Интервью без допуска

***

                  Елизавета работала в издательстве уже неделю.             Это была насыщенная, суетливая неделя, полная кофе, правок, таскания папок и бесконечных "сделай копию", "проверь стилистику", "поправь заголовок". Несмотря на громкий старт, она быстро поняла: пока что она здесь — больше помощница, чем полноценный журналист.       Работа серьёзных репортёров кипела вокруг неё, а её собственный голос терялся среди щелчков клавиатур и телефонных разговоров. Девушка сидела за своим столом, аккуратно разбирая кипу бумажек с пометками редакторов, когда дверь кабинета открылась, и внутрь вальяжно зашёл Аркадий Михайлович Рогов. Его походка была уверенной, как у режиссёра, входящего в финальную репетицию: неторопливый шаг, руки за спиной, взгляд — хищный, цепкий. Он бросил беглый взгляд на троих своих штатных журналистов, что сидели поодаль и что-то бурно обсуждали между собой. А затем его прищуренные глаза остановились на Елизавете. — А где же твой Плисецкий? — вдруг спросил он, голос его звучал почти лениво, но в нём уже чувствовался подтекст. Елизавета вздрогнула, уронив один из листков и потупив взгляд. — С каких пор он мой? — пробормотала она, собирая бумаги, делая вид, что очень сосредоточена. Рогов сделал шаг вперёд и наклонился, заглянув через её плечо — с той самой хищной улыбкой, от которой новички в редакции сразу выпрямлялись в стуле. — С тех самых пор, Дунтен, — произнёс он тихо, — как ты сделала невозможное. Девушка тяжело вздохнула, не зная, что ответить. Он прав, конечно, но… всё с того дня было как затишье после бури. Рогов выпрямился и чуть отстранился, скрестив руки на груди. — Или тебе интереснее, как секретарь, сидеть над бумажками? — с прищуром. — А что я могу поделать? — пожала плечами Лиза. — Пока никаких подвижек нет... Он рассмеялся. Коротко. Резко. Без веселья. — И не должно быть, — бросил он, развернувшись к выходу. — Если ты хочешь быть настоящим журналистом — подвижки надо самой делать. Журналистка прикусила губу. Его слова ударили, как звонкая пощёчина. Не жестокая — но точная. Аркадий Михайлович уже держал руку на ручке двери, но вдруг обернулся: — Если до конца этого месяца ты не нароешь что-нибудь на Плисецкого — уволю. И с этими словами он спокойно вышел, оставив за собой звонкую тишину и оценивающие взгляды коллег. Елизавета тяжело вздохнула, откидываясь на спинку неудобного офисного стула. За окном валил мелкий, липкий январский снег, а по стеклу ползли замёрзшие узоры, как будто сама зима отражала её состояние. Она чувствовала лёгкую усталость, накапливающуюся всю неделю, и раздражение, едва скрытое под поверхностью. — Чёрт бы побрал этого Плисецкого... — пробормотала она, уставившись на экран монитора, где пустая заметка о нём так и ждала своего наполнения.

***

— Чёрт бы побрал эту Дунтен! — выпалил в этот же момент Юра, делая разминку в ледовом зале. Он стоял у борта, крутя шею, разминая плечи, но в голове был совсем не лед. Фигурист уже третью тренировку подряд не мог сосредоточиться. Мысли о статье, о фотках, о том, как она посмела, всё ещё не давали ему покоя. И, главное — тишина. Ни новых публикаций, ни звонков, ни попыток повторно взять интервью. Словно она исчезла, растворилась, отработала и всё — до свидания. Он раздражённо откинул назад голову и закатил глаза. — Ну и где ты, репортёрша-смертница? — пробурчал он. Юрий резко махнул плечами, затем склонился в растяжке, закинул ногу на бортик, продолжая разминку. В голове крутились разные планы — как отомстить, как поставить её на место. Но проблема была одна: она не выходила на связь. Как будто теперь уже он был тем, кто ждал. И это бесило. — Что мне теперь, ввалиться в их этот редакторский муравейник? — проворчал он, — схватить её за волосы и заставить написать статью обо мне? Он ухмыльнулся при этой мысли, качнув головой. — Да уж... Было бы в моём стиле, — буркнул Юра, но внутри почувствовал лёгкое щекочущее раздражение. Юра резко выпрямился и прокатился вдоль борта, разогреваясь. Лёд хрустел под лезвиями его коньков, а холодный воздух обдавал лицо, словно успокаивая мысли. Но успокоиться не получалось. Всё тело работало чётко, автоматично — поворот, толчок, разворот, заход на прыжок — а в голове всё равно крутилась она. Её голос. Её глаза. Её дерзкая фраза: "Мне нужно это интервью. Это моё испытание". — Испытание, да? — фыркнул про себя Юра. — Теперь моё терпение на испытании. Фигурист врезался в вираж, заставив лёд взлететь снежной пылью, и остановился прямо у бортика, тяжело дыша. Снял перчатку, провёл ладонью по лицу, по волосам. Его взгляд был колючим, сосредоточенным, с тем огоньком, который обычно появлялся перед важным стартом. "Она просто исчезла." Юра злился. На неё, на себя, на это дурацкое ощущение незавершённости. Сначала она ворвалась в его мир, как метеор. Заставила говорить. Сфотографировала. Ушла. И теперь — пустота. Ни статей, ни попыток, ни даже намёков на продолжение. — Вот и вся твоя «журналистика», — буркнул он, кидая перчатки на борт. Он хотел снова кататься, утопить раздражение в скорости, но вместо этого развернулся и вышел за пределы катка. Прошёл по коридору, взял телефон, сжал его в руке. Снова зашёл на сайт «Невского Вестника». Ни одного обновления. — Да твою ж, — прошипел он, почти со злостью, — неужели решила, что на этом всё? И вдруг в голове вспыхнуло: "А если она испугалась? А если её реально уволили? А если кто-то запретил ей писать?" Это было бы неправильно. Потому что это он должен был всё закончить. Он — а не редакторы, не её начальство, не корпоративные правила. Пальцы Юрия застучали по экрану, пока он быстро пробивал адрес редакции «Невского Вестника». Через минуту на карте засветилась точка — здание на Петроградской стороне, недалеко от набережной. Он сузил глаза. Внутри что-то защёлкнуло: раздражение уступило место отчётливой решимости. Юноша снова натянул перчатки, дернул замок куртки и прошагал по коридору прочь от катка. Тренер что-то крикнул ему вслед, но Юра даже не обернулся. Он был сосредоточен. Слишком. В его голове игра уже началась — и теперь он был не фигуристом, а хищником на следу.             Через полчаса он уже стоял у входа в издательский дом. Высокое старинное здание, табличка у двери, стеклянные двери. Внутри — суета, люди в пальто, кто-то торопливо пил кофе, кто-то ругался в телефон. Он втянул воздух — пахло бумагой, типографской краской и спешкой.       Юрий протиснулся внутрь, быстро взглянул на стенд с указателями. На ресепшене сидела женщина лет тридцати, деловито щёлкая мышкой. — Вы куда, молодой человек? — спросила она, не отрывая взгляда от монитора. Юра молча вытащил телефон, открыл статью с сайтом и ткнул пальцем в имя внизу: — Мне к ней. Немедленно. Женщина окинула его взглядом. То ли узнала, то ли просто почувствовала, что с этим мальчиком лучше не спорить. Она нажала кнопку: — У вас тут... Эм... Гость. По поводу публикации. Очень срочно. Ответ из динамика был коротким: — Пусть поднимается. Юноша кивнул, не сказав ни слова, и направился к лестнице. Лифт? Нет. Он хотел подняться пешком. Ходить помогало думать. Шаги гулко раздавались по лестничному пролёту. Юра шагал по коридору второго этажа, не торопясь, руки глубоко засунуты в карманы куртки. Его походка была характерной — чуть шаркающая, с хищной лёгкостью и упрямой тяжестью одновременно. Он шёл слегка сгорбившись, будто его кто-то силой отправил не на встречу, а на каторгу, как будто вот-вот ему вручат кирку и отправят в шахту добывать проклятые алмазы. На лице — никакого выражения, кроме холодной сосредоточенности и намёка на раздражение. 