Тишина Флоренции

Флоренция, вечер пятницы. Тишина, нарушаемая лишь шумом воды в старом бассейне. В доме почти не горит свет – только мягкий теплый отсвет ламп, идущий из кухни, и отражение луны на гладкой поверхности воды. Тепло, покой, тишина – все, как он любит. Все, как будто ждет его. Себ сидел на каменном полу возле бассейна, штаны спортивных брюк закатаны, ноги в подогреваемой воде, медленно испаряющейся в холодное окружение. Рядом тарелка остывшей пасты, в руке бокал с белым вином. Сегодня он готовил с особым удовольствием, словно с огоньком в душе, который возвращается к нему только в такие вечера. Когда знает, что Льюис приедет. Он ждал его – и ждал это ощущение. Снова быть не один. — Ты задержался, — спокойно говорит он, даже не оборачиваясь, услышав звук открывающейся двери. — Не мог уехать раньше. Шарль утащил меня в симулятор и не отпускал. Он очень сильно пытается сблизиться, — голос Льюиса низкий, чуть хрипловатый от усталости и долгой дороги из Маранелло. Он говорит с усталой улыбкой, прощаясь с рабочим днем. Себ медленно оборачивается. Льюис стоит в проеме в черной майке, в слегка помятой рубашке поверх и с до сих пор влажными брейдами после душа. Босиком. Такой домашний, что у Себа сжимается горло. — Он всегда так, — говорит тихо Себ. — Тем более после Карлоса... Ему нужно привыкнуть к тебе и твоему характеру, он пытается это сделать вот так, через работу. Льюис подходит ближе, не сводя с него глаз. Берет вино прямо из руки, делает глоток и ставит бокал на столик у бассейна. Его пальцы задерживаются на запястье Себа, а потом скользят выше – по предплечью, по локтю, на плечо. — Ты не должен быть таким красивым, когда я устал. Я не выдерживаю, — тихо признается Льюис. Это почти стон. Почти мольба. Себ усмехается, чуть устало, будто бы тоже на грани. — Тогда не выдерживай. Льюис обхватывает его за талию, поднимая и подтягивая ближе, они целуются резко, будто не виделись месяцами, и Себ не сопротивляется – руки тут же забираются под его рубашку, ладони скользят по теплой коже. Они оба дрожат: от желания, от усталости, от невозможности быть вместе всегда. И все, что не было сказано словами – растворяется в этом поцелуе. Льюис ведет его внутрь, не выпуская из объятий. Себастьян что-то шепчет, про пасту, про вино, про то, что можно было бы хотя бы поужинать. Льюис лишь смеется, снимая с него рубашку прямо по дороге к спальне. — Я съем тебя. А потом пасту. — голос у него мягкий, шутливый, но в нем вся суть тоски и нетерпения. И Себ позволяет. Потому что сам хочет. Потому что именно это их единственный верный способ быть честными друг с другом в данный момент – телом, в шепоте, в прикосновениях. Потому что ночью можно все. Потому что потом снова придется врать, умалчивать. Потому что для СМИ Льюис и Себастьян – завидные холостяки, а кого видят в них двоих вместе – это все, но только не любовники. Себ спиной ударяется о дверной косяк спальни, когда Льюис целует его снова – глубже, жаднее, уже не играя в сдержанность. Пальцы Льюиса цепляются за бедра, а язык проходит по нижней губе Себастьяна, оставляя влажный след. Себ выдыхает сквозь поцелуй и сам отталкивается от стены – хватает Льюиса за майку и тянет вверх. Материя с легким сопротивлением скользит по телу, обнажая грудь, плечи, живот. Секунда – и майка летит в сторону, а руки Себа тут же ложатся на горячую кожу. — Черт, ты такой красивый, — шепчет он, слегка царапая Льюиса по ребру ногтем. — Даже Ferrari тебя не испортили Льюис усмехается, но глаза у него серьезные. Он притягивает Себа за затылок, их лбы соприкасаются. Дыхание смешивается. Он хочет сказать больше, но не знает как, не знает можно ли. — Себ... я... — Тише, — нежно перебивает Феттель, касаясь пальцем губ партнера. — Не сейчас. Просто раздевай меня И Льюис слушается. Рубашка Себа осталась где-то в коридоре, так что он целует открывшийся изгиб ключицы, медленно скользит