Красный вальс

Город — Хейм

Последний великий город на границе империи совсем рядом с морем.

Это столица великих портов, что пожирают своих подданных.

В нём смешано всё: грязная политика, изломанная вера и древняя алхимия,

которой боятся, но которой верят поболее святой библии.

***

      Записи о леди Ерсель Райнвуд и её Юродивой.

В тот год, когда на башне Святого Зефириона уже трижды гнездились враньи, в королевский дворец прибыла юная леди Ерсель. Бог любит троицу, не так ли? Девушка была рыжая, как деревня в пламени рассвета. Её отца, лорда Корана, казнили за чудовищную ересь, которой он, по словам обвинителей, даже не стыдился. Королевская гавань не прощает даже не дружащих с головой дурьё. За всё нужно платить. И он заплатил сполна, не заботясь о последствиях. Лорд умер. Дочь осталась в благодарность за службу своего отца. На самом же деле как живое напоминание о предательстве для других лордов. Новой куклой для Джейми. Лорд умер, улыбаясь, как шут, и с тех пор во всех рыжеволосых в округе видят его отголосок. Отголосок дурного знака, слова — от того дочь безумца и цепляла внимание наследника. Веселье на кончика ножа, где-то под ребром. Колет. Леди Ерсель поселилась в северном крыле дворца, где, говорят, стены всё ещё помнят крики и смех старого безумца. Поговаривают, дочь унаследовала часть безумия своего отца и громко смеётся из своих покоев, будучи во сне... Под покоями и множеством комнат были темницы, и лишь один бог знал, зачем рыжая ведьма поселилась туда. Может, чтобы быть поближе к отцу, — так говорили одни; а может, чтобы забирать тёмную силу из стен, душ пленников, что умирали в темницах от голода и холода. Ерсель молчит — тихая. Хранит все сплетни, все слухи, чтобы сцерижвать их в смертельный яд. Однажды чуть не убившая посланника из её родного края. Якобы. Но с тех самых пор от её оставшейся родни не приходит и весточки, рыжая грива их рода более не показывает ярость и смелость. Теперь это цвет войны, предательств и безумия. Джейми, впрочем, не возражал, он взял эту девчонку. Он вызывает эту безумную суку к себе каждый день, а та с гордостью идёт по холодным каменным коридорам. Босой. С поднятой головой. Слуги не оборачивались, но уже думали, когда сломается и эта девчушка. Рыжая лишь смотрела вперёд, будто бы насквозь, не замечая никого и ничего. Оттого и пугала, — своими рыбьими, пустыми глазами. За ней шла верная слуга — или, как шепчутся, — надсмотрщица, известная как Агата. Люди прозвали её Птицей. Не из грации, нет, а из-за того, что вечно висит над плечом леди, словно ворона над полем пепла. Кружит над местом будущей смерти, выжидая своего хлеба и зрелищ. Её появление всегда было безмолвным, как похороны нищий, бездомных. Без имени, без титула, без биографии и хоть какого-то имения за плечами. Парой монет хотя бы на яму в земле. Птицу никто не трогал и не разговаривал с ней, если таково не было прямое желание Господина. Это развлечение служило только для него, остальным же приходилось считаться. По дворцу до сих пор ходят слухи о том, что случилось с камердинером. Он задавал Птице слишком много вопросов, на пару она даже ответила, от чего узнано было имя. Агата. Око творца, что упало на землю и теперь смотрит в душу каждому. Видит всё и всех. После этого слуги узнали, что оплачено должно быть всё. На следующее утро крестьяне нашли камердинера у подножья утёса. Женщины шептались, священник избегал женщину как чёрную хворь, от чего слухи лились всё больше. Как ручей, что неизбежно превращался в реку. А бессердечный принц смеялся в голос, и смех его эхом раздавался по залам карканьем воронов. Агата — демон из темных углов, что смотрит на тебя в темноте, когда ты ложишься спать. То, что живёт и растёт на пепелище войны, крови и боли — так поговаривали люди. И кто знает, правда ли Агата появилась как из-под земли? Вопросы задавать перестали.

***

      Красота в глазах смотрящего.

