Исцеление

      Николай Павлович пребывает в раздражённом состоянии с самого утра, которое началось с пролившихся на белоснежную рубашку чернил и продолжилось каждой похожей мелочью вплоть до упавшей на пол вилки во время обеда, что становится последней каплей в бушующем море терпения.       Звук эхом разносится по зале и с болью отражается в ушах императора, отчего тот жмурится, сжимая руку, выронившую прибор, в кулак. Ногти впиваются в кожу, и пронзающее от них ощущение расслабляет голову. Романов медленно выдыхает и открывает глаза. Закипающая кровь перестаёт бурлить в сосудах и постепенно возвращается к спокойному течению. Опуская ладонь обратно на стол, император ощущает под ней новую вилку, что уже успели быстро и тихо заменить. Он обводит взглядом помещение в поисках прислуги, но находит лишь тёмные карие глаза, обеспокоенно смотрящие на него.       Александр Христофорович, его верный подданый (и даже больше), понимает всё без слов и, не задавая лишних вопросов, с нежностью накрывает ладонью кисть государя, слегла сжимая и поглаживая её. Его прикосновения действуют как лекарство, а исходящее от них тепло распространяется по телу Николая, освобождая от накопившихся злостных эмоций. Слабая улыбка мелькает на лице императора, когда их пальцы переплетаются и сцепляют руки сильнее. Пребывание в тишине очищает разум, и всё, о чём теперь может думать Романов, – это Бенкендорф и то, каким же правильным было решение начать обедать вдвоём.       Прежде они встречались ближе к раннему вечеру, когда работы у каждого оставалось не так много, в следствие чего появлялась возможность уделять внимание исключительно собственным желаниям. Однако такой порядок дел в конце концов перестал их устраивать, поскольку не располагал к более длительному времяпрепровождению, что было крайне необходимо двум мужчинам, которые не могли насытиться друг другом вдоволь за отведённое этому время. Решение проблемы, на удивление, пришло в голову Бенкендорфу спустя несколько часов после того, как в неё прилетел теннисный мяч.       Тогда они сыграли партию с небезызвестным поэтом, как раз в полдень, и вместе отобедали, поскольку принудительное лечение Бенкендорфа затянулось, и было бы невежливо со стороны императора не пригласить графа на трапезу, время которой уже подошло. И в тот день генерал всё равно вернулся домой вовремя, причём со спокойной душой, ведь всю работу удалось завершить, несмотря на изменения в устоявшемся распорядке дня.       Свою идею касательно их личного времени Александр изложил Николаю следующим утром в письме, после чего стал регулярно получать приглашения на обед и дальнейшее обсуждение государственных дел, которые либо действительно разбирались в кабинете, либо переносились на следующий день, если сметались со стола вместе с прочими бумагами. И вот уже более недели они придерживаются такого графика и очень даже им довольны.       Бенкендорф замечает, что Николаю становится легче, притягивает его руку и, оставив на костяшках чуть влажный поцелуй, упирается в них скулой. Понимая сей жест, Романов хитро улыбается и накрывает ладонью щёку. Он проводит пальцами к уху, невесомо касаясь мизинцем за мочкой, и прячет их в седеющих волосах. Император нежно массирует кожу головы, продвигаясь дальше, к затылку, и от него опускает кисть к шее, залезая ею под воротник. Прикрывший от блаженства глаза Александр содрогается, и уголки его губ непроизвольно приподнимаются. Николай уже норовит прикоснуться к ним и даже поддаётся вперёд, как их уединение прерывается стуком в дверь и появляющимся в зале камердинером. Мужчины моментально принимают прежнее положение, и ничто не выдаёт то, чем они занимались пару секунд назад, кроме порозовевших щёк Бенкендорфа. Благо, их не видно слуге, которого мысленно уже успели обругать на немецком и французском.       – Ваше Императорское Величество, – кланяется он, – прибыл поэт Александр Пушкин, он…       – Сегодня никого не принимаю, – Николай непривычно резко перебивает камердинера, бросая на него взор, совмещающий в себе негодование и усталость.       – Прошу прощения, Ваше Императорское Величество, – ещё поклон, – он говорит, ему назначено было в два часа пополудни. В противном случае я бы не стал…       – Тогда пусть ожидает, – император вздыхает и откидывается на спинку стула.       Слуга, отдавая очередной поклон, спешно покидает залу, страшась разгневать императора ещё больше. По этой же причине двери за ним бесшумно закрываются, и вновь наступает тишина, нарушаемая лишь слабым стуком серебра по фарфору.       Николай смотрит на то, как аккуратно Александр ест блюдо, и опускает взгляд в свою тарелку. Аппетит напрочь отбит, и в горло не лезет даже малейший кусок. Что ж за день-то у него такой?!       – Увы, зачем же он блистает минутной, нежной красотой? Он ведь приметно увядает во цвете юности живой… – тихо произносит Бенкендорф и выдерживает паузу, пока император не поднимет на него глаза. – Спешу в волненье дум тяжёлых, сокрыв уныние моё, наслушаться речей весёлых и наглядеться на него. Смотрю на все его движенья, внимаю каждый звук речей, и миг единый разлученья ужасен для души моей, – завершив, он чуть улыбается, получая удовольствие от пребывающего в замешательстве государя. – Пушкин. Только я немного изменил текст.       – Как истинный цензор… – завороженно проговаривает Николай, и на его тонких губах начинает сиять улыбка. – Право, Александр Христофорович, вы меня приятно удивили. Не поверите, ещё утром хотел написать вам, что вы мне кое-что задолжали, и меня радует, что вы сами об этом вспомнили.       – Николай Павлович, я всегда держал в памяти ваше поручение, просто мне нужно было время для подготовки.       – О! Так вы готовились? Как это мило! – оживляется государь, возвращая присущие себе задорность и веселье, про которые, казалось, сегодня можно было и забыть. – Вы непременно мне всё прочтёте, – опуская руку на крепкое плечо, Николай с вожделением заглядывает в тёмные глаза и спустя пару секунд, выделенных для услаждения глубиной их цвета, добавляет: – давайте перейдём в более располагающее к чтению поэзии место.       Романов поднимается, поправляя мундир, и лёгким жестом руки подзывает за собой Бенкендорфа, направляясь к выходу из залы. Весь путь до императорских комнат генерал старается побороть вдруг возникшее волнение и успокоить сильно бьющееся о рёбра сердце, но это всё мигом исчезает, стоит лишь губам Николая найти его губы, когда мужчины оказываются за закрытыми дверьми покоев.       Поцелуй, такой манящий и нежный, растворяет в себе двух влюблённых. Никто из них и не думает его углублять или высвобождать более дикие, животные чувства. Сейчас им хочется только сливаться с теплом, что дарят яркие лучи солнца, освещая просторную комнату, и наслаждаться объятием, сковывающим их сильные тела.       Сладкий момент прерывает Николай, когда переходит поцелуями на щёки Бенкендорфа, оставляя их быстро и коротко, после чего выпрямляется и любуется вспыхнувшим на бледной коже румянцем. Проводит по ней пальцами и охватывает горячими ладонями не менее пылающее лицо. Генерал склоняет голову так, что дотрагивается губами до императорской руки и ластится к ней, чем вызывает умиление государя.       – Александр Христофорович, – шепчет Романов, наклоняясь к уху любовника, – vous êtes comme un chat.       – Николай Павлович, вы тоже, – с придыханием отвечает тот, – когда говорите на французском.       – Je suis prêt à m'exprimer en français avec vous tout le temps, si j'entends vos belles lèvres me lire de la Poésie.       – В крови горит огонь желанья, душа тобой уязвлена, лобзай меня: твои лобзанья мне слаще мирра и вина.       Император отстраняется, глядя на графа взглядом, полным восторженности и восхищения. Неужели он, который неделю назад умолял сослать Пушкина куда подальше от столицы в страхе её разрушения, сейчас так спокойно, причём с некоторым выражением, читает его стихи? Поразительно. И очень трогательно. Сердце приятно сжимается, вдавливая в себя чувство любви, испытываемое к преданному ему душою генералу.        Николай проходит вглубь комнаты, останавливается у одного из кресел, что удачно находятся в тени, и, расстегнув мундир, бросает его на подлокотник. Сам же государь утопает в мягкости соседнего кресла, закидывая ногу на колено другой и беря гроздь винограда из вазы, стоящей на невысоком круглом столике. Всё же утолять голод надо своевременно, а то графа может не хватить, даже если он задержится здесь до утра.       Бенкендорф, следуя за императором, занимает место напротив него, рядом с письменным столом, облокачиваясь на него и упираясь ладонями в деревянную поверхность. Перебирая в голове тексты пушкинских сочинений, которые штудировались поздними вечерами, Александр вспоминает косой почерк молодого гения, местами неразборчивый настолько, что хрусталики готовы были сломаться от перенапряжения, и то, как из-за этого он переписывал понравившиеся ему стихотворения, чтобы позже прочесть их с собственных заметок. Однако граф, обладающий превосходной памятью, запомнил каждую строчку и уже готов дальше доставлять удовольствие государю.       – Простишь ли мне ревнивые мечты, моей любви безумное волненье? – Бенкендорф с прищуром взирает на Николая, захватывая того в плен своего томного взгляда. – Ты верен мне: зачем же любишь ты всегда пугать мое воображенье? Ты окружен поклонников толпой, зачем для всех казаться хочешь милым, и всех дарит надеждою пустой твой чудный взор, то нежный, то унылый? – он читает тихо, в полголоса, так, что государь, внемля каждому сказанному слову, подаётся вперёд грудью и ближе к завершению стихотворения приоткрывает рот, не в силах более равномерно дышать. – Так нежен ты! Лобзания твои так пламенны! Слова твоей любви так искренно полны твоей душою! Тебе смешны мучения мои; но я любим, тебя я понимаю. Мой милый друг, не мучь меня, молю: не знаешь ты, как сильно я люблю. Не знаешь ты, как тяжко я страдаю…       – Надеюсь, я не вызываю в вас столь низкого и недостойного чувства как ревность. Впрочем, думаю, я и не даю вам малейшего повода для его зарождения, – Николай расслабляет платок на шее, развязывая тугой узел и оставляя уголки ткани свисать с шеи, на которой, ближе к основанию, заметны багровые следы, любезно оставленные самим чтецом день назад.       – Ах, Коля! – восклицает Александр и делает шаг, отступая от стола и заставляя императора на мгновение испугаться ответной реакции, – сжальтесь надо мною. Не смею требовать любви. Быть может, за грехи мои, мой ангел, я любви не стою! – Бенкендорф подходит ближе и останавливается, когда чувствует, как их ноги соприкасаются, не давая продвигаться дальше. – Но притворитесь! Этот взгляд все может выразить так чудно! Ах, обмануть меня не трудно!.. – он дотрагивается рукой до подбородка и, склоняясь, немного поднимает голову государя, – Я сам обманываться рад… – отпечатывает на губах хрупкий поцелуй и отстраняется на пару сантиметров.       Николай молчит и протягивает к его устам виноградинку, которые ловко хватают её и, погрузив в рот, прислоняются к подушечкам пальцев, ещё влажным от ягодного сока. Ухмыляясь, Романов возвращает наполовину целую гроздь в вазу и опускает руки к нижним пуговицам генеральского мундира, приступая к их медленному освобождению от петелек. Поднимается до воротника и, ослабляя его, оглаживает ладонями пока ещё закрытую шею, после чего перемещает их на вздымающуюся грудь.       – Здесь жарко. Раздевайтесь, – приказывает император, бессовестно любуясь телом генерала.       Бенкендорф слушается и снимает с себя верхнюю одежду, лёгким взмахом отправляя её к императорской, куда секундами позже летит ещё и тонкий шарф. Он действительно ощущает жар, исходящий не то от солнечных лучей, не то от царя, который с исступлением наблюдает за каждым его движением. Помимо этого, граф чувствует сухость в горле и, наливая себе кубок воды из графина, поглощает её залпом. И только возвращая хрусталь на место, он замечает, что, скорее всего, нагло схватил именно императорский бокал, ведь второго на столике нет. Александра одолевает неловкость, и он уже собирается принести извинения Николаю, когда тот, считывая смятение в его беглых глазах, произносит:       – Не переживайте, он разбился утром, – и, нежно беря графа за запястье, тем самым притягивая к себе, вынуждая склониться, добавляет: – И вы думаете, я посмею брезговать после всего, что между нами было? – он вскидывает бровь и сладко шепчет: – И что ещё будет…       И вновь их губы встречаются в поцелуе, но в этот раз более страстном, пленительном, возбуждающем до содрогания. Не разрывая его, Николай поднимается и прижимает к себе Бенкендорфа, стискивая его в своих властных руках. Он подталкивает графа к постели, и они вместе падают на неё, соударяясь лбами. Оба смеются, и император приподнимается, потирая ушибленное место кулаком.       – Стало быть, я могу рассчитывать на лечение? – Александр проводит ладонями по бокам стройного тела, поддевая рубашку и, наконец, прикасаясь к разгорячённой коже.       – А я могу рассчитывать на ещё одно стихотворение?       Не дожидаясь ответа, государь тянется ко лбу генерала, но вдруг его переворачивают и придавливают к кровати. Бенкендорф уверенно седлает его и, не выпуская взятые в плен руки, кладёт их себе на бёдра. Он довольно улыбается, когда император, перенимая правила его игры, замирает в ожидании, и, набирая воздух в лёгкие, воодушевлённо приступает к по-настоящему запавшему ему в душу фрагменту пушкинских сочинений:       

Я пел любовь, любви послушный,

И песнь моя была ясна,      

Как мысли девы простодушной,      

Как сон младенца, как луна

В пустынях неба безмятежных,

Богиня тайн и вздохов нежных.

Я пел разлуку и печаль,

И нечто, и туманну даль,

И романтические розы;

Я пел те дальные страны,

Где долго в лоно тишины

Лились мои живые слезы;

Я пел поблеклый жизни цвет

Без малого… В сорок пять лет.

             И Бенкендорф замолкает, придавая лицу серьёзное выражение, которое в совокупности с изменённой последней строчкой вызывает заливистый смех Романова. Губы царя расплываются в широкой улыбке, а руки, ловко вырываясь из крепкого хвата, ударяют генерала по ягодицам, заставляя его упасть на молодое тело. Александр успевает упереться руками в кровать, а потому повторного столкновения удаётся избежать.       – Ах ты! Саша! – опаляя его горячим дыханием, шепчет Николай, переводя руки на затылок и стягивая волосы у корней. – Так нагло меняешь исходный вариант…       – Сам назначил меня цензором.       Дерзость генерала, как всегда, положительно сказывается на возбуждении императора, который, подобрав удачный момент, толкает любовника в сторону и вновь занимает господствующее положение на постели. Он припадает к любимым губам, бесстыдно проникая в рот и сталкивая их языки, целует голодно и страстно, словно хочет поглотить полностью. Бенкендорф не отстаёт и с пылкостью отвечает на ласки, иногда постанывая от слишком напористых действий. Их тела быстро высвобождаются от одежды, что разлетается в разные стороны и не всегда в цельном виде, а жаркие поцелуи покрывают всё больше и больше обнажённых участков кожи, не забывая спуститься к главному органу и, безусловно, срывая с губ отчётливые и звонкие стоны.       

***

      Насладившись и истерзав друг друга до изнеможения, мужчины лежат рядом, на спинах, пытаясь вернуть нормальные дыхание и сердечный ритм. Следы поцелуев, разбросанные от шеи до живота, отдают приятным жаром, а тела, ещё помнящие каждое прикосновение, вздрагивают, когда в голове неосознанно всплывают свежие воспоминания.       Николай приходит в себя первым. Он приглаживает растрёпанные кудри и поворачивается лицом к Бенкендорфу, которому, в силу возраста, ещё нужно время, чтобы восстановится после часа плотских утех. Император приподнимается и, подпирая голову одной рукой, кладёт другую на грудную клетку любовника, вырисовывая кончиками пальцев различные узоры.       – Хочу теперь вместе с тобой разбирать произведения Пушкина, – говорит Николай, заглядываясь на Александра, – можно?       – Ты – император… – прерывисто дыша, отвечает граф, чуть наклоняя голову в сторону. – Тебе всё можно.       – Да? – хитрая улыбка проскальзывает на лице государя, пока пальцы плавно и невесомо переходят на рёбра. – Значит, мне можно сделать это…?       Бенкендорф, ещё находящийся под сладким дурманом, не сразу соображает, о чём именно говорит Николай, но, когда до него доходит осознание, становится слишком поздно. И деваться уже некуда.       – Нет! Только не это! – умоляющие произносит он прежде, чем его обречённые стоны, вызванные щекоткой, смешиваются с злорадным смехом императора.