16-летний Юрий Плисецкий, живое воплощение остроты, таланта и характера, шагал по редакции так, будто это был лёд на соревнованиях: уверенно, бесшумно, и готовый в любой момент врезать словом. Вокруг поднялся гул. Журналисты, рассыпанные по коридору и кабинетам, начали замечать его. Кто-то поднял брови, кто-то оторвался от телефона. Рабочий шум сменился перешёптыванием. — Это... Это Плисецкий? — Юрий Плисецкий, лично? — Вы это видите?! — Он реально сюда пришёл? — Похоже, новенькой сейчас достанется по-полной, — ухмыльнулся кто-то из старожилов, переглянувшись с соседом. Юрий не реагировал. Ни на шёпот, ни на взгляды, ни на то, как кто-то едва не уронил кружку с кофе, провожая его глазами. Его внимание было направлено вперёд — туда, где за стеклянной перегородкой сидела она. Девушка сидела за простым рабочим столом, облокотившись на локоть, и сосредоточенно смотрела в экран ноутбука. Под её пальцами медленно печатался текст — она вносила правки в чужую статью, чужую, потому что своей пока ещё не написала. Ни одной. Только корректура, исправления и работа "по поручению". В этот момент она была полностью погружена в процесс. Не слышала ни шагов, ни шепота, ни даже того, как направлялся к ней сам Юрий Плисецкий — будто буря, надвигающаяся на тихий берег. Фигурист подошёл ближе. Его шаги были мягкими, но уверенными, как у кота, подкрадывающегося к своей жертве. Он остановился прямо перед её столом, молча. В комнате всё ещё царила приглушённая суета — кто-то щёлкал мышкой, кто-то притворялся, что читает, но почти все глаза были на них. Елизавета почувствовала это не сразу. Лишь когда тень легла на её клавиатуру, а воздух стал чуть гуще, она медленно подняла взгляд. И увидела его. Он стоял напротив, руки всё ещё в карманах, голова чуть опущена, из-под чёлки — взгляд: острый, тяжёлый и совершенно непроницаемый. Его губы были плотно сжаты, но в уголке притаилась насмешка, почти тень усмешки. — Занята, Дунтен? — спросил он спокойно, но в голосе звенела ледяная нотка. Лиза замерла, в первый миг даже не успев осознать, как сжала мышку и чуть не зажала ноутбук. — Юрий? — выдохнула она, растерянно. — Я не ожидала... — Да не знал и я, что мне придётся переться в эту контору самому, — перебил он, фыркнув. Девушка приподнялась, положив руки на край стола, нервно. Щёки чуть порозовели, взгляд бегло метнулся по сторонам — и тут же вернулся к нему. — Что-то случилось? — осторожно спросила она. Юра фыркнул. Его плечи чуть дёрнулись. — А ты как думаешь? — Он наклонился вперёд, опираясь кулаками о край стола. — Ты публикуешь интервью, лепишь туда мои фото — и исчезаешь. Ни сообщения. Ни продолжения. Ни даже дурацкого «спасибо». Журналисты в кабинете затаили дыхание. Кто-то почти не дышал. — Думал, ты нормальная. Ну... почти. А ты просто как все. Взяла — и сожрала. Красиво, со вкусом. А теперь сидишь тут, будто ничего не было. Как настоящая профессионалка, да? Лиза вспыхнула. Поднялась на ноги, сжав кулаки. — Я получила разрешение — твои слова были моим разрешением. Ты сам сказал: пять минут — задавай вопросы. Ты знал, что я журналистка. — Я не знал, что ты засунешь мои фото в заголовок и раскидаешь по сети! — А ты не знал, что твои слова могут вдохновить людей. Что кто-то увидит в тебе не ледяного задиру, а человека! Наступила короткая пауза. Юра чуть дёрнулся, будто хотел что-то сказать — и не сказал. Он смотрел на неё пристально. Слишком пристально. — Хочешь продолжения? — резко спросила она. — Хочешь настоящей статьи, глубокой, настоящей, живой? Тогда давай. Но на моих условиях. — А если нет? — Он прищурился. — Тогда ты останешься просто Плисецким, который однажды открылся, но сам же захлопнул дверь перед своей историей. Молчание. Напряжённое, горячее. Где-то за спиной кто-то выронил ручку. Юрий медленно выдохнул, отступил на шаг. Его взгляд снова стал ледяным, но в нём промелькнул интерес. Нехотя. Осторожно. — Хорошо, Дунтен, — сказал он. — Играем по твоим правилам. Пока что. Плисецкий уже было развернулся, как вдруг Елизавета решилась — и шагнула вперёд, словно догоняя момент, пока он не ушёл окончательно. — Где и когда ты хочешь новое интервью? — спросила она, голос прозвучал твёрже, чем ей самой казалось. Ни мольбы, ни страха — только холодная, честная решимость. Юноша остановился у двери, не оборачиваясь сразу. Он чуть наклонил голову, словно обдумывая. В комнате по-прежнему царила гробовая тишина — никто не решался шевельнуться, даже скрип стула мог прозвучать как выстрел. Он обернулся частично, боком, прищурившись, будто проверяя её настрой. Потом тихо, почти лениво бросил: — Сегодня. После шести. На катке. Только в этот раз — без шпионских приколов, ясно? — Он сделал шаг к двери, но остановился ещё на секунду, повернув голову и чуть склонив её вбок. В уголках губ мелькнула насмешка. — И на диктофон дыши потише. А то вдруг подумаю, что ты тащишься от моего голоса. Развернулся и ушёл, оставив за собой открывшуюся дверь и в воздухе — вызов. А Лиза стояла на месте, с приподнятым подбородком и гудящим сердцем. Дверь за Юрием медленно закрылась с глухим щелчком, который прозвучал в комнате почти как выстрел. И только тогда кто-то в редакции наконец-то осмелился выдохнуть. Всю секунду после его ухода в воздухе царило напряжение, густое, будто его можно было разрезать ножом. Затем резко прорвался привычный шум: клавиши застучали, кто-то рассмеялся неловко, кто-то подвинул стул, — но весь этот звук был ненастоящим, натянутым, как будто все пытались вернуть нормальность, в которой уже не было уверенности. Кто-то шептал: — Ты видела, как он на неё смотрел? — А как она ему отвечала... жесть. — Чёрт, да это было как сцена из фильма. Я бы это напечатал дословно. — Он же чуть стол не сдвинул! А она не дрогнула. — Девочка с яйцами, не иначе. Кто-то просто следил за Елизаветой, будто ждал: расплачется ли? Сорвётся? Или взлетит? А она стояла. Ноги будто приросли к полу. Щёки горели, ладони всё ещё дрожали, а сердце билось где-то в горле — громко, отчётливо, будто каждое сокращение отдавало ударом в висок. Её глаза были широко распахнуты, как у человека, впервые услышавшего грохот поезда в тишине леса. Она медленно опустилась обратно в кресло. Пальцы машинально легли на клавиатуру ноутбука. Экран светился пустой страницей. Курсор мигал в ритме её пульса. Писать было невозможно. Внутри всё бурлило. Вспыхивало. Дрожало от какой-то опасной, дикорастущей энергии. Мимо неё проходила Марина Рубцова — опытная, сдержанная женщина с репутацией хищной акулы пера. Но даже она остановилась на секунду, глядя на Елизавету с той полуулыбкой, которую редко можно было у неё увидеть. — Вот это было шоу, новенькая, — сказала она негромко, с таким видом, будто только что посмотрела пьесу в Большом театре. — Если вы с ним не поженитесь, то хотя бы выпустите бестселлер, девочка. Елизавета усмехнулась — искренне, но устало. Бросила на Марину быстрый, пронзительный взгляд, в котором было одновременно и "не влезай", и "я и сама в шоке". Потом снова уставилась в экран. Сделала вид, что печатает. На деле — просто оставила пальцы на клавишах, чтобы скрыть дрожь. Юрий Плисецкий. Фигурист, тигр на льду, острый язык, дикий взгляд. Он появился сам. Не отреагировал постом в Инстаграме. Не послал юриста. Не проигнорировал. Пришёл. И выбрал продолжение.

***

            Юрий шёл по вечернему коридору катка, направляясь в раздевалку, и злился. Не на неё. На себя.       Он не понимал, зачем пришёл. Ещё утром он был уверен: она должна бегать за ним. Унижаться, оправдываться, искать с ним встреч. Он ведь придумал всё идеально: игнор, тишина, давление. Хотел устроить ей моральную ледяную баню, чтобы та поняла, с кем имеет дело. Хотел мести. Хотел, чтобы она поняла, что влезла туда, куда не стоило. А по факту... Он сам приперся. Сам вытащил её имя из памяти. Сам нашёл адрес. Сам ввалился в эту их редакцию, как в чёртову сцену из дешёвой драмы. Сам заговорил первым. — Как щеночек, честное слово… — пробурчал он под нос, резко пнув ногой дверцу шкафчика. Та с грохотом распахнулась, ударившись об стену. Он скинул с себя куртку, сел на скамейку и, упершись локтями в колени, уставился в пол. — Твою мать, Юра, ты чего? — пробормотал он. — Ты должен был заставить её ползать. А не вонять эмоциями в редакции, как какой-то одуванчик... Он провёл рукой по лицу, тяжело выдохнул. Но всё ещё держал зуб. Где-то внутри затаилось раздражение, злость. Просто теперь они были не как яд, а как инструмент. Он начал обдумывать по-другому. Холоднее. — Может, всё-таки выгоду вытяну из неё... — пробормотал он себе под нос, — Пусть пишет. Пусть пляшет. А потом — посмотрим. Придумаю, как отомстить этой дурёхе. Он усмехнулся. Не весело — с той самой ноткой, что звучала в его голосе, когда он выходил на лёд с установкой «растоптать». — Подумаешь, гордая. Говорит, по её правилам… Ха. Поиграем. Только я — не тот, с кем стоит играть. Он встал, поправил чёрную футболку, натянул капюшон и бросил взгляд в зеркало. В нём отражался не обиженный подросток. В нём был Плисецкий. Ледяной тигр.

