И не прервется род

— Значит, завтра мы едем в Свирь? Альгидрас кивнул, внимательно глядя мне в глаза. — Нас ждут какие-то неожиданности по пути? Он на миг замялся, потом пожал плечами и тут же произнес: — Нет. Путь будет легким. — А врать ты все-таки не умеешь, – усмехнулась я, отмечая про себя, что не чувствую его эмоций вообще. Вот о чем говорил Алвар. Он не дает себя чувствовать, потому что ему есть что скрывать. Впрочем, мне уже было на это наплевать. Я еду в Свирь. Там Радим, там… Я задохнулась от внезапного осознания. — Мы едем в Свирь. Значит, я снова начну… плохо себя чувствовать? – спросила я, в последний момент заменив готовое сорваться с языка «умирать». Альгидрас нахмурился и закусил губу. — Не бери в голову, – произнесла я, – ты ведь в этом не виноват. Это все ваша Дева. Интересно, что ей от меня нужно? Никакой особо важной информации я тебе не сообщила. И от чувств, навеянных ею, тоже проку никакого. По-моему, только головная боль тебе. Странная она все-таки. Мне казалось, что Святыня должна иметь конкретную цель. А чего хочет эта, вообще непонятно. Правда? Я тараторила, чтобы как-то заглушить чувство страха и безысходности, и наблюдала за тем, как Альгидрас, нахмурившись, убирает флягу в сумку, кладет на стол нож и какой-то сверток, относит сумку к двери. Я надеялась лишь на то, что он не заметит, как меня трясет. Вероятно, надеялась напрасно, потому что он хмурился все сильнее. — Ладно. Забудь, – наконец махнула рукой я. – Знаю, что ты обещал найти способ избавить меня от этого, но ты ведь не… чудесник. Кажется, так в Свири говорят? Я улыбнулась преувеличенно бодро и поднялась на ноги: — Давай уже спать! Сказав это, я поняла, что не испытываю никакой неловкости и трепета оттого, что мы собираемся ночевать вдвоем. Ведь наверняка он не будет спать со мной. — Передай нож! – попросил Альгидрас, что-то делая у печи. Подхватив со стола оставленный хванцем клинок, я рассеянно протянула его рукоятью вперед. Мне показалось, что рука Альгидраса дрогнула, принимая оружие. Впрочем, мне просто могло померещиться из-за игры света на перстне Алвара. К тому же я решила, что довольно ловить его реакции и угадывать мысли. Глупости все это! Дева, любовь… Ерунда! Скоро все закончится. Для меня точно. Я так старательно прокручивала эти мысли в голове, что оказалась совершенно не готовой к тому, что произошло через секунду. Альгидрас перехватил мое запястье здоровой рукой и, шагнув вперед, поцеловал меня в губы. Первое, что пришло мне в голову, – это какая-то шутка. Вторая мысль наскочила на первую: какого черта он творит? Третья мысль о том, что мне нужно его оттолкнуть, наткнулась, как на стену, на четвертую: если я его оттолкну, все прекратится и никогда… никогда больше… Моя рука метнулась к его плечу в попытке то ли оттолкнуть, то ли удержать, а его ладони скользнули по моей спине и прижали меня к его груди с такой силой, что стало трудно дышать. В затуманенном мозгу заполошно бились мысли, наскакивая друг на друга и сшибаясь, как волны в шторм, ровно до того момента, как я решилась ответить на его поцелуй. А потом я пропала и в голове не осталось ни одной связной мысли, только где-то на краю сознания мелькнуло понимание, что ничего я в своей жизни не знала о поцелуях. Мой плащ соскользнул с плеч, и я даже не удивилась тому, как Альгидрасу удалось его развязать. Видно, он все-таки чудесник, который может все: даже вот так, одним махом разрушить все барьеры, смести мысли о жалкости и бесполезности. Разве могла я быть ненужной и бесполезной, когда его дыхание сбивалось и рука, касавшаяся моей щеки, ощутимо дрожала? А еще за плотно закрытыми веками я чувствовала отблески света от печи и лампы. И оттого казалось, что я только что смотрела на солнце. Одежда скользила по покрывшейся мурашками коже, обнажая что-то гораздо большее, чем просто тело. И я наконец осознала, что не то что оказалась в этом мире – я родилась для Альгидраса. И самым важным в эту минуту для меня было стать его частью. Это