губами по груди. Его пальцы уже на резинке спортивных брюк, тянут вниз, вместе с бельем, без лишней спешки – с тем особенным вниманием, которое он оставляет только для Себастьяна. Когда тот стоит полностью обнаженный, Льюис отступает на шаг, оглядывает его, не скрываясь. — Блять... — хрипло выдыхает он. — Я мог бы на тебя молиться. — Не надо молиться. Встань на колени, этого будет достаточно. — Феттель говорит это не с усмешкой, а почти с мольбой, смотря в темные глаза напротив. И Льюис встает. Без смущения, без сомнений. Его руки ложатся на бедра Себа, губы – туда же, потом чуть ниже, язык проводит по внутренней стороне, вызывая дрожь. Феттель задыхаясь прикусывает губу, пальцы зарываются в дреды Льюиса, сжимая сильнее с каждым движением. Льюис ласкает его так, будто знает каждую чувствительную точку, понимает каждый неровный вздох и движение. Он то замедляется, то резко ускоряется, играя, дразня, срывая с губ Себастьяна тихие стоны. И когда тот наконец теряет опору в ногах, Хэмилтон мягко ловит его и опускает на кровать. Себ стонет, выгибаясь, и тянет его за руку. — Пожалуйста, давай продолжим... Я хочу чувствовать тебя полностью — Ты?.. — Льюис замялся, понимая что он не сможет бережно растянуть Себастьяна быстро, если ответ будет отрицательным. — Ты себя разработал? — Да, знаешь ли, у меня был очень скучный день — Себ тепло улыбнулся. — Хорошо — Льюис дотянулся до смазки, презервативов. Он старался не спешить, но получалось плохо. Руки дрожали, не от страха, не от волнения, а от переполняющей его любви. Он выдавил смазку и растер пальцами, чтобы не тревожить любимого лишним холодом. Себ притих в сладком ожидании. И в этой тишине было что-то священное. Льюис трепетно проверял готовность Феттеля, выцеловывая живот. А последний просто ждал, понимая предельную осторожность партнера. Себастьян изнывал, постанывал, но терпел, продолжал ждать. Ждать. Ждать. Его терпение закончилось быстрее, чем он думал. — Лу, я готов. Ты можешь быть чуть менее осторожным, я скажу, если что-то не так — Себ был тоже осторожен в своих жестах и словах, оглаживая Льюиса по щеке. — Прости... Я так тебя люблю — Льюис вытащил пальцы под вздох Феттеля, и затянул того в поцелуй. Поцелуй вышел жадным, мокрым, горячим, смазанным. Возможно они оба простонали в него, но даже если так, никто не обратил внимания. Им нетерпелось, им хотелось друг друга больше, глубже, сильнее. — Войди в меня — сказал Себ, притягивая Льюиса как можно ближе. — Уже, — отвечает Льюис, почти рыча, и ложится поверх него, целуя шею, грудь, ключицы, пока его тело скользит между ног. Контакт – горячий, гладкий, прямой. Без барьеров. Без пауз. Себ закусывает губу, стонет не сдерживаясь. Пальцы царапают плечи Льюиса, бедра обхватывают его крепче. Он тянет его глубже, сильнее, будто именно так можно добраться до центра этой боли, этого желания, этого невозможного «я тебя настолько сильно хочу, что не могу говорить об этом вслух». — Смотри на меня, — выдыхает Льюис, упираясь лбом в его висок, шепча на ухо. — Я и не отвожу глаз, — хрипит Себастьян, прижимая его к себе. — Только, ради всего святого, не останавливайся. И он не останавливается. Движения резкие, но точные, скользящие, будто они репетировали это всю жизнь. С каждым толчком Феттель все громче, все ближе, все горячее. Он обхватывает Льюиса за лицо, целует, цепляется зубами за нижнюю губу, срывается. Оргазм накрывает их почти одновременно – вспышкой, дрожью, стонами, заглушенными в поцелуе. Они остаются в обнимку, чуть потные, с дрожащими руками и бешеным ритмом сердец. Минуты проходят в молчании. Потом Себ, все еще тяжело дыша, тихо говорит: — Это даже лучше, чем паста. Льюис смеется. Глухо, устало, но искренне. — Ну все-таки паста нужна. Я не готов жить по принципу Ханта. Ну а потом – ванна. Потом – второй раунд. — И еще одна бутылка вина, — добавляет Себастьян, прикрывая глаза. — И пусть весь паддок