***

            В шесть часов вечера Елизавета уже стояла у знакомого чёрного входа в каток, кутаясь в длинный тёплый шарф и натягивая перчатки на слегка дрожащие пальцы. Январский воздух был ледяным, колким, будто острые иглы прокалывали щёки при каждом вдохе. Но дело было не в погоде — дрожь была изнутри.       На ней было её старое, но аккуратное пальто, застёгнутое на все пуговицы, синие джинсы, тёмно-синий свитер, поверх — длинный вязаный шарф, за которым почти не видно лица. Волосы — волнистые, свободно спадающие на плечи, немного распувшиеся ветром. Сегодня она не собиралась прятаться. Ни за хвостом, ни за чужими стенами. Это был её выбор — и её шаг. Каток снаружи выглядел почти заброшенным — серые бетонные стены, металлические двери, слабый гул света из окон наверху. Только изнутри, где-то глубоко, доносился отдалённый скрежет коньков по льду и гулкая музыка, приглушённая толщей стен. Это место дышало холодом и сосредоточенностью. Она посмотрела на часы — 18:03. Секунда. Две. Три... 18:04. Дверь едва слышно приоткрылась, и оттуда показался он. Юрий стоял в проёме, словно вышел из холода самого льда. На нём была тёмно-синяя спортивная куртка с серебристым логотипом сбоку, капюшон сполз назад, открывая светлые волосы, слегка растрёпанные. В одной руке он держал пластиковую бутылку с водой, в другой — перчатки, которые рассеянно теребил пальцами. Его лицо было уставшим, немного измождённым после тренировочного дня, но в зелёных глазах отражалось что-то острое, живое — внутренняя готовность. Концентрация. И взгляд, как у хищника, который никогда не опускает глаз с цели. Он поднял бровь, окинув её цепким взглядом с ног до головы: — Думал, опоздаешь. — Я не из тех, кто опаздывает, — спокойно ответила Елизавета, глядя на него прямо. Голос звучал спокойно, но в груди сердце билось, как будто отбивало ритм барабанов перед решающим выходом на сцену. Юра кивнул, задержав на ней взгляд дольше, чем нужно. Внутри у него снова кольнуло раздражение, неясное, но цепкое: она выглядела собранной. Сильной. И это его бесило? Восхищало? Сам он не знал. Он распахнул дверь шире, отступив в сторону, впуская её внутрь. — Ну так чего ты ждёшь? Заходи, — сказал он, бросив взгляд через плечо. — Только смотри — если опять куда-нибудь спрячешься за вешалку, я тебя сам вытащу за шкирку. Уголки губ Елизаветы дрогнули, и она, впервые за весь день, настоящим образом улыбнулась. Быстро, искренне, слегка дерзко — почти в ответ на его тон. — Сегодня я не шпион. Не бойся, Плисецкий, — усмехнулась она и шагнула внутрь. Он закатил глаза, но угол его губ чуть дёрнулся — едва уловимо. Дверь за ними мягко захлопнулась. Каток встретил их мягким светом и лёгким эхом пустоты. Он был почти пуст — только приглушённый свет, отблески на гладкой поверхности льда, и далёкие шаги тренера, исчезающего в техническом проходе. Всё пространство дышало холодом, который ложился на кожу, как перчатка — плотной, ледяной тишиной. Юра шагал немного впереди, не оглядываясь. Его спина казалась напряжённой, плечи — чуть вздёрнутыми, как будто он сопротивлялся собственному желанию сказать что-то первым. Он держался как обычно: с вызовом, с холодной отчуждённостью. Но в его движениях было что-то другое. Будто сам не до конца понимал, зачем всё это начал. Лиза шла за ним, чувствуя, как с каждым шагом её сердце бьётся сильнее. Всё внутри подсказывало ей: это уже не интервью. Это больше. Это — момент, который может всё изменить. Они остановились у борта, возле скамейки, на которой лежала спортивная сумка и тёплая куртка Юры. Он бросил перчатки туда же и развернулся к ней. — Ну, чё. Давай свой блокнот или чё ты там притащила, — сказал он, голос был суховат, с нарочитой отстранённостью. — Только если опять начнёшь «расскажите, как вы начали кататься» — я ухожу. — Нет, — ответила она спокойно, доставая из сумки диктофон и блокнот. — В этот раз по-другому. Без банальных вопросов. Только настоящие. — Настоящие, — усмехнулся он криво. — Ага. Ты уверена, что вообще справишься с настоящим? — Попробуй — и узнаешь, — парировала журналистка, поднимая глаза. Юра нахмурился, потом опёрся плечом на бортик, скрестил руки и кивнул. — Ладно. Валяй. Только быстро. Мне домой надо пораньше, и я не собираюсь тратить своё время на твои фантазии. Она включила диктофон, глядя на него прямо. В её руке блокнот дрожал едва заметно — но голос звучал ровно. — Юрий... ты выглядишь так, будто несёшь на себе весь мир. — Она посмотрела в его глаза. — Что ты прячешь под этой маской? Почему ты всегда один? Юра чуть дёрнулся. На долю секунды в его взгляде промелькнуло что-то хрупкое. Потом он резко отвёл глаза и фыркнул: — Нормально ты начала. Сразу по печени. Молодец. — Это не вопрос, на который нужно отвечать по шаблону. Мне не нужны правильные ответы, — тихо добавила она. Юра молчал. Несколько секунд просто смотрел в стену, потом перевёл взгляд на неё. — Потому что легче быть одному. Так ты не зависишь ни от кого. Не ждёшь. Не разочаровываешься. — Он отвернулся, медленно прошёлся вдоль борта, затем вернулся обратно. — А ещё потому что слишком много людей хотят от тебя кусок. Когда ты выигрываешь — все рядом. Когда падаешь — ты один. Девушка молчала. Она не перебивала. Просто слушала. Юра чуть нахмурился, увидев, как она смотрит на него. Не с жалостью — нет. С каким-то тёплым пониманием, которое его почти разозлило. — Не смотри так, — буркнул он. — Я не нуждаюсь в соплях. — Я не жалею тебя, Юра, — спокойно сказала она. — Я пытаюсь понять. Чтобы другие тоже поняли. Чтобы ты перестал быть просто «ледяным тигром» в глазах публики. Чтобы кто-то увидел тебя настоящего. Он откинулся на спинку скамейки, запрокинув голову, уставившись в потолок. — Это вообще фигня... — пробормотал он. — Я не знаю, зачем согласился. — Может, потому что тебе просто надоело молчать? — предложила она тихо. Юра снова посмотрел на неё. На этот раз — дольше. Внимательнее. И в его взгляде, наконец, что-то сменилось. — Ладно, Дунтен. Один вечер — твоё шоу. Спрашивай. Лиза почти не дышала. Внутри всё сжалось от понимания, что Юрий впервые впустил её ближе, за ту ледяную стену, которую он воздвиг вокруг себя. Не полностью — но уже не выглядывал сквозь щёлочку, а открыл дверь. И пусть с силой, пусть со злостью, но — сам. Она сделала короткую пометку в блокноте, но не спешила с новым вопросом. Хотелось сохранить тишину. Такую тишину нельзя было нарушать зря. — Тогда я спрошу не как журналист, — сказала она, немного тише. — А просто как человек: тебе когда-нибудь хотелось всё бросить? Юрий сжал челюсть, опустил взгляд на лёд, блеснувший сквозь стеклянную перегородку тренировочного зала. — Хотелось. — Его голос был низким, глухим. — Не один раз. Он провёл ладонью по лицу, потом по затылку, взъерошив волосы. — Когда ноги не держат. Когда тренер орёт. Когда ты падаешь на элементе, который отрабатывал месяцами. Когда сам себе говоришь: "Я дерьмо. Я не тяну. Все лучше". — Он усмехнулся, горько. — Бывает, что стоишь на льду и хочешь просто уйти. И чтобы никто не знал, где ты. Елизавета сжала диктофон сильнее, чтобы руки не дрожали. — А почему не ушёл? Юра вскинул на неё взгляд. Он был почти растерянный. — Потому что я пообещал себе, что добьюсь. Что сделаю это. Ради себя. Ради всех, кто в меня не верил. Он встал. Резко. Сделал шаг, потом второй. Подошёл к стеклу, уставился в тренировочный зал, где лёд сейчас был пуст. — Потому что когда я на льду один. И я — настоящий. Ни масок. Ни фальши. Только я и холод. Лёд честный. Он либо держит тебя, либо ломает. Но он никогда не врёт. Лиза подошла чуть ближе, но не нарушала его пространства. Просто стояла рядом. — А если бы был кто-то, кто не врал бы тебе тоже? — тихо спросила она. Юра посмотрел на неё. Долго. Его глаза прищурились, и в них мелькнуло что-то — не гнев, не упрёк, не защита. Там было что-то тревожное. Глубокое. — Тогда, может, я бы и не прятался всё время, — выдохнул он, почти не слышно. Каток был тих. Только свет мерцал над пустым льдом. — У тебя есть ещё вопросы? — спросил