tsuki ga kirei, desu ne?

Узкая винтовая лестница обсерватории скрипнула под осторожными шагами. Сенку узнал эту манеру подъёма ещё до того, как в воздухе появился сладковатый аромат цветов. — Заходи уже, менталист, — не отрываясь от окуляра, сказал Сенку. Шаги замерли в полуметре за его спиной. Он не обернулся, но знал – Ген стоит ближе, чем обычно. — Мешать пришёл? — бросил он через плечо, намеренно резко. — Или для чего ты здесь? — Как гру-убо, Сенку-чан, — протянул Ген привычно певуче. — А если я скажу, что принёс тебе ужин? — он поднял корзинку, откуда виднелись рис и рыба. — Ты же не ел с полудня. Опять забыл? — Не до еды, — отмахнулся от него Сенку. — Завтра запуск. Нужно всё перепроверить. Ген молча поставил корзину у окна. Его пальцы, обычно столь изящные, нервно теребили край хаори. — Даже роботам нужна подзарядка, — прошептал он. — Завтра ведь... Ген оборвал себя на полуслове. Воздух между ними внезапно стал вязким, как расплавленное стекло. Сенку резко щёлкнул регулятором телескопа и выпалил первый пришедший на ум научный факт, словно защищаясь от нарастающей гнетущей атмосферы: — Знаешь, почему лунная пыль опаснее земной? — его голос стал чётким, как лекционный. — Частицы там не сглаживаются эрозией. Острые, как стекло. Проникают в лёгкие и... — он вдруг замолчал, заметив, как Ген стиснул рукав. — ...И поэтому у скафандра тройная система фильтрации, — закончил он уже тише. — 99,9% защиты. Ген замер на секунду, его пальцы разжали складки хаори. В уголках губ дрогнула тень улыбки. — Ты никогда не изменяешь себе, Сенку-чан... — он покачал головой, но голос звучал теплее. — Ладно, 99,9% звучат убедительно. — Он подвинул корзину чуть ближе, чтобы рис не остыл. — И всё же я настаиваю на ужине. Сенку хмыкнул, но рука уже потянулась к корзине. — Ладно, уговорил. Но только потому, что белок поддерживает мышечную функцию в невесомости. — Ну коне-ечно, — протянул Ген, прикрывая рот рукавом хаори. — Логичен как и всегда.

***

Сенку ел молча, разламывая рыбу на аккуратные куски. Ген наблюдал за ним, прислонившись к телескопу, его пальцы время от времени сжимали складки хаори. Сначала они перебрасывались короткими фразами — о расчётах, о погоде на завтра, о житейских мелочах. Но постепенно разговор иссяк, уступив место тишине. Она легла между ними не неловким грузом, а чем-то знакомым, почти уютным. Ген отвернулся к окну, где висела луна — завтрашняя цель, сегодняшняя тревога. Сенку отодвинул пустую корзину и потянулся к чертежам, перепроверяя расчёты. Его рука сама нашла карандаш, внеся пару правок в траекторию. Тишина между ними тянулась, густая и звенящая. Ген вдруг глубоко вдохнул — не свой привычный театральный вздох, а нервный, сдерживаемый. — Луна сегодня... особенно прекрасна, не находишь? — произнёс он, глядя в окно. Голос звучал ровно, но в последнем слоге почти неуловимо дрогнул. Сенку почувствовал, как сердце пропустило удар. Он прекрасно знал значение этой фразы. Он медленно повернул голову, изучая профиль Гена в лунном свете. Тот всё так же смотрел в небо, и его лицо оставалось совершенной маской — ни единой лишней морщинки, ни малейшего намёка на напряжение. Только длинные ресницы отбрасывали едва заметные тени на щёки. — И давно? — спросил учёный с абсолютной серьёзностью. Ген замер на мгновение, не ожидая такой прямоты. — Ах, ты поймал меня, — Он прикрыл рот рукавом хаори, но Сенку успел заметить, как нервно дрогнули уголки его губ. — Я уже отвечал на этот вопрос. Тогда мы тоже стояли здесь, в этой самой обсерватории, Сенку-чан. Сенку на мгновение замер, перебирая в памяти обрывки того дня. — Ещё тогда? — спросил он, и голос его звучал чуть глуше. — В мой день рождения? — Просто надеялся, что в этот раз это снова покажется неочевидным. — Ген склонил голову, изучая доски под своими ногами. — Получается, меня отвергли? Сенку почувствовал, как жар разливается по щекам. Он отвернулся к телескопу, чтобы скрыть это. — Я ещё не ответил, — вырвалось резче, чем планировалось. — Только спросил. Ген медленно кивнул. В этом движении была странная завершённость, будто он уже всё понял. Его улыбка стала мягче, почти грустной. — Подумай над этим, если захочешь, — голос вдруг потерял привычную певучесть. — Я не питаю никаких надежд. Он развернулся, и его шёлковый хаори шевельнулся в ночном воздухе. Два шага к лестнице — плавных, бесшумных. Перед самым выходом Ген замер, не оборачиваясь: — При любом ответе я буду продолжать делать всё, что от меня требуется, как от твоего менталиста. И он растворился в темноте лестницы, словно его и не было — только лёгкий шорох шёлка и едва уловимый цветочный шлейф ещё витали в воздухе, напоминая о его присутствии. Сенку остался один под куполом обсерватории. Тишина, обычно такая комфортная, теперь давила на виски. Его пальцы автоматически провели по бамбуковому ободу телескопа — тому самому, что Ген подарил ему много лет назад. Сидя в обсерватории, где каждый звук отзывался эхом, Сенку впервые понял, что значит абсолютная тишина. — Да... Так прекрасна, что хочется умереть, — шёпот растворился в тишине обсерватории, не встретив ничьего ответа.