было нужнее, чем дышать, чем жить! Если бы я могла мыслить связно, я бы, вероятно, испугалась такой всеобъемлющей любви и самоотдачи. Но думать я не могла: в моей груди жарко пульсировал целый мир, ставший вдруг объемным и пугающе огромным, заставляя меня чувствовать себя одновременно маленькой песчинкой и бесконечной Вселенной. И когда я думала, что сильнее чувствовать уже не смогу, Альгидрас, случайно ли или намеренно, снял свои проклятые щиты – и меня унесло лавиной наших общих эмоций. Я почувствовала: он на грани. Он всё ещё молчит, но я чувствую — внутри него буря. Едва уловимая дрожь в пальцах, когда он касается меня. Застывшее дыхание, сжавшиеся губы. Он метается, рвётся изнутри. Хочет — и сдерживает себя. Смотрю на него — по-настоящему, внимательно — я киваю. Молча. Как будто отвечаю на незаданный вопрос, который витает между нами. И тогда всё рушится. Альгидрас тянется ко мне. В его движении — решимость, горячая и резкая, как удар сердца. Он почти вырывает воздух из груди, когда целует меня — будто боится, что это исчезнет, если не схватит сразу. Его руки — на моей спине, на талии, поднимают оставшуюся ткань. Мои пальцы скользят по его груди, нащупывая шрамы. Много. Больше, чем я ожидала. Он тяжело дышит, когда я касаюсь одного, второго. Он вздрагивает. Я чувствую, что он боится не моих прикосновений — а того, что я могу понять. Что-то он прячет. И я ощущаю этот клубок чувств, глухой, как сжатый кулак: боль, вина, тревога. Он что-то скрывает — и не от Девы, не от мира. От меня. Его губы на моём плече. Горячие, нетерпеливые. Я вздрагиваю, когда его ладонь скользит по оголённому бедру. И в этот момент мир перестаёт существовать. Есть только он. Его дыхание, его кожа, его голос, срывающийся на хванский, когда я шепчу: — Альгидрас… Его будто пронзает током. Он замирает. И я чувствую, как у него сжимается горло — в нём пульсирует что-то необъяснимо сильное, горькое, с отчаянной нежностью. Он зарывается лицом в мою шею и стонет сквозь зубы что-то на хванском. Я не понимаю слов, но знаю — он на пределе. Я обвиваю его ногами. Его пальцы сжимаются у меня на талии. Я чувствую, как он входит в меня — медленно, с усилием, сдерживая себя изо всех сил. Мои пальцы сжимаются у него на спине, я провожу по шрамам, целую его плечо, ключицу, подбородок. И вдруг понимаю — он дрожит. Тихо, еле заметно, но всё его тело как натянутая тетива. Он на грани. Он срывается на движения — резкие, глубокие, словно в них растворяется всё, чего он не может сказать. Я чувствую его. До дрожи. До мурашек. До звона в ушах. Мы сливаемся, как два потока, что слишком долго шли параллельно. Он шепчет снова на хванском — голос у него хриплый, сорванный. Я не знаю, что именно он говорит, но чувствую, как каждое слово прожигает его изнутри. Я вдыхаю резко, коротко, зажмуриваюсь. Он внутри — до конца. Он толкается в меня всё сильнее, и я сгораю, как лист в огне. И когда он теряет контроль и кончает в меня, я чувствую, как всё внутри будто замирает. Как будто это не просто движение, не просто акт — а соединение. Как будто он оставляет часть себя во мне. И я думаю: да пусть. Всё равно я скоро умру. Пусть он будет во мне. Этот хванский мальчишка. Мой мальчишка. Мы лежим. Тело к телу одна рука всё ещё обнимает меня, другая скользит по моему боку, почти бессознательно зарываюсь лицом в его грудь, прислушиваюсь к сердцебиению. Я касаюсь его груди, плеч, шеи — руками, будто учу наизусть. Он что-то бормочет. Всё на том же певучем языке. Я улыбаюсь краешком губ — он и не замечает, как говорит вслух. Наверное, думает, я не слышу. Не понимаю. Но я чувствую — каждый оттенок его эмоций. Усталость Облегчение. И… страх. Чуть-чуть. Капля, а потом я понимаю , он задремал. Он чуть вздрагивает, хмурится сквозь полусон, пытается остановить, но только на секунду Я провожу пальцем по его губам, и он ловит мою ладонь, целует в запястье. Не говорит ни слова. И я — тоже. Я целую его грудь. Потом живот. Его тело напрягается подо мной. И когда