сгорит к черту, если узнают — Пусть догорает до тла, если это цена за этот момент. — и тишина снова, наполненная лишь дыханием двоих. Они лежат какое-то время, не двигаясь. Тепло тел, спутанное дыхание, влажная кожа, скользящая по шелку. Где-то там, за окнами – шорох листвы, первый весенний дождь. Он барабанит по крыше, по террасе, по воде в бассейне, звучит будто нарочно, чтобы сделать момент еще уютнее, еще нереальнее. — Мне нравится тишина с тобой, — говорит Льюис, не открывая глаз. — В ней можно спрятаться. Себ тянется к его лицу, ведет пальцем по щеке, подбородку, ключице. Все, к чему прикасается – горит. — Тогда прячься. Сколько угодно твоей душе. Паста уже остыла, но Льюис ест с таким выражением лица, будто это праздничный ужин. Сидит на краю кровати, закутавшись в одеяло, подгибая ноги. Себ напротив, по-турецки, с вином в руке и в рубашке Льюиса – длинной, мятой, пахнущей тем, что они только что сделали. — Мы как два подростка, — усмехается Льюис, поглощая пасту. — Только намного горячее. — И с лучшим вином, — кивает Себ. — А главное – без родителей. — И хорошо что без родителей… — улыбается Льюис, вспоминая свои подростковые годы. — Ты так улыбаешься, будто у тебя есть история по этому поводу — Себастьян слегка наклонил голову, всматриваясь в глаза напротив, выжидая чего-то. — О да. И много. — Льюис смущенно посмеялся. — Я учился в католической школе, и ты просто представь на секунду каково это, когда ты представитель лгбтк+ сообщества. Это угнетает. В подростковом возрасте ты осознаешь себя, борешься. Ты либо ломаешься, либо начинаешь чудить. У меня было второе. Когда появился Нико… В нас обоих что-то надломилось. Жизнь не была сладкой ни у меня, ни у него, а друг с другом мы могли отвлечься. Хэмилтон сделал паузу, внимательно смотря на Феттеля, который просто слушал, просто ждал, просто интересовался. Не увидев в глазах партнера ни капли раздражения, он, вздохнув, набираясь духу и сил, продолжил свою исповедь. — Нас всегда селили в один номер. Ведь что такого может произойти между двумя мальчиками-подростками, да? — Льюис усмехнулся и широко заулыбался. — А вот могло произойти. И произошло. Кризис ориентации это был тот еще внезапный прикол. Мне очень стыдно вспоминать как это все было тогда… Но что меня удивляет, так это то, что абсолютно никто не догадался. Мы впервые попробовали алкоголь вместе. Мы впервые напились тоже вместе, это кстати было на чемпионате и было колоссальной ошибкой. Мы исследовали свою сексуальность, личные границы, чувствительные точки и темы. Вместе. Это были идеальные взаимоотношения в плане того, что мы смогли наделать кучу ошибок, набраться опыта и никто нас в этом не сможет обвинить кроме нас двоих. Мы расставались, сходились, потом снова расставались… Сейчас, смотря на все это, мне просто хочется улыбаться, ведь это было одновременно все: близкая дружба, первые отношение, первый секс, первое расставание, уроки по примирению, вторые отношения через время, которые ощущались совсем иначе. Аж смешно становится, от осознания того, что оборвалось это все так просто. Но я ни о чем не жалею. И я рад, что сейчас наши взаимоотношения просто встали на свое место. Ровные. Трепетные. Ничего больше. — Льюис завершил свой рассказ и глянул на Себастьяна, чтобы проверить не наговорил ли он лишнего. На него смотрели чистым взглядом, наполненным любовью, пониманием и интересом. Феттель чуть неловко улыбался открывшимся подробностям, но будто бы был абсолютно не удивлен. — Это потрясающе! — искренне ответил Себ, понимая что это конец истории. — Я напишу Нико, поблагодарю его за то, как он на тебя повлиял, если мы решим открыться. — Феттель беззлобно ухмыльнулся. Они еще долго разговаривали: о прошлом, о личном, о том что тревожит сейчас и что будет потом. Они много смеялись. И смех этот был легким, настоящим, без фильтра. Время остановилось. Или просто не имело значения.