Юра спустя минуту, отводя взгляд. — Есть, — ответила она. — Но мне кажется, на самые важные ты уже ответил. Он хмыкнул. — Тогда выключай свою штуку, Дунтен. А то сейчас начнёшь спрашивать про чувства и любовь — и я уйду. Она улыбнулась, мягко нажала кнопку на диктофоне и убрала его в сумку. — Не буду. Обещаю. — Хорошо. — Юра шагнул к скамейке, взял бутылку и сделал глоток. Юра с силой сжал бутылку в руке, будто пытаясь выдавить не воду, а собственные мысли. Пластик хрустнул, но он даже не заметил. В голове всё шумело. Он говорил, что не хочет никого рядом, но... Чёрт, ему хотелось общения. Хотелось, чтобы кто-то просто был. Не тренер. Не фанатка. Не пустота. Особенно — если это девушка. Неожиданно он услышал, как шуршит ткань её пальто. Она поднялась, собираясь уходить. Лиза уже собиралась открыть рот, чтобы попрощаться, но он опередил её — голос прозвучал почти резко: — А ты... остаться хочешь? Она удивлённо моргнула. — Остаться? Он отвёл взгляд, будто бы ему всё равно, но голос стал тише: — Посмотреть... Может, поймёшь, почему я не могу всё бросить. Лиза не колебалась ни секунды. — Я останусь. Юра хмыкнул, потом, будто между делом, добавил: — Ну или можешь тоже покататься, если скучно сидеть. Я бы посмотрел, как ты катаешься, как корова на льду, с разъезжающимися ногами в стороны. Он, не дожидаясь ответа, шагнул на лёд. Тот принял его с шелестом — словно знал каждое его движение. Девушка осталась стоять с открытым ртом. Потом нахмурилась и села обратно, обиженно скрестив руки на груди. — У тебя вообще нет тормозов, да? — буркнула она. — Такие ужасные вещи девушке говоришь! Юра покружил по катку, потом остановился у борта, прислонившись к нему, и ухмыльнулся: — Девушке? Да ты карга старая! Лиза резко вскочила. — Что ты сказал?! Сам ты карга! Мне всего двадцать два! Она сделала шаг вперёд — и Юра только этого и ждал. В его взгляде мелькнула победная искра. Он расправил плечи, сделал пару кругов по катку, будто бросая ей вызов. — Ага, вот теперь другое дело, — бросил он через плечо. — Давай, Дунтен. Покажи, на что ты способна. Или будешь трястись у бортика? Елизавета сузила глаза, как дикая кошка, которую пытались прогнать. Он её раззадорил. Специально. Журналистка стояла у самого края льда, вцепившись пальцами в холодный бортик. Щёки горели от негодования, в висках стучало, как перед прыжком с парашютом. Она прекрасно понимала, что он специально выводит её из себя. Специально — чтобы втянуть в игру, чтобы она вышла из своей зоны комфорта. Он хотел спровоцировать — и ему это удалось. — Трястись у бортика? — повторила она медленно, почти с угрозой, глядя на него, как на врага народа. — Ты серьёзно сейчас? Юра уже был в центре катка, легко кружа, как будто его ноги и не касались льда. Он бросил в её сторону ленивый взгляд, в котором сквозило самодовольство и провокация. — Ага, — кивнул он с усмешкой. — Точно серьёзно. У тебя ж ноги дрожат от страха, видно же. Не страшно, Дунтен. Это нормально — не всем дано. Лиза резко распахнула сумку, выудила оттуда перчатки, натянула их с резким движением и направилась к входу на лёд. — Сейчас ты у меня узнаешь, кому дано, а кому нет, — пробормотала она себе под нос. Юра, заметив это, притормозил у борта и облокотился на него локтем, наблюдая с насмешкой. — Только не плачь, когда упадёшь, ладно? У нас тут нет врача. — Ты у нас за всех врачей, — парировала Лиза, ставя ногу на край льда, — раз так много времени проводишь, леча своё эго. Он фыркнул — неплохо. Она встала на лёд в обычных ботинках — не в коньках, конечно, но стояла уверенно. Её ноги немного разъехались, но она быстро нашла баланс, упрямо вцепившись взглядом в центр катка, где крутился Юра. — Хочешь шоу? — крикнула она. — Будет тебе шоу, Плисецкий! Юрий развернулся и двинулся к ней, плавно, почти беззвучно, с той грацией, которая была в нём всегда — смесь хищной грации и подростковой дерзости. — Ладно, Дунтен. Теперь ты официально на льду. Он прокатился мимо неё, специально обдав лёгким вихрем воздуха, почти касаясь плеча. Лиза вздрогнула, но стояла. И впервые с начала всей этой истории она почувствовала себя не просто журналисткой, а участницей чего-то большего. Юра сделал круг по катку, будто размечая территорию, как тигр, которому бросили вызов. Он больше не улыбался — на лице появилась концентрация, знакомая каждому, кто хоть раз видел его на соревнованиях. Внутри него что-то защёлкнуло: игра в поддразнивания закончилась. Теперь это было соревнование. Лиза тем временем шагала по льду медленно, но уверенно. Да, у неё не было коньков. Да, её ботинки не были для этого предназначены. Но это не имело значения. Она уже здесь. На льду. На его территории. И она не собиралась отступать. — У тебя, кстати, походка не как у коровы, а как у пингвина, — бросил Юра, делая резкий разворот перед ней, с брызгами льда. — Спасибо за комплимент, — отозвалась Лиза, прищурившись. — Надеюсь, ты так же остроумно комментируешь собственные падения? Юрий остановился прямо перед ней. Они оказались почти вплотную, разделённые всего парой сантиметров. Он посмотрел на неё сверху вниз, не столько по росту, сколько по настроению — как будто мерил её взглядом, оценивая, выдержит ли она следующую волну. — Знаешь, ты странная, — сказал он тихо, голос стал ниже. — Обычно все начинают мямлить, когда я начинаю гнуть свою линию. А ты... Он прищурился. — Ты будто ищешь, где я провалюсь. Лиза встретила его взгляд, не отводя глаз. — Потому что ты не ледяной. Ты просто научился казаться им. А я ищу, где лёд тоньше. Вот и всё. Юра на мгновение замолчал. В его глазах мелькнуло что-то — интерес? Уважение? Раздражение? — он сам не понял. Только почувствовал, как будто внутри чуть-чуть потеплело. Он отступил, сделал короткий заход и выполнил двойной аксель — легко, как будто просто вдохнул. Журналистка невольно замерла, когда Юра отступил, будто давая ей пространство — или наоборот, подготавливая себя к прыжку. Он сделал несколько быстрых толчков, и вдруг — взмыл в воздух. Всё произошло за секунду, но для неё это движение будто растянулось во времени. Аксель. Двойной. Он взлетел легко, стремительно, с точностью, которая не оставляла сомнений: этот прыжок не был для показухи — это было заявление. Он будто сказал: «Смотри, вот почему я не могу всё бросить» — без слов, просто телом, воздухом, льдом. Приземлился чисто, скользнул ещё пару метров вперёд и, развернувшись, подъехал прямо к ней. Сердце девушки всё ещё колотилось от вида того, как его тело летело над льдом. Она стояла, вцепившись в борт, и смотрела на него с лёгким изумлением, но старалась не показать это слишком явно. Юрий резко остановился перед ней, снег от коньков осыпал край её ботинок. Он чуть наклонился вперёд, подняв бровь. В глазах — прежняя насмешка, но теперь в ней чувствовалось что-то другое. Намного более личное. — Ну что, журналистка, — проговорил он, чуть наклонив голову, — тянет на статью? — Он сделал паузу, прищурился. — Или, может, на пару новых фоток? Исподтишка, как ты умеешь? Лиза чуть усмехнулась, но взгляд её оставался серьёзным. — На статью, — тихо ответила она. — Но не потому что ты круто прыгаешь. Он приподнял бровь. — А потому что ты настоящий. Когда летаешь, ты будто срываешь с себя всё то, что пытаешься скрыть в обычной жизни. Юра чуть прищурился, услышав её слова. На губах заиграла ухмылка, в которой сквозила и дерзость, и вызов, и что-то похожее на азарт. Он оттолкнулся, набирая скорость по кругу катка, и уже в следующую секунду закружился в вихре прыжков. Сначала — чистый сальхов, лёгкий и почти бесшумный. Затем тулуп, быстрый, хлёсткий, с идеальным приземлением. Он почти скользил по воздуху, и каждый его взлёт был как вызов гравитации, как удар по тишине вокруг. И наконец — тройной риттбергер, который он сделал с такой лёгкостью, как будто это не требовало ни тренировки, ни напряжения. Только воля. Только он и лёд. Ни единой ошибки. Ни колебания. Только движение, чистое и красивое. Конечно, он хотел покрасоваться. Но как мог не покрасоваться шестнадцатилетний