Птица не спит. Никогда. Прислуга видела, как она всю ночь стоит у камина, смотрит в огонь, будто ждёт, когда он заговорит. Для неё никогда не выделяли покоев и даже койки в казармах, не приставляли никаких служанок в помощь. Руки, казалось, всегда были в толстых кожаных перчатках для меча, броня всегда на теле. От Птицы удивительно никогда и ничем не пахло. Один из подмастерьев алхимика пытался подмешать порошок желания в вино Ерсель, просто и по приказу. Может, Джейми снова устроил свои игры, а может, ещё кто из лордов заплатил пару золотых? Впрочем мальчика вскоре нашли с стеклом в горле и вином в лёгких. Птица заявила, что не имеет к этому никакого отношения. И чёрт с неё станется, по ней ведь никогда не сказать, когда пургу несёт! А как-то леди Ерсель спросила у мастера Геральта, как можно «вызвать кошмары у человека». Геральт — человек стойкий, переживший много дворцовых скандалов, но после пары трупов котов на кровати ушёл в монастырь. От греха стал зеркальным мастером. И всё же, несмотря на страх, на холодные взгляды, на беззвучные угрозы в золотых стенах клетки Ерсель смеётся, она смеётся искренне. И Птица смотрит на неё в этот момент не как служанка, не как воин… а как человек, который впервые за долгое время увидел весну. Пусть и за окном, где висят тела неугодных короне. Ерсель не страшно. Агата видит огонь в ней. И не может оторваться.

***

      Отрывки дневников придворных.

Из анонимного письма клирику Лавенту: “Ночью в покоях леди Райнвуд слышали стоны… Только вот никто не заходил, как и не выходил в тот день.” Из показаний стюарда Серела Стюарда: “Птица — не человек вовсе, а глиняный голем, ты видел её кожу? Уверенна, Господин Джейми заказал вылепить для этой рыжей ведьмы. Птица служит Ерсель, пока та жива. А если умрёт — закопает её и сядет сверху на могиле. Изваянием.” Из дневника леди Веленды, благочестивой вдовы: “Леди Ерсель снова сидела на балконе. Она говорила с зеркалом, а Птица стояла привычно подле. Я застыла тихо у входа в спальню, но видела: в отражении не было Птицы, хотя та стояла рядом. Больно жутко было...”

***

Агата не умела слушать сплетни. Не потому, что ей это было неинтересно, а потому, что их просто было слишком много, а у неё всего два уха. Да и смысла в них было, как в вине без мяса. Но в последние дни слухи совсем не хотели утихать. Люди не просто шептались — они выли, их голоса сочились сквозь щели в дверях, их россказни стекали как пена со рта проклятого. “Даю руку на отсечение, Ерсель будет мертва не дольше чем через месяц.” “Принц Джейми устал от её взглядов.” “На балу ей подадут кубок с чёрным змеем.” Агата стояла за ширмой ванной Ерсель и стирала пятно с перчатки, открывая серые руки. Птице казался запах металла на перчатках, хотя она была уверена, что это был соус. Ей уже не терпелось ощутить кровь, все вокруг воспевало о скорой бойне. — Они говорят, ты скоро умрёшь, — бросила она, не поднимая глаз. — Что? — из-за ширмы раздался плеск воды и голос Ерсель, как всегда немного запоздалый, как эхо по пустым коридорам. Заторможенный, будто бы и не ей было сказано. — Говорят, у Джейми новая любимая игрушка. Что ты — слишком мрачная. Не весёлая. Не «мягкая» как ранее была. — Я не сломаюсь, если ты об этом. — Знаю. Ты уже сломана. Но Агата этого не сказала. Она подошла к окну, смотрела как багровел закат, словно сам небесный бог поранился о кованый шпиль золотых башен. В отражении стекла мелькнула Ерсель — в сорочке, мокрые волосы распущены, кожа тонкая, как папирус, просвечивая синие вены. Она подошла сзади. Птица не дрогнула, но от чего-то хотелось. — Ты думаешь, они и правда меня убьют? — спросила Ерсель тихо, почти игриво. — Я знаю. Не думаю. — А ты… остановишь? — и совсем невинной склонила голову на бочок, будто бы её это и не касалось вовсе. Агата повернулась. Их глаза встретились. Женщине казалось, что в глазах напротив такая же сталь, как и у неё. Нечто твёрдое, но не предназначенное для этого хрупкого, стеклянного тела. Что хотелось взять, сжать в латах и посмотреть, как осколки звонко будут падать наземь. — Я убью всех, кто дотронется до тебя. И всех, кто подумал. — А если это будет приказ Джейми? — Тогда сначала я убью тебя. — Прекрасно, — усмехнулась Ерсель, — ты хотя бы мне не лжёшь. Опустилось молчание. Птица приблизилась. Взглянула на тонкое горло Ерсель, где бился слабый пульс, и почувствовала, как в груди в который раз вспыхивает тревога — не страх, нет. Не ярость. Что-то иное. То, чего не должно быть в ней. В ней, чьё сердце было наполнено ртутью. Агата не знала этого, чужой тонкой шеи хотелось коснуться, пусть и с болью — по другому она не умела. — Джейми сказал, что я пригодна к коронации, но не к утехам. — Ерсель откинула волосы назад. — Я спросила, можно ли мне хотя бы стать вдовой на его похоронах. Он посмеялся. Сказал, я первая, кого сожгут, если с его головы падёт корона. — И он прав, — отрезала Агата. — Я знаю. Но всё равно... — Она протянула руку и коснулась лица Птицы. Агата видела в глазах напротив лишь своё отражение. — С тобой мне не страшно. Даже если ты и есть моя могила. Агата не отстранилась, но глаза её остались пустыми, как всегда. Непривычно по пальцам прошлась дрожь, рука съехала с ножен. — Скажи, — прошептала Ерсель, — если я попрошу тебя остаться. Не убивать. Не меня защищать. Просто быть рядом — ты сможешь? — Нет, — ответила Агата. — Жаль. — Я не создана быть рядом. Я создана быть последним, что видит твой враг. Ерсель вздохнула. В уголке губ горькая улыбка. — Тогда, возможно, я могла бы стать врагом для самой себя, как ты думаешь? Вопрос риторический. Она встала ещё ближе, руку с щеки Птицы не убрала. Их лбы соприкоснулись. Ни одна из них глаза закрывать не хотела, упрямо. И, только когда Агата наконец-то прикрыла веки, не из страха, из чего-то иного, нежного, невозможного для неё, Ерсель поцеловала её в висок. Как отпечаток. Как проклятие, что навсегда останется на серой коже. — Пусть многие слухи про меня нечестивая ложь, — прошептала она. — Но я хочу, чтобы хотя бы одна из них была правдой. Агате впервые захотелось не сжать тонкую шею в своих перчатках, а просто заправить локон за ухо. Нежно, мягко, для Ерсель. Но она промолчала и не сдвинулась, но позволяла нежно водить рукой по своей щеке и по раскрытой бронёй части шеи.

***

Когда Агата вернулась, Ерсель уже танцевала в тронном зале, гости кутили и смеялись в голос. Хлопали, улюлюкали. Джейми купался в этом внимании и глинистых, завистливых взглядах. Принц держал Ерсель крепко, слишком крепко для её тонкой руки. Его пальцы напоминали железные оковы. Его голос — цепь, которой душат шею. — Ты ведь знаешь, — шептал он ей на ухо, — что я не прощу бегства. Даже мысленного. Даже взгляда в сторону. Даже мечты о другом. Я казню каждого, к кому ты отвернёшься. — Тогда у тебя длинный список для казни, милорд, — отозвалась она, и кто-то в зале усмехнулся, не поняв, что подписал себе приговор. Принц имел глаза и уши везде, другие лорды и слуги будут бороться за шанс кого-то сдать под лезвие топора королевского палача. Будут смеяться и распивать вина в первых рядах казни вместе с будущим королём. Пресмыкаться перед ним, ползать на коленях. Предавать даже близких людей и семью. Агата стояла у колонны снова тенью. Но Ерсель видела её. Она всегда её видела. Взгляды женщин встретились. Джейми спокойно смотрит на это взаимодействие и грубо покидает свою даму прямо во время танца для очередного веселья. Просто чтобы сделать ей больно, поданные же поддерживают своего принца и смеются. Будто бы это самая смешная шутка в их жизни. Его куколка обзавелась големом. Холодным, мраморным существом, что не имеет сердца и по венам которого течёт ртуть. Джейми забавит это. Ерсель не улыбнулась. Но чуть приподняла бровь на это ребячество, а потом снова посмотрела на Птицу. Вопрос. Безмолвный. Агата чуть склонила голову. Ответ. Женитьбе не быть. Птица не отпустит. Не позволит Ерсель дожить до свадьбы. Не с ним. И без неё.

***

Бал закончился поздно. Кто-то пропал в винном погребе. Возможно, с концами. Агата проводила Ерсель до покоев, привычно. Молчала. Но рука её легла на плечо девушки — впервые сама, без приказа, без необходимости. — Ты уже моя королева. — А ты — мой меч. Они остановились. Прямо посреди коридора. Не было ни лишнего стука сердца, ни сомнений — всё кристально ясно. Чисто. Птица не хочет убивать Ерсель, а Ерсель не хочет расставаться с Птицей. Даже если та станет последним, что она увидит. Происходит поцелуй — тихий, запретный, опасный, — ни в коем случае не в губы. А в шею, туда, где бьётся всё ещё живое сердце. Это не признание в любви. Это признание в преданности. В готовности быть преданным. В страшной, болезненной, ненормальной… Любви.