***

Ванная – идеально белая, глубокая, с медными кранами. Вода льется шумно, с легким паром. Льюис первым залезает, вытянув ноги и откинувшись назад, глаза прикрыты. Себ опускается к нему следом, между его ног, спиной к груди. Горячая вода обнимает их как третье тело – гладкое, безмолвное, успокаивающее. Льюис медленно проводит руками по Себу. От плеч до запястий. От бедер к животу. Он ничего не говорит, просто держит его – плотно, без запроса. Ласково, но уверенно. Пальцы касаются груди, соскальзывают к животу, задерживаются. Себ вздыхает глубоко, запрокидывает голову назад, на плечо Льюиса. — Мы должны были встречаться еще тогда, — шепчет Льюис. — Может, в 2017-м. Или хотя бы в 2020-м. До всей этой херни. — Ты не мог тогда. И я не мог, — отвечает Феттель спокойно. — Мы слишком были заняты тем, чтобы быть кем-то. Возможно, даже не собой. Льюис молчит. Потом целует его в висок, в ухо. И снова в шею. Движения становятся медленнее, плотнее. Его руки обнимают Себастьяна сильнее, вода тихо плещется. За окном снова идет дождь. Он становится сильнее, почти ливнем. Себ разворачивается, прямо в воде. Его пальцы ложатся на грудь Льюиса, глаза ищут что-то во взгляде другого. Они мокрые, оба, кожа блестит от воды и жара. Пульсация – внизу живота, в шее, в пальцах. Все снова начинает разгораться – не диким огнем, а уверенным жаром, как будто дождь снаружи только подогревает все внутри. — Хочешь меня снова? — шепчет Себ, и Льюис кивает, не моргая. — Тогда не думай. Просто возьми. На этот раз все происходит медленнее. А лубрикант, вечно оказывающийся там где надо, им в этом помогает. В воде, с обнаженными, скользкими телами, с поцелуями между каждым движением. Они не говорят, но дышат громко. Льюис входит в него сдержанно, будто поклоняясь, а Себ принимает его с полной отдачей – с дрожью, с ритмом, с нуждой. Руки на спине, ногти, сжатые пальцы. Все затягивается, пока не превращается в бесконечность. Когда они кончают – снова почти вместе, – Себастьян утыкается лицом в шею партнеру, а Льюис шепчет что-то тихое, на грани бессознательного. Что-то, похожее на «люблю» или на «останься навсегда». После они сидят в халатах у открытого окна. Пар от ванны смешивается с запахом мокрых кипарисов. Лампа рядом светит мягко. Льюис уткнулся лбом в плечо Себа. — Мы опять завтра сделаем вид, что ничего не было, если кто-то спросит? Себ поднимает бокал вина. — Нет. Завтра я сделаю вид, что все было. Льюис улыбается. — Тогда пусть это продолжится еще недолго, хочу оттянуть этот момент, а дождь пусть идет вечно Босиком, с распаренной кожей и тяжелыми веками. Льюис вытягивается на кровати, утащив за собой толстое покрывало. Себ плюхается рядом, забираясь под него с ногами и прижимаясь боком. Молчание между ними – уютное, ленивое, без надобности что-то заполнять. — Ты теплый, — мурлычет Себ, устраиваясь ближе к груди Льюиса, щекой в ямку между плечом и шеей. — И пахнешь, как табак и грех. — А ты как розмарин и секс, — ухмыляется Льюис, целуя его в макушку. Они лежат, обнявшись, пока дождь стучит, а воздух остывает. Изредка с улицы доносится редкое урчание проезжающей вдалеке машины, звук вымытых шин на мокром асфальте. Между ними – только дыхание. Пальцы Себа лениво перебирают край одеяла, а Льюис гладит его по спине, как будто бы медленно успокаивая кого-то внутри. — Хочешь сериал? — вдруг спрашивает Льюис. — Или у нас уже слишком серьезный вечер для этого? — Только если ты