подросток, когда рядом — девушка, которая не пищит от восторга, не требует автограф, не строит глазки, а смотрит по-настоящему? С интересом. С уважением. С восхищением, которое она пыталась спрятать — но не могла. Лиза наблюдала, прижавшись к борту, забыв про холод, забыв про всё. В её взгляде читалось многое: изумление от лёгкости его движений, уважение к труду, скрытому за каждым прыжком, и что-то ещё — что-то тёплое, почти невысказанное. Когда юноша, блестя от усилий и слегка раскрасневшийся, снова подъехал к ней, с его лица не сходила ухмылка победителя. Фигурист остановился резко, снег от коньков осыпал её пальто. — Ну? — усмехнулся он, дерзко подняв бровь. — Как тебе? Лиза закатила глаза, но улыбка расплылась сама собой. Она скрестила руки на груди и покачала головой. — Да, Юра... — сказала она, глядя на него с едва сдерживаемым смешком. — Любишь ты выпендриваться. Сразу видно — гормональный подросток. Он резко вскинул брови, как будто она шлёпнула его по самолюбию. Улыбка мигом исчезла. — Чё? — буркнул он. — Сама ты гормональная. И вообще — не выпендривался я. Просто… показал, как умею. Для тебя старался, между прочим. — Ага, — протянула девушка, не скрывая усмешки. — Ну-ну. Старался, да ещё как. Почти что хвост распушил. — Да иди ты... — Юра раздражённо мотнул головой и отвернулся, — вот зря я вообще с тобой заговорил. Надо было просто кататься, как всегда. Юра сделал круг по катку, чтобы остудить раздражение, но — как назло — оно не проходило. Не потому что она его реально задела, а потому что попала точно в цель. Своей ухмылкой, своим «гормональным подростком», своим взглядом — тёплым, но дерзким. Не восхищение фанатки, не трепетная влюблённость, а настоящий интерес с перчинкой, и это действовало на него как подстрекательство. Он снова подъехал к ней и замер, слегка раскачиваясь на лезвиях коньков. Прищурился. — А чего ты сама не надеваешь коньки? — бросил он, голос уже с явной провокацией. — Чего, трусиха гормональная? Он специально выдал это её же выражение, приправив насмешкой, подчёркивая каждое слово, будто вонзая его в ответ. Уголки губ чуть дёрнулись вверх — он наслаждался моментом, но в глазах всё ещё горело то самое подростковое: давай, посмейся, но попробуй ответить. Елизавета приподняла брови. В глазах вспыхнула молния. Она скрестила руки на груди, наклонив голову в сторону, будто оценивая, стоит ли ему сейчас психологически выжить после этой реплики. — Серьёзно? — медленно протянула она. — Ты, человек, который только что назвал меня каргой, теперь ещё и бросаешься в меня моими же словами? Юра покачал головой, ухмыляясь: — Просто возвращаю. Честно. По-братски. Ну или по-журналистски. Вдруг это у вас такой метод интервью — гонять людей на лёд. — Ага, — Лиза сделала шаг ближе к борту, прищурившись, — а у тебя, похоже, метод общения — довести девушку до состояния, когда ей хочется засунуть тебе блокнот в рот. Он хмыкнул, но глаза не отвёл. Он провоцировал её. И она это знала. — Так чего? Там, в раздевалке, — кивнул он в сторону служебной двери, — иногда кто-то оставляет запасные коньки. Не гарантирую, что свежие, но если повезёт с размером — прокатишься. Только учти: если упадёшь, я ржать буду долго. — А если не упаду? — спросила она, прищурившись. Юра чуть подался вперёд, в его взгляде вспыхнул азарт. — Тогда, может, даже признаю, что ты не просто журналистка. А почти нормальная. Лиза сузила глаза и сдвинула брови, глядя на него с выражением «ах ты, зараза», но губы уже начинали кривиться в усмешке. Юра стоял напротив, раскачиваясь на коньках, с тем самым вызывающим выражением на лице, с которым обычно вызывал соперников на дуэль, — только сейчас этот вызов был адресован ей. — Но ладно, раз уж ты так настаиваешь... — Она сделала шаг назад и повернулась к двери, ведущей в раздевалку. — Сейчас вернусь, гормональный провокатор. Не скучай. Плисецкий хмыкнул ей вслед, но, когда она скрылась за дверью, его лицо на миг стало серьёзнее. Он провёл рукой по затылку, нахмурившись. "Зачем ты вообще всё это затеял, Юра? Играешься — а внутри будто что-то шевелится. Слишком тёплое, слишком живое." Он сделал круг по катку, покручиваясь на месте, словно размышляя. Через пару минут дверь снова приоткрылась, и девушка показалась в проёме. На ней были тёмно-серые коньки, немного поношенные, но затянутые туго. Она шагала медленно, неуклюже, но держалась уверенно. Волосы она собрала в небрежный пучок, щёки слегка зарумянились от волнения и холода. — Ну что, — произнесла она, подходя к бортику, — готов смотреть, как я позорно грохнусь? Юра скрестил руки на груди и, не скрывая усмешки, кивнул: — Об этом мечтаю с самого начала нашего знакомства. — Тогда не моргай, — бросила она и шагнула на лёд. Первые шаги были осторожными. Ноги дрожали, ботинки скользили, руки чуть взметнулись в стороны, будто она балансировала на канате. Но она не упала. Юноша молчал. Только следил. Взгляд — острый, цепкий. Ни насмешки, ни иронии — только внимание. Лиза сделала пару медленных шагов, выдохнула и, сжав зубы, попробовала оттолкнуться чуть сильнее. Каток принял её — неуверенно, но не враждебно. Она скользнула, проехала чуть вперёд, удержалась, и — рассмеялась. Звонко. Чисто. — Смотри, Плисецкий! Пока ещё ни разу не лежу носом вниз! — Это всё потому, что лёд не понял, с кем имеет дело, — отозвался он, прокатываясь мимо неё. — Подожди, он тебя догонит. — А ты просто завидуешь, — крикнула она, смеясь. Юра ухмыльнулся. И в груди стало чуть-чуть легче. "Вот сейчас! Она попалась"! — промелькнуло у Юры в голове, и всё внутри щёлкнуло, будто в момент старта на соревнованиях. Он резко оттолкнулся, набирая скорость, тело напряглось, движения стали точными и быстрыми. Он мчался прямо к ней, а в глазах горел азарт — не хищный, не злой, а юношеский, мальчишеский, как у подростка, который только что придумал гениальную проделку и вот-вот воплотит её в жизнь. Девушка стояла, слегка расставив руки в стороны, балансируя на льду, осторожно передвигаясь вперёд. Щёки розовые, губы полуоткрыты от дыхания, глаза сияли — она не замечала надвигающейся «опасности», полностью увлечённая процессом. И вот — резкий рывок. Фигурист налетел почти бесшумно и схватил её за руку, чуть выше запястья. Она даже не успела обернуться — только вскрикнула от неожиданности: — Юра! — её голос сорвался на полувизг. Но было уже поздно. Он с силой потянул её за собой, продолжая движение по катку. Её ноги в панике попытались затормозить, но лёд не прощал — она инстинктивно сжала пальцы на его руках, вцепившись в него, как в спасательный круг. — Куда ты меня тащишь?! — выдохнула она, почти смеясь и почти ругаясь одновременно. — На экскурсию! — выкрикнул он через плечо, не оборачиваясь. — Добро пожаловать в мир настоящих фигуристов, Дунтен! Он чувствовал, как она скользит за ним, слегка покачиваясь, как будто танец с упрямой куклой. Но она не просила отпустить. Не кричала «стой». Она смеялась — звонко, с удивлением, с восторгом. Плисецкий украдкой глянул на неё через плечо. Её волосы разлетелись, глаза сияли. В этот момент она выглядела совсем не как журналистка. Не как взрослая. Как девчонка, впервые попавшая в сказку. И от этого у него внутри стало так тепло, что сам удивился. Он чуть сбавил скорость, повернулся, отпустил её руки и проехал вокруг неё кругом. — Ну что, жива? — с усмешкой спросил он, чуть запыхавшись. Лиза тяжело дышала, слегка пошатываясь, но глаза были шире прежнего, щёки раскраснелись. — Ещё как! Только ты — псих! — выдохнула она. — Не псих, а фигурист, — поправил он, снова ухмыляясь. — А ты неплохо держалась. Прямо почти нормальная. — Это ты у нас ненормальный! — парировала она, но уже смеялась. И на секунду между ними возникла тишина, не неловкая, а такая живая. Юра замер, кружа вокруг неё, как хищник — но без агрессии, скорее с задором и каким-то странным, тёплым азартом, который сам себе не спешил признавать. Он смотрел на неё, как будто только сейчас по-настоящему увидел: волосы в беспорядке, дыхание сбившееся, румянец на щеках, глаза — блестят. Не напугана. Не зла. Смеётся. По-настоящему. — Ты знаешь, — сказал он, прокатившись мимо и вновь остановившись рядом, — не каждый день журналистка у нас на льду ржёт как ненормальная. — Потому что не каждый день фигурист тащит её по катку, как будто она пакет с доставкой, — отозвалась Лиза, с трудом восстанавливая равновесие. — Пакет, говоришь? — Юрий прищурился. — Ну, вообще-то ты сама согласилась выйти на лёд. Я просто ускорил процесс. — Ускорил? — Елизавета скрестила руки на груди, делая вид, что злится, хотя в её глазах плясали искры. — Если бы не твои руки, я бы каталась куда изящнее. — Ага, — фыркнул юноша. — До ближайшего бортика — носом вперёд. Они оба рассмеялись. Смех прозвучал громко, гулко, отозвался эхом в пустом катке. И в этой лёгкости, между глупыми репликами и стуком лезвий о лёд, было нечто настоящее. Девушка вдруг посмотрела на него иначе — тише, внимательнее. Она сделала шаг ближе, уже не шатаясь, и с серьёзностью, несвойственной её прежнему тону, сказала: — Ты не такой, каким хочешь казаться. Юра нахмурился, отводя взгляд, будто слова задели. Слишком точно. Слишком близко. — И ты не такая, как я думал, — отрезал он, не глядя на неё. — Это хорошо? Он молчал. Потом резко посмотрел на неё, и в его взгляде не было колкости. Только вопрос. Только честность. — Я пока не понял. Она кивнула, как будто поняла больше, чем он сказал. Каток медленно снова погрузился в тишину. Они стояли напротив друг друга — два человека, таких разных, но уже связанных чем-то хрупким, тёплым, неуловимым. Плисецкий глубоко вздохнул, сбросил напряжение и, немного смущённо, пробормотал: — Ну... Если хочешь, я могу показать тебе базу. Пару настоящих движений. Без рывков, без драк и без пакетов. Лиза чуть склонила голову и улыбнулась: — Предлагаешь частный мастер-класс? — Не обольщайся, — хмыкнул фигурист. — Просто хочу убедиться, что ты не сломаешься раньше времени. — А если упаду? Он подался ближе. Его голос стал тише: — Поймаю. Ты же уже знаешь, как это бывает. Дунтен замерла, чуть приоткрыв губы. В её взгляде промелькнуло удивление — не от слов, а от того, с каким выражением он их произнёс. Без бравады. Без наигранного «я лучший». Это был Юрий Плисецкий, не ледяной тигр, а обычный парень шестнадцати лет, который, может быть, и сам не понял, как дал ей по-настоящему важное обещание. — Поймаешь, да? — тихо переспросила она, чуть склонив голову. — А если я специально упаду? Юра сжал губы, будто сдерживая реакцию, но она всё равно прорвалась — короткий, почти нервный смешок. Он качнул головой. — Ну тогда, Дунтен, пеняй на себя. Я могу и не успеть. Я всё-таки не Супермен. — Конечно не Супермен, — с улыбкой ответила она. — Слишком острый язык. К тому же, у него плащ, а у тебя только понты. — Понты? — Юрий прищурился, соскользнув рядом с ней и остановившись вплотную. — Я, между прочим, на льду как дома. А ты — гость. Без прав. И без каски. — О, теперь у тебя и ПДД есть? — фыркнула Лиза. — Где табличка "Осторожно, злобный фигурист"? Юра подался ближе, склонив голову чуть вбок. В глазах — тёплый огонь, играющий на грани вызова и интереса. Настоящего. Он будто видел её впервые, не как назойливую журналистку или дерзкую девчонку, а как кого-то своего. — У меня для тебя только одно правило, — проговорил он чуть тише, — не бойся. На льду нельзя бояться. Это как в жизни. Она не сразу ответила. Просто смотрела на него, и в её взгляде появилось то же — серьёзность, вперемешку с доверием. — А ты перестань всё время защищаться, — мягко сказала она. — У меня нет цели тебя укусить. Ни сейчас. Ни потом. Он сжал губы, отвёл взгляд в сторону, провёл рукой по затылку. Словно хотел что-то сказать — и не решился. Только спустя пару секунд сдался: — Ладно. Идём, покажу тебе, как хотя бы не стоять на льду, как утка с вывихом. — Какая забота, — поддела она. — Я просто не хочу, чтобы ты расквасила нос и потом плакалась в своей статье, — буркнул он, уже отъезжая к центру. — Ты не представляешь, какой будет заголовок, если это случится, — с усмешкой крикнула она ему вслед. Юра вздохнул, будто внутренне пожалел о своём предложении, но на лице всё равно осталась тень ухмылки — ему, конечно, нравилось это. Даже если он делал вид, что терпит. — Ладно, слушай сюда, Дунтен, — начал он, подъезжая к ней и глядя с высоты своих 170, будто она сейчас сдаёт экзамен. — Первая задача — стоять на льду так, чтобы не выглядеть, как пельмень, соскользнувший со сковородки. То есть ноги — чуть согнуты. Центр тяжести — ровно над ними. Не выгибайся, ты не балерина. — Жаль, — пробормотала Лиза. — Балерина хотя бы грациозно падала бы. Плисецкий закатил глаза и встал рядом, жестом показывая, чтобы она повторила. — Вот так. Слегка колени согни, корпус вперёд, руки — как будто держишь поднос. Только не с вином, а с... Ну, не знаю, с пельменями, раз уж ты про них заговорила. Девушка рассмеялась, но всё же сделала, как он сказал. Стоять стало намного устойчивее. — А теперь — самое базовое. Скользим вперёд. Одной ногой отталкиваешься, вторая — вперёд. Потом меняешь. Как будто шаги, но скользящие. Только не забывай про баланс. Если упадёшь — знай: я предупреждал. Юра сделал показательное движение — легко, быстро, с отточенной техникой. Потом остановился рядом, глядя на неё с явной насмешкой в глазах: — Ну, вперёд. Давай, звезда журналистики. Дунтен сжала губы, сосредоточилась и сделала первый толчок. Скользнула. Осторожно. Потом второй. Почти получилось. Только на третьем шаге нога неожиданно поехала в сторону. — Юра! — взвизгнула она, теряя равновесие. Он уже был рядом, поймал её за локти, крепко удерживая: — Я ж говорил: если упадёшь — поймаю. — Ты это с таким наслаждением говоришь... — буркнула она, цепляясь за его плечо, но, к её удивлению, не дрожала. Стояла. Жива. И даже не испугалась. Фигурист чуть смягчил хватку, но не отпустил. — Потому что я не ожидал, что ты справишься. А ты — справилась. Не падай в обморок от гордости, ладно? — Я и не собиралась, — прошептала она. — Мне ещё отомстить надо за «пельмень». Он ухмыльнулся, медленно отступая назад: — Тогда вперёд, мстительница. Пока не начнёшь нормально скользить — с катка не выпущу. — Это угроза? — Это вызов. И Лиза — пусть неуклюже, пусть с покачиванием — сделала следующий шаг на льду. А Юра — пусть молча, пусть притворяясь равнодушным — ехал рядом. Журналистка сделала ещё один шаг. Потом ещё. Медленно, напряжённо, но уже без страха. Юра ехал рядом, чуть впереди, будто бы ненавязчиво направляя её. Он не держал её за руку, не подавал плечо, но… был рядом. Ровно на таком расстоянии, чтобы она знала — если что, он тут. — Ты вообще всегда такой строгий инструктор? — выдохнула она, прищуриваясь и глядя на него из-под бровей. — Я не строгий, я эффективный, — отозвался юноша, даже не повернув головы. — И если ты до конца катка не упадёшь — значит, я прирождённый педагог. — Если не упаду, ты купишь мне пирожное, — сказала Лиза, ухмыляясь. — Если не упадёшь — ты сама мне купишь пирожное. За моральные страдания. — Ах, то есть ты страдаешь, Плисецкий? — с притворным возмущением воскликнула она, подражая пафосному голосу. — От того, что обучаешь девушку, которая согласилась кататься ради статьи? Юноша, наконец, обернулся, чуть сбавив скорость. Уголок его рта дёрнулся. — Не от этого. От того, что начинаю подозревать — это уже не только для статьи. Девушка чуть замедлилась. Грудь наполнилась воздухом, глаза расширились. Она не знала — это он всерьёз или просто снова дразнит. В его лице не было привычной ухмылки, только лёгкий интерес, который тревожно бил в грудную клетку. — А ты? — спросила она вдруг. — Всё ещё играешь? Юра прищурился, как будто хотел ответить резко, но не стал. Он смотрел на неё несколько секунд — спокойно, почти задумчиво. — Не знаю, — сказал он наконец. — Но если и играю, ты — единственная, кто играет в ответ. Он резко развернулся и поехал вперёд, оставляя её на секунду в тишине, как будто дал ей возможность осмыслить. Лёд снова заскрипел под коньками, зазвучал ритмом. Ровным. Настоящим. Елизавета смотрела ему вслед. Сердце стучало, как барабан. Она выпрямилась, оттолкнулась — и проехала сама. Без помощи. Без страха. Плисецкий заметил краем глаза и слегка замедлил ход, чтобы сравняться с ней. Не сказал ни слова. Только мельком посмотрел в её сторону — почти с уважением. — Видишь? — наконец сказал он, тихо. — Ты едешь. — Угу. И даже без "пельменей", — улыбнулась она. — Пока — без, — хмыкнул Юра. — Но у нас ещё есть время всё испортить. Они катались уже не так активно, как вначале — спокойно, неторопливо, словно прогуливались по льду, уставшие, но не желающие останавливаться. Плисецкий иногда подкатывал ближе, демонстративно делая пару плавных поворотов, а Лиза — то отталкивалась, смеясь, то чуть покачивалась, но держалась всё увереннее. Каток будто стал их общей территорией — плацдармом временного перемирия, где все подколки, ссоры и недоверие отступили, оставив только тихое скольжение и ощущение, что им хорошо вместе. Музыка в зале уже смолкла, только звуки их коньков отдалённо стучали по стеклянным стенам. За окнами сгущалась темнота — вечер окончательно вступил в свои права, и за стеклом мягко дрожали огоньки уличных фонарей. Елизавета, чувствуя, как подкрадывается холод, слегка поёжилась и посмотрела на часы. — Эх... Уже поздно, — выдохнула она. Голос прозвучал чуть грустно. — Мне завтра на работу. Плисецкий, скользнув мимо, поймал эту фразу и тут же притормозил. Он бросил взгляд на окно, за которым уже царила ночь, и только потом перевёл глаза на неё. — Да... — коротко ответил он. — А у меня завтра тренировка. С утра. Несколько секунд они стояли молча. Только лёд под ногами медленно таял под теплом тела и воспоминаний, уже впитавшихся в этот вечер. — Но сегодня было круто, — сказала Лиза, наконец, с улыбкой, в которой читалась усталость и благодарность. — Спасибо тебе, Юра. Фигурист отвёл взгляд, будто ему стало неловко, но всё равно ответил негромко: — Я не думал, что будет так. Он хотел сказать больше, но не знал — как правильно. Не был уверен, стоит ли. Но в груди уже билось что-то беспокойное, такое новое и непривычное, что даже Плисецкий не знал, что с этим делать. — Провожать не буду, — сказал он, вдруг нахмурившись, словно закрываясь. Девушка фыркнула. — Ну и не надо, Плисецкий, — а то подумаю, что ты уже влюбился. Юра дёрнулся. Как будто кто-то неожиданно щёлкнул его по уху. Щёки — мгновенно покраснели, он резко отвёл взгляд в сторону, нахмурился, и на лице вспыхнуло выражение внезапной, яростной подростковой обороны. Он развернулся на пятке, резко отъезжая от неё на несколько метров, будто расстояние могло защитить от её слов, от мысли, которую она вслух осмелилась озвучить. Уши пылали, дыхание стало сбивчивым, и он даже не посмотрел на неё. — Влюбился? Ты больная, что ли? — пробормотал он, всё ещё стоя к ней спиной. — Ты переоцениваешь себя, Дунтен. Не каждая девка, с которой я выхожу на лёд, должна сразу считать, что я в неё втюхался! Он замолчал. Челюсть сжата, взгляд — в сторону, руки в карманах. И только красные уши выдавали его куда сильнее, чем слова. Стиснул зубы. Глупо. По-детски. И в то же время где-то глубоко внутри — затаилось нечто другое. Не злость. Страх. Смущение. Тепло. Он ещё не знал, что с этим делать. — И вообще... Иди уже, — буркнул он, всё ещё не оборачиваясь. — Простынешь тут, ещё начнёшь чихать в редакции. Скажешь потом, что я виноват. Лиза смотрела на него с лёгкой, почти невинной улыбкой. Юра не ответил. Он просто резко оттолкнулся от льда и покатил вперёд, в сторону выхода с катка. Девушка посмотрела ему вслед, не двигаясь несколько секунд, а потом — пошла. Нет, поехала. Уже гораздо увереннее, чем час назад. Неуверенные шаги сменились короткими, но мягкими толчками, и она без труда нагнала его. — Да ладно тебе, чего ты так взвёлся? — сказала она с улыбкой, скользя рядом. — Я же шучу. Как ты. Ты же любишь шутки шутить. Парень глянул на неё краем глаза, не останавливаясь. Его лицо всё ещё хранило маску раздражения, но в глазах было смущение, которое он изо всех сил пытался спрятать за ехидством. — Я шучу остроумно, — буркнул он. — А не вот это вот «влюбился». — О, прости, великий мастер сарказма, — поддела Лиза, — не знала, что затронула святое. Он фыркнул, но губы дрогнули, будто сдерживал усмешку. — Просто... Не все шутки одинаково уместны, ясно? — пробормотал он, слегка наклонившись, чтобы размотать шнурок, зацепившийся за крюк ботинка. — Особенно такие. Последние два слова прозвучали тише, почти неразборчиво. Девушка нахмурилась, но ничего не сказала. Только смотрела на него, будто разгадывала новый уровень Плисецкого. Они доехали до выхода с катка почти одновременно. Юра шагнул первым за пределы льда и резко натянул капюшон. — Ну, чего застыла? — бросил он, не оборачиваясь. — Пошли уже. Раздвижная дверь вела в просторную, но неуютную общую раздевалку — стены со свежей краской, длинные скамьи, крючки с чужой одеждой и слабый запах резины и льда. Оба вошли молча. Тишина между ними была не тяжёлой, а скорее нейтральной, спокойной — как затишье после хорошего разговора. Или странного вечера. Они опустились на соседние скамьи. Лёд начал таять на их коньках, вода капала на прорезиненный пол. Лиза молча разматывала шнурки, глядя в пол, Юра — сосредоточенно снимал перчатки, потом начал расстёгивать ботинки. Их дыхание было слышно чуть громче обычного. Это было то самое тишинное молчание, когда обоим есть что сказать — но никто не спешит начинать. Плисецкий первым нарушил паузу: — Ладно, пока. Мне переодеться надо, — пробормотал он, бросив взгляд в сторону своей спортивной сумки. Дунтен подняла на него взгляд, слегка удивлённая. Он даже не смотрел в её сторону — будто хотел отрезать момент, как лезвием. — Уже прощаемся? — спросила она, чуть склонив голову. Фигурист замер с краем футболки в руках и бросил на неё острый, колючий взгляд. — Да. А ты чего ещё хочешь? Свидания? Она хихикнула — легко, почти по-доброму, без уколов. — Вовсе нет. Но хотя бы номер дай. Он поднял бровь, как будто она предложила ему продать свою душу. Сузил глаза: — Зачем это ещё? — Ну, — Лиза пожала плечами, — для новой статьи материала мало. Надо бы ещё пару раз встретиться. Может, пару фото или пару откровений. Ты же не думаешь, что я всё в одну ночь выжму? Юра замолчал. Потом резко выпрямился, глядя на неё с подозрением. — Ага, — медленно проговорил он. — Щас я тебе номер дам, а ты его в сеть сольёшь за деньги. Потом ещё статью напишешь: «Как Плисецкий попался на удочку журналистки». Нормально устроишься. Девушка фыркнула и встала, стянув с ноги второй ботинок. — Заняться мне, конечно, нечем. Сливать чей-то номер ради пары жалких кликов. Юра вскинул подбородок, но Лиза продолжала: — У тебя нет какого-то рабочего номера, что-ли? Он на секунду задумался, пожал плечами. — Есть... — пробурчал. — Но я не хочу, чтобы глупые фанатки названивали мне туда. Дунтен закатила глаза так выразительно, что, казалось, это можно было услышать. — Боже, Плисецкий... Успокойся. Я не собираюсь продавать твои цифры в Даркнет. Это не в моих интересах. Он смотрел на неё молча. Лиза взяла сумку, накинула пальто. Потом обернулась. — Слушай, — сказала она мягко, — я хочу сделать не просто статью. Я хочу понять тебя, а не вывернуть наизнанку. Если не веришь — можешь вообще сам мне писать. Или блокировать, если что. Но это того стоит, Юра. Правда. Юрий медленно кивнул, прикусив губу. Где-то там, в голове, его план мести маячил, но уверенность уже колебалась. Юноша продолжал смотреть на неё с подозрением, но взгляд стал чуть мягче. Он всё ещё сомневался — не потому что не хотел дать номер, а потому что не знал, почему хочет. Но в конце концов выдохнул, как будто сдался самому себе, и достал телефон из внутреннего кармана куртки. — Ладно. Только учти: если сольёшь мой номер в сеть — я знаю, где ты работаешь. Он поднял глаза и добавил с хищной полуулыбкой: — И поверь, Дунтен, у меня фантазии на месть — как у режиссёра триллера. Елизавета слегка рассмеялась, доставая свой телефон. — Напугал, Плисецкий. Аж мороз по коже... — она набрала его номер, нажала вызов и тут же прервала звонок. — Вот теперь у тебя есть мой номер тоже. Фигурист посмотрел на экран, где высветились просто цифры. Он кивнул, но в голосе всё ещё была лёгкая угроза: — Надеюсь, ты не будешь мне названивать каждые пять минут, чтобы обсудить моё детство и травмы? Журналистка усмехнулась. — Не волнуйся, это мой личный номер. Я ещё не успела обзавестись рабочим. Но ночью не звони, пожалуйста. Даже если вдруг захочешь извиниться за то, что назвал меня каргой. — Карга, говоришь? — Юра ухмыльнулся. — Ты сама это слово первая ввела в обиход. — Вот и будем считать, что я его запатентовала, — бросила она через плечо. Девушка встала перед дверью и обернулась. — Спокойной ночи, Юрий, — тихо сказала она, уже у выхода. — Спасибо за вечер. Он был удивительно тёплым. Дверь за ней закрылась мягко. Юноша ещё несколько секунд стоял неподвижно, уставившись на экран телефона, где всё ещё висел вызов с её номера. Он машинально добавил её в контакты, но имени пока не вводил. Просто оставил. Пусть висит. Пусть будет. Он быстро потушил экран и с хрустом вытянул плечи. Нужно было возвращаться к реальности. Он переобулся, медленно стянул чёрную футболку, бросив её в сумку, и надел толстовку. В раздевалке было уже прохладно, и воздух пах чуть стылым железом, как после тренировок. Юра надел куртку, перекинул сумку через плечо и оглянулся — раздевалка осталась такой же пустой, как и всё это время. Но теперь… она будто была тише. Фигурист вышел в коридор, по пути выключая свет: сначала в раздевалке, потом в холле у катка, потом в самом зале. Огоньки ламп одна за другой погружали здание в темноту. В пустом катке стало почти глухо — как будто все звуки тоже ушли за Елизаветой. На выходе его ждал охранник — мужчина лет пятидесяти, уже зевающий в полглаза. — Удачи, Плисецкий, — кивнул тот. — Спокойной, — коротко бросил Юрий, сдержанно, но не грубо. Нажал на кнопку такси в приложении и вышел на улицу. На улице стоял ядовито-чистый январский мороз — такой, что воздух казался хрустальным, натянутым, как струна. Всё вокруг было покрыто свежим снегом, сверкавшим в жёлтом свете фонарей, а в лёгких резал ледяной запах зимы — пронзительный, звонкий, почти стерильный. Юрий вышел из здания быстрым шагом, плечи подняты, руки глубоко в карманах. Машина подъехала вовремя — тёмная, дорогая, почти беззвучная. Мягкий свет салона разлился по коже сидений, приглушая тьму вокруг. Юра плюхнулся на заднее сиденье, резко захлопнул дверь и, не говоря ни слова, застегнул ремень. Лицо было закрытым, сосредоточенным. Он тут же вытащил телефон — будто в поиске опоры — но экран остался пустым. Ни Telegram, ни Instagram, ни бесконечные уведомления. Просто холодный свет дисплея и собственное отражение в чёрном стекле. Он смотрел. И молчал. И думал. "Спасибо за вечер. Он был удивительно тёплым". Фраза пронеслась в голове неожиданно, будто её голос остался у него внутри — хрупкий, живой, как дыхание, оставшееся на коже. Он закрыл глаза. Перед ним — её лицо. Смех. Как она впервые вышла на лёд, с неуверенными шагами, но прямой спиной. Как не испугалась, даже когда он, как обычно, начал подкалывать, провоцировать. Как она смеялась над ним. И он — впервые — не хотел злиться. Юра резко мотнул головой. С ней было... Слишком легко. Слишком по-настоящему. Слишком. Настолько, что он тут же отмахнулся: — Нет, хватит. Это просто игра. Но мысли продолжали крутиться в голове, как бесконечная петля. Машина мягко свернула с центрального проспекта и нырнула в закрытый двор — элитный жилой комплекс, утопающий в тишине и симметрии. Ряды припаркованных машин, словно выставка статуса. Окна высоток отражали свет города, как зеркала, в которых не видно лица — только огни, только форма. Водитель остановился. Юрий вышел. Подъезд встретил тёплым светом, пахнущим чем-то дорогим — не ароматизатором, нет — а настоящей свежестью, будто каждый день кто-то проветривает, полирует, стирает всё чужое. Консьерж кивнул — нейтрально, вежливо. Юра не ответил — только быстрый взгляд и шаг к лифту. Скольз пальцем по кнопке. Вдох. Тишина. Зеркала в лифте отразили его — плечи чуть выше обычного, пальцы сжаты в кулак, взгляд усталый. И всё ещё — её голос в голове. Его пальцы машинально теребили шнур толстовки. 12 этаж. Тихий звуковой сигнал. Он вышел и подошёл к двери своей квартиры. Светлое дерево, электронный замок. Писк — и он внутри. Его личное пространство. Широкий холл, большой диван, стеклянный журнальный стол, кухня-гостиная с панорамным окном и приглушённым светом над барной стойкой. Всё вокруг — стильное, вылизанное, но пустое. Не успел он даже снять обувь, как к нему подбежал Потя — крупный, пушистый кот с ленивой походкой и царским видом. Он мяукнул, подняв хвост трубой, и ткнулся мордой в голень Юры. — Привет, пушистик, — пробормотал Юра, наконец сбросив кроссовки и проходя внутрь. — Скучал? Он кинул спортивную сумку в сторону спальни, та мягко шлёпнулась на пол. Шёл в ванную, потянулся, скрипнув суставами, и, включив тёплый свет, помыл руки, потом — лицо, и, не задерживаясь, принял горячий душ. Вода стекала по плечам, размывая остатки усталости, но мысли всё равно крутились вокруг одного и того же. После душа он вышел, перекинул полотенце через плечо, надел мягкие спортивные штаны и свободную домашнюю футболку, прошёл на кухню. Потя уже вертелся у миски, недовольно урча. — Ладно-ладно, сейчас, сейчас, — проворчал Юра с ухмылкой и вытянул из холодильника баночку с готовым салатом и поставил миску с кормом Поте. Тот с довольным урчанием тут же налетел на еду. Он открыл холодильник, не глядя, и на автомате достал всё, что нужно: рукколу, мягкий сыр, авокадо, немного орехов. Пальцы работали быстро, почти механически, словно тело действовало отдельно от мыслей. Нож стучал по разделочной доске отрывисто, как тиканье часов в пустом доме. Салат вышел простым — лёгким, как вечер, который всё ещё никак не уходил из головы. Он ел, не чувствуя вкуса. Уселся за барную стойку, локтями опершись о столешницу. Кухня была тёплой, но казалась слишком большой, слишком пустой. В ней звенела тишина — тишина города за окнами, глухая, будто укрытая пледом. Только кот лениво жевал свой корм где-то в углу, создавая иллюзию жизни. Юра жевал медленно. Глаза — в одну точку, как будто за гранью пространства снова маячила её улыбка. Эта странная, тихая, внутренняя — не для всех. Та, что он поймал всего один раз. Когда тарелка опустела, он медленно поднялся. Вымыл посуду, не глядя. Вытер руки полотенцем. Провёл пальцами по волосам. И пошёл в спальню. Комната встретила его тёплым полумраком. Постель — аккуратная, одеяло приглажено, как будто он и не уходил. Он сбросил домашний свитер, сел на край кровати, потом сдался — плюхнулся на спину, забрался с ногами. Потянулся за телефоном на тумбочке. Разблокировал. Открыл контакты. В самом верху — недавний номер. Без подписи. Просто «+7…». Он долго смотрел на экран. Казалось, пальцы сами не решаются нажимать. "Как подписать?" — "Дунтен"? — пробормотал он вслух. — Слишком официально. — "Карга"? — он ухмыльнулся, но быстро покачал головой. — Если она это увидит, убьёт. Палец завис над клавиатурой. Он на мгновение закрыл глаза. В голове всплыло всё сразу. Как спорила. Как ругалась. Как швырнула варежку в лицо. Как встала на лёд. Как злилась. Как сдерживалась. Как смеялась. Как смотрела. Не как все. Не с обожанием. Не с фанатичной истерией. Прямо. Спокойно. Живо. Не фанатка. Не лезет с обожанием. Смотрит честно. Осторожно. Прямо. Потом он, наконец, написал: "Лиза (не фанатка)" Сохранил. Погасил экран. Лёг на спину. Рукой машинально закинул под голову. Уставился в потолок. Свет от улицы ложился на потолок причудливым бликом — как в кино. Всё было слишком… настоящим. Слишком тихим. И тогда снова всплыла её фраза. Как будто шёпот, отголосок, тонкая нитка, тянущая изнутри: "Спасибо за вечер. Он был удивительно тёплым." Он дёрнул плечом и буркнул себе под нос: — Идиотка. А я не хотел, чтобы было "тёпло".

***