочется сжать. Она такая уязвимая и крохотная, что становится страшно от самой себя. Микаса может с лёгкостью сломать ей все кости. Да, кажется, что кто угодно может это сделать. Мысль о том, что кто-то (кроме неё самой) может причинить ей вред, туманит разум бешеной яростью. Японка чувствует себя быком, которого разозлили несуществующей реальностью. Нужно отвлечь себя, поэтому рот ложится на головку клитора, лаская круговыми движениями в быстрой манере, в такт сгибаниям пальцев. Приходится податься чуть выше и чуть ближе плечами, придавить бедро, освобождая руку, чтобы накрыть ею левую грудь. Энни жмурится ещё сильнее, белые пятна пляшут под веками, а тело сходит с ума от сенсорной перегрузки, что аж пальцы на ногах сводит судорогой. То, что с ней происходит, — буквально базовая сцена в любой лесбийской порнухе, которую она смотрела. Но ощущать себя на месте всех этих девушек, которых ласкают, было впервой. Клиторная головка настолько чувствительна, что становится больно от ощущений. Кажется, что она сейчас описается, если Микаса не прекратит, но сказать об этом вслух не получается; вернее, она вообще не может ничего сказать, кроме хрипов и скулежей, которые не контролирует. Всё, на что её хватает, — это кусать собственное ребро ладони, молясь, чтобы отец не услышал ничего. Ещё пара секунд, и весь Эннин мир взрывается. Туго собранный шар внизу живота распускается по всему организму: удовольствие волнами простреливает его, сотрясая всё тело. Мышцы влагалища сокращаются, и Микаса чувствует это своими пальцами, которые не перестаёт сгибать. Она не останавливается ни на секунду, продолжая терзать девушку, усиливая ласку, чтобы увеличить продолжительность оргазма. Энни кажется, что её просто пытают этим самым оргазмом, выворачивая всю душу. Приходя в себя, девушка чувствует, как на неё заползает Аккерман, целуя в шею. — Как ты? — Брюнетка слизывает пот с шеи, прикусывая кожу, слегка, боясь оставить следы, хотя очень хочется заклеймить, поставить печать собственного пользования. — Пиздец, — по-русски отвечает блондинка, придерживая японку за плечи. Та тёплая, но по сравнению с Энни кажется прохладной. — Это значит хорошо? — Не видит, но чувствует, как та улыбается, продолжая целовать шею, спускаясь на грудь. После оргазма любая ласка ощущается мерзко, но сил противостоять нет. — Да, — переходит на японский; рука вплетается в чёрные волосы, расчёсывая. — Меня больше интересует, как ты? — Удивительно, как быстро она перешла от страха до заботы о чужом возбуждении. — Плохо, — Микаса выпускает изо рта сосок, который уже успела облобызать, встаёт, опираясь на локти. — Но мы сейчас это исправим. Ты не против? — Аккерман вновь оказывается у её ног, на этот раз она ложится, перемещая их в позу «валет». Блять, когда она говорила, что хорошо скользит, она имела в виду ножницы? Энни чувствует себя странно: она только что кончила, но при мысли, что их вагины будут тереться друг о друга, низ живота снова падает вниз. Микаса продвигается ближе, хватает её за лодыжку, заставляя лечь на бок. Движения выдают нетерпение, и Энни может представить почему. Так долго ждать, не трогая себя, — мазохизм. Тем временем они действительно соприкасаются, и Аккерман стонет. Негромко, высоко и так по-девчачьи, хоть и рвано. Блондинка даже ловит себя на мысли, что хочет видеть её лицо в этот момент, но видит только ногу перед собой. Микаса такая мокрая; вдобавок Энни недавно кончила и тоже мокрая, так что она надеется, что успеет кончить до того, как их естественная смазка высохнет. Хотелось бы сделать что-то другое, может быть, заставить блондинку вылизать её, но у неё нет ни времени, ни терпения. Первый раз с кем-то новым всегда такой. Микаса знает, что с Леонхарт её ждут невероятные развлечения, и отпускать её не собирается уж точно, так что она не боится позволить себе кончить вот так – трахая себя о чужую вагину. Энни двумя руками держит икру брюнетки, стараясь не царапать её ногтями, хотя хочется – она всё ещё очень чувствительная снизу, и то, как сильно Микаса трётся о неё, ощущается как кипяток. Она не уверена, что успеет кончить с Микасой в одно время, учитывая то, как движения брюнетки с каждой секундой становятся всё быстрее и быстрее, намекая на приближение оргазма. Мысль о том, что их киски «целуются», смешивая секреты, затапливает всё сознание Аккерман, помогает ей кончить. Она старается двигаться не так сильно, чтобы кровать не скрипела, но эйфория и желание задержать момент на чуть подольше мешают трезво оценивать ситуацию. В какой-то момент она замирает, позволяя телу прочувствовать волну оргазма без стимуляции, что тоже хорошо. Она даже не замечает, когда Энни отстраняется, чтобы заползти на неё сверху. В отличие от Микасы, та не боится полностью отпустить себя, прижимаясь вплотную. И брюнетке очень нравится ощущать вес на себе. В голову сразу лезет картинка их следующего секса, где блондинка будет сидеть у неё на лице. — Я всё ещё бешу тебя? — Совершенно серьёзный шёпот в правое ухо. Блять, последнее, что хочет Микаса, — это разбираться в том, что было сказано когда-то, даже если это когда-то было двадцать минут назад. — Неимоверно, — хмыкает японка, оглаживая чужую спину, останавливая ладони на заднице, и даже не сжимает её! Но Энни приподнимается, седлает чужие бёдра и складывает руки на груди. Выглядит серьёзно. Микасе не нравится, что она прикрыла грудь руками, и что собирается что-то выпытывать. Она хотела немного полежать в обнимку, перед тем как уйти домой, потому что просить сходить в душ здесь будет очень странно. — Что сейчас только что произошло? Что это значит? — Секс? А ты что хочешь? — Она чувствует, это тонкий лёд. Если скажет, что Энни теперь её без всяких оговорок, та может разозлиться. — Объяснений. И нормальной жизни. Спокойной, без ебанутых выходок, после которых я не могу спать, — сильные руки тянут локти вниз, убирая с груди, чтобы уже самостоятельно облапать сиськи, большими пальцами очерчивая соски. Энни вздрагивает, бьёт по рукам ладошкой. Ей не нравится, что разговор пытаются свести к сексу. Несмотря на их положение, позу и тот факт, что они голые, она не боится, что отец может войти. Он никогда не заходит её проведать, но даже если такое случится, он тысячу раз постучит, перед тем как зайти. — Ты не могла спать из-за меня? Прости, принцесса. Я понятия не имела, что ты по девочкам. Просто хотела тебя себе, по-своему.. — Микаса запинается, засматриваясь на блондинку. Ей очень нравится смотреть на неё, трогать её. После секса так вообще крышу сносит, она хочет забрать её себе домой. — Ты меня правда бесила, очень. Тем, что не моя. А я не привыкла отказывать себе в хотелках. Тебе просто не повезло оказаться в их числе. — Брюнетка поднимается, приближаясь к лицу Энни. Она не знает, какая последует реакция, но обещает, что вытерпит всё. Энни просто молчит, разглядывая белое безэмоциональное лицо. Как будто ничего и не было, и только растрёпанные тёмные волосы подтверждают, что всё реально. Микаса догадывается, что та, скорее всего, просто боится её и власть её семьи, чтобы сказать, что она действительно думает. Ну, вообще-то это ей на руку, так что японка пользуется заминкой, нежно целуя ключицу. — Мы не мафиози. Пхах, может, когда-то и было такое, но сейчас всё переквалифицировалось в законный бизнес. Котёнок, я тебя не обижу. Да, странно слышать это от меня, после всего, что было, но послушай. Если я тебе не противна, то дай мне шанс. Пробный период. Если засомневаешься в моей адекватности, то так и быть, отвалю. — Погоди, ты хочешь отношений со мной? — Энни удивлённо хлопает глазами, и Микасе хочется сожрать их. — Ну, типа. В ответ только странный выдох и тихое: — Это был мой первый раз. Микаса замирает, её пальцы на боках, которые она всё это время держала, впиваются в кожу как утюг. Внутренний демон жадно потирает руки, по-собственнически радуясь. В голову лезут картины с ошейником и засосами по всему телу. Смаргивает их, убирая на потом, но не навсегда. Молчание затягивается. — Чёрт, наверное, надо было спросить, — Аккерман смыкает ладони на пояснице, утыкаясь в шею. Энни, почему-то, смеётся. — Я удивлена, что такая мысль вообще смогла возникнуть в твоей голове даже уже после того, как всё произошло. — Прости, ты первая девственница, попавшая в мои сети, — шепчет Микаса, тыкаясь губами в чужой рот. Леонхарт позволяет поцеловать себя, обвивая чужую шею руками. Он длится недолго; Леонхарт разрывает его. — А что будет дальше? — спрашивает Энни, заглядывая в стальные глаза. Она старается как можно чаще в них смотреть, чтобы понять, чувствует ли она страх. — Ну, нам надо хотя бы вытереться салфетками. Спуститься вниз, выяснить по поведению отца, слышал ли он что-нибудь. Поедим пирог, потом мне очень надо домой. На следующих выходных я планирую забрать тебя к себе в комнату и не выпускать два дня. А отцу скажешь, что на ночёвку к подружкам, — Энни внимательно смотрит, прислушиваясь к своим ощущениям. Страха, как ни странно, нет. Но при словах о желании забрать в комнату что-то тёплое растекается по животу, что очень не нравится девушке. Она списывает всё на гормоны после первого секса. — А с чего я должна согласиться на это? — Девушка притворно задирает нос. Как там сказала Микаса? Пробный период? Она будет изводить её всё это время, чтобы посмотреть, выйдет ли японка из себя. — Согласишься, — улыбается Микаса, дотрагиваясь губами до мочки уха. — У меня дома мно-ого игрушек. Тебе понравится.