не включишь DTS. Мне и так сны с FIA снятся, — бурчит Себ. — А про итальянскую мафию подойдет? — Только если там будут красивые мужчины, плохие решения и минимум логики. — Это описание нас, — смеется Льюис, тянется за пультом и запускает Netflix. Сериал начинает играть, а они не двигаются, только Себастьян иногда ворчит: — Ну зачем он туда полез? Очевидно же, что это ловушка. — Потому что у него сюжет, — отвечает Льюис, жуя попкорн с соленой карамелью из какой-то абсолютно неприличной коробки, которую они вытащили с кухни. Себ ворует у него кусок прямо из пальцев, облизывая их нарочито медленно. Льюис цокает языком. — Это было сексуально и подло. — Как ты на том Гран-при, — ухмыляется Себ. — Помнишь, ты меня там просто… — Не начинай. Да и вино выпито для таких разговоров, хоть и еда есть. Мне хорошо. Не хочу вспоминать. А ты? Себ согласно хмыкает и снова ныряет под его плечо. Рука Льюиса ложится поверх, ладонь крепко держит бок. Они смотрят еще одну серию, потом еще. Где-то на третьей Себ зевает и прикрывает глаза. На четвертой уже Льюис перестает понимать, кто там кого предал, и зачем они все вообще пошли в лес. Сериал бубнит где-то на фоне – с экрана доносится чужая драма, чужие погони и выстрелы, но все это приглушено, как будто играет через слой стекла. Тепло под одеялом разливается по телу медленно, ласково. Тяжелое покрывало будто вжимает в матрас, дает вес, которого не хватало целыми неделями вне дома – как будто эта тяжесть разрешает, наконец, выдохнуть. Расслабить плечи. Отпустить все. Себ лежит на боку, грудью к Льюису. Одна рука под щекой, вторая – где-то под одеялом, с ладонь уткнувшейся в живот партнера. Он дышит медленно, размеренно, но не спит. Просто лежит. В этой тишине, в этом мире, где можно никуда не торопиться. Льюис морщит нос и чуть сильнее прижимает Себа к себе, прижимаясь лбом к его лбу. Губы шепчут еле слышно: — Почему ты всегда такой теплый? Это химия? Или ты просто моя батарея? — Немецкий обогреватель, — хрипло отвечает Себ, не открывая глаз. — Грею и молчу. Они оба усмехаются, не размыкая объятий. Льюис медленно гладит его по спине, каждый сантиметр, пока мышцы под пальцами не становятся мягкими, расслабленными, как после массажа. — Я забыл, какого это – ничего не бояться, когда рядом твой родной человек, — почти шепотом. — Ты знаешь? Себ открывает один глаз, смотрит на него. Несколько секунд просто так. Потом кивает. — Знаю. И у меня так же. С тобой все просто, в каком-то смысле, ничего: ни тревоги, ни ожиданий. Только ты... И мы. И Роско иногда. Как он там?.. Молчание снова накрывает их, но теперь оно другое – плотное, как облако, полное чувств, которые и не нужно высказывать вслух. Себ подается вперед и целует Льюиса в нос, чуть дольше, чем нужно. Льюис отвечает – не поцелуем, а долгим взглядом. Их лбы снова соприкасаются, дыхание смешивается. — Ты со мной, Лью, — тихо говорит Себ. — Даже если все снова начнет разваливаться. Сейчас – ты со мной. — И я не уйду, — хрипит Льюис, и в его голосе больше усталости, чем клятвы. — Не хочу уходить никуда, если тебя там нет. Себ ничего не отвечает. Только сильнее прижимается. Его ноги переплетаются с ногами Льюиса, один палец бегло проводит по ребру, будто нащупывая ноту, на которой они остановились. Дождь за окном все еще идет. Одеяло накрывает их полностью. Экран наконец гаснет. И в этой тишине, в мягком, теплом, настоящем коконе – они засыпают. Настоящие. Свои. Вместе.