Интервью без допуска

***

Прошло три дня. Питер дышал, но делал это, как обычно, по-северному: прохладно, капризно, с влажным воздухом и острым ветром, пробирающимся под одежду. За окном пасмурно моросил дождь со снегом, а в редакции «Невского Вестника» царила типичная суета: звонки, ругань из-за опозданий, кто-то носился с кипами бумаг, кто-то безуспешно пытался отыскать нужную флешку, а кто-то — как Лиза — сидел, вжавшись в экран ноутбука и притворялся, что ничего не слышит. Тем временем, в одном из светлых залов с зеркальными стенами и потёртым паркетом, Юрий Плисецкий отрабатывал движения под чёткий ритм метронома и холодный взгляд Лилии Барановской. В зале пахло свежим деревом, мятным пластырем и терпким потом — запах труда и дисциплины. Фигурист был одет в чёрные тренировочные штаны и облегающую белую футболку, прилипшую к телу от разогретых мышц. Его движения были отточены — каждое вытягивание руки, каждый шаг, каждый разворот — изящны до безумия. Он знал, как выглядеть воздушным и при этом сильным. Знал, как дышать в такт с музыкой. Его тело работало точно, как машина. Но что-то не срабатывало. Лилия, стоящая сбоку у зеркала, скрестив руки на груди, наблюдала уже не первую минуту. В её взгляде появилось то характерное выражение, от которого Юра знал — сейчас будет "на орехи". — Плисецкий! — резко, но не громко. Её голос резал воздух. Плисецкий тут же остановился и повернулся, всё ещё немного тяжело дыша. — Ты в теле — а вот твоя голова, — Лилия кивнула в сторону окна, за которым маячил город. — Где-то на другом конце планеты. У тебя руки идут по одной траектории, а глаза — будто читают чужое письмо. Что происходит? Юра нахмурился, опустил голову и медленно провёл ладонью по затылку, будто пытался стереть из головы то, что в ней крутилась. — Ничего, — буркнул он. — Всё нормально. — Нормально? — Лилия шагнула ближе. — Тогда почему ты сегодня двигаешься, как будто танцуешь не на сцене, а в своей голове? Юноша сжал кулаки. Он знал, что она права. Он действительно был не здесь. Его движения были слишком мягкими, слишком задумчивыми, и в этом было больше эмоции, чем контроля. А для балетной пластики, особенно сейчас, особенно в этом зале — это считалось ошибкой. Он выдохнул и поднял взгляд в зеркало. В отражении — мальчишка с натянутыми плечами и слишком серьёзным лицом. Но где-то под этой маской всё ещё звучала музыка, под которую они катались вдвоём. — Извини, — сказал он тихо. — Ещё раз. Сначала. Лилия посмотрела на него пристально, потом кивнула и включила музыку снова. Парень стоял у станка, правая рука обхватывала холодную металлическую перекладину, левая вытянута вверх, носок левой ноги вычерчивал на полу идеальную дугу. Баланс — ровный, строгий, как по линейке. Лилия Барановская ходила рядом, как дирижёр — не с палочкой, а с острым, непреклонным взглядом. — Плисецкий, держи корпус. Ты прогибаешь спину, будто хочешь кому-то поклониться, — отрезала она. Юра стиснул зубы, мгновенно исправляя положение. Спина стала прямой, как струна. Плечи — чётко на линии. Голова приподнята, взгляд устремлён вