между строк, я тебя не целую, у нас там любовь

Кабинет был завален бумагами, пахло типографской краской и крепким чаем. Маяковский, раскинувшись на стуле, доказывал что-то громовым голосом, размахивая руками. Есенин, полулёжа на подоконнике, с усмешкой поправлял шарф. — Твои стихи — как фабричный гудок, Володя. Громко, да без души, — протянул Сергей, играя с папиросой в пальцах. — А твои — как старый дедовский плач, — огрызнулся Маяковский, но в его глазах мелькнуло что-то кроме злости. Тишина повисла на секунду. Потом Есенин неожиданно рассмеялся, спрыгнул с подоконника и подошёл вплотную. — А давай проверим, кто из нас прав? — прошептал он, и его голос вдруг стал тихим, как шелест страниц. Маяковский замер. Он привык к спорам, к крику, к борьбе — но не к этому. Не к тому, как Есенин медленно провёл пальцем по его ладони, будто выводя невидимые строки. — Ты… что делаешь? — голос Маяковского внезапно сорвался. — Пишу стихи. На тебе. И прежде чем Володя успел что-то ответить, губы Есенина коснулись его рта — горячие, с привкусом вина и мяты. Маяковский отстранился на секунду, дыхание сбилось. — Ты… ты пьян, — пробормотал он, но руки сами потянулись к Есенину, вцепились в его рубашку. — Может быть, — усмехнулся Сергей, прижимаясь всем телом. — Но ты отвечаешь. Пальцы Маяковского впились в его волосы, и теперь уже он сам настойчиво притягивал Есенина ближе, целуя так, будто хотел перекрыть ему кислород. Губы обжигали, языки сплетались в яростном танце, и оба поэта вдруг поняли, что никакие слова не могут передать то, что происходит между ними сейчас. Есенин оторвался, тяжело дыша, и прошептал прямо в губы Маяковскому: — Вот видишь… а ещё говорил, что я устарел… — Заткнись, — простонал Володя и снова притянул его к себе, уже не скрывая, как дрожат его руки. Они рухнули на диван, путая друг друга в объятиях, срывая с себя одежду, оставляя следы зубов и губ на шеях, плечах, рёбрах. Маяковский прижал Есенина к себе так сильно, что тому перехватило дыхание, но это только заставило Сергея глубже впиться ногтями в его спину. — Ты… чёртов… эго-футурист… — прерывисто дышал Есенин между поцелуями. — А ты… проклятый… деревенский лирик… — отвечал Маяковский, целуя его шею. И в тот момент, когда их тела слились в одном порыве, оба поняли: это — новый стих. Без бумаги. Без слов. Написанный на коже.

***

Утро после их бурной ночи выдалось хмурым. Маяковский проснулся первым — его разбудил стук дождя по подоконнику. Он прищурился, пытаясь собрать в голове обрывки воспоминаний: *Есенин. Горячие губы. Руки, вцепившиеся в его плечи так, что даже сейчас остались следы. Шёпот: «Ты — мой самый запретный стих»…* — Чёрт… — прошептал он, закрывая лицо ладонью. Рядом на подушке лежал смятый листок — видимо, Есенин ушёл не просто так. Маяковский развернул бумагу и прочёл: «Володя, ты — как гроза в июле — неожиданный, грубый, сводящий с ума. А я… Я ведь только берёза под окном, что гнётся, но не ломается.» Он сжал бумагу в кулаке. Весь день Маяковский метался по Москве, будто пытаясь убежать от самого себя. Но куда бы он ни шёл — в редакцию, в кафе, даже к реке — везде мерещился Есенин: его смех, его пальцы, запутавшиеся в его волосах… А потом он увидел его. В том же самом кабачке «Стойло Пегаса», где всё началось. Есенин сидел за угловым столиком, один, с полупустой бутылкой вина. Он уже был навеселе — это было видно по тому, как он покачивался, напевая себе под нос что-то грустное. Маяковский шагнул к нему, не в силах терпеть больше. — Ты сбежал, — прорычал он. Есенин поднял на него глаза — в них читалась и усталость, и вызов. — А ты искал? Ответом был яростный поцелуй. Маяковский схватил его за воротник, притянул к себе так, что стул грохнулся на пол. Есенин рассмеялся прямо в его губы, обнял за шею и прошептал: — Ну наконец-то, бунтарь…

***

Они снова оказались в комнате Маяковского — на этот раз не споря, не крича, а просто чувствуя. Есенин прижал Володю к стене, целуя его так, будто хотел запечатлеть каждый вздох. Его пальцы скользили под рубашкой, оставляя на коже следы, будто новые строки. — Ты… слишком много говоришь… в своих стихах… — шёпотом сказал Сергей, кусая его нижнюю губу. — А сейчас… я хочу, чтобы ты молчал. Маяковский застонал, когда Есенин опустился перед ним на колени, глядя снизу вверх с вызовом и обожанием. — Серёжа… Но тот уже не дал ему договорить.

***

Москва качалась под февральским ветром, а они играли в кошки-мышки. Маяковский теперь ловил себя на том, что ищет в толпе белую кепку Есенина. А Сергей, будто нарочно, мелькал в самых неожиданных местах: — О, Володя! — раздавался вдруг голос за спиной в очереди за папиросами. — Ты тоже здесь? Или это судьба?.. — Судьба? — фыркал Маяковский, но пальцы сами сжимались на его запястье, затягивая в тёмный переулок. Их поцеуи стали игрой — кто кого перетянет, кто заставит другого сдаться первым. — Ты пишешь мне стихи? — вдруг спросил Есенин, прижимаясь спиной к холодной стене типографии, куда Маяковский загнал его после собрания. — Нет. — Врёшь. — Докажи. Есенин выхватил из кармана смятый листок — черновик, украденный у Маяковского накануне. «Если б сердце моё не стучало, я бы думал — ты просто сон. Но ты здесь, и весь мир — нелепый, громкий, ненужный…» Маяковский вырвал листок и разорвал его зубами. — Ненавижу, когда ты прав.

***

Они встречались в чужих квартирах, на чердаках, в пустых редакциях по ночам. — Нас поймают, — однажды прошептал Маяковский, когда Есенин расстёгивал его ремень зубами. — Пусть попробуют, — ответил тот, не останавливаясь. Но опасность только подстёгивала. Однажды ночью, когда они лежали в полуразрушенной даче под Москвой (Есенин утверждал, что она «никому не нужна»), Володя вдруг спросил: — Почему ты?.. Почему именно ты?.. Сергей рассмеялся, вытирая пальцем следы пота с его шеи: — Потому что ты никогда не выбрал бы меня. А я всегда хотел ткбя. Их почти поймали. После выступления в Политехническом музее, где они оба читали стихи (и украдкой переглядывались), к Маяковскому подошёл Луначарский: — Володя, ты странный в последнее время. — Это от вдохновения, — буркнул он. А через час Есенин прижал его к стене за кулисами: — Нас заметили. — И что? — Значит, надо быть осторожнее. — Или… наоборот, — прошептал Маяковский, целуя его так, чтобы точно кто-нибудь увидел.