я скольжу губами ниже, чувствую, как он снова резко вдыхает и пытается остановить меня, но я поднимаю на него глаза — и этого достаточно. Он замирает. дышит тяжело, будто снова пытается взять себя в руки, но я уже чувствую: его самообладание висит на тончайшей нити. Он хрипло втягивает воздух, его руки хватают меня за талию. Я чувствую — он пытается удержать себя, оттянуть момент, но не может. Его эмоции срываются волной: трепет, жажда, любовь, страх потерять. — Только не сейчас, — выдыхаю я и, целуя его в висок, продолжаю. А он приподнимается на здоровой руке и тянется за мной. Его рука ложится на моё бедро, пальцы скользят по коже, будто перечитывают без каждую линию. Он трепетен, нежен, но под кожей у него напряжение, как у тетивы перед выстрелом. Я провожу ладонью по его спине, нащупывая грубые шрамы от порки, но есть и другие— каждый будто отдельная история, которую он мне никогда не расскажет. Один особенно длинный, как раз у основания ребер. Я останавливаюсь на нём, и его тело вздрагивает. — Хванский мальчишка… — выдыхаю я, вспоминая тот ужасный день, а он на мгновение замирает, словно мои мысли вслух срывают с него последнюю защиту. Он опять выстраивал стены вокруг себя. И когда он успел ? Он резко прижимается ко мне, вжимает губы в мою шею — горячо, жадно. Его эмоции в этот момент хлещут, как буря. Я едва успеваю дышать, как чувствую, что он что-то сдерживает, скрывает. Не страх, нет — неуверенность? Вина? И всё же он не говорит, просто гладит меня, будто боится, что я исчезну. Я скользну рукой по его щеке, заставляя его посмотреть на меня. В его глазах отражается свет печи — и что-то ещё, куда более глубокое. О боги, откуда у него столько всего внутри ? И он тянется снова — уже иначе. Его ладони обжигают, но мне не холодно. Наоборот, кажется, я сгораю изнутри. Он смотрит на меня снизу вверх, его дыхание прерывистое, пальцы дрожат на моих бёдрах. А я — вся в этих эмоциях. Я вздрагиваю от оглушительного грома. На улице настоящая буря. Он снова во мне — но на этот раз иначе. Дольше, глубже, тише. Его руки скользят по моему телу, словно ему нужно запомнить каждую клеточку. Я веду, пока он позволяет, а потом — он перехватывает, как будто не может вынести ещё одного удара слабости. Он прижимает меня, толкается вглубь, рвано, сдержанно, как будто каждое движение — это прощание. — Чувствуешь? — шепчет он на ухо. — Я… здесь. Я чувствую. Всё. Его. Себя. Мир, сжавшийся до жара под нашими телами. А потом — снова. Внутри. Он замирает, тяжело дышит. А я просто дрожу. Потому что это он. Мой хванский мальчишка. Я лежу на боку, прижавшись к нему. Его дыхание медленное, уже почти ровное. Рука обнимает меня даже во сне, пальцы чуть двигаются, будто не верят, что я всё ещё рядом. Я замираю, прислушиваюсь к себе — к нему, к тишине. Пламя в очаге почти погасло. Огонь оставляет в воздухе мягкий запах древесины и чего-то ещё — может, его кожи. Или нас. Мне кажется, я слышу, как трещит ветка под ногами у какого- то животного снаружи кто-то прошёл, но мы здесь, в коконе тёплой темноты, где мир больше не касается нас. Я закрываю глаза. В груди тихо, спокойно. И только под ладонью, положенной на живот, я чувствую… что-то. Не резкое, не сильное. Как будто лёгкое прикосновение изнутри. Едва заметное. Не пульс, не вздрагивание. Что-то совсем другое. Как тень, как крыло. Как будто кто-то… отозвался. Я не шевелюсь. Просто слушаю. Пытаюсь понять — воображение это? Последствия? Или — знак? Он спит. Тихо. Лицо его спокойное, как будто буря, что была между нами, осталась только в моей памяти. Я снова глажу его плечо. Царапина на шее. Тепло кожи. И то движение — внутри. Очень тихое, нежное, как первое дыхание. — Мальчишка, — шепчу я ему, зарываясь лбом в его ключицу. — Ты даже не знаешь… Я улыбаюсь. Чуть. Не от счастья, нет. Оно пока слишком далёкое. От чуда. От чего-то невозможного, что вдруг стало настоящим. Он всё ещё не называет меня по имени, он не знает его. Но, может, и не нужно? Пока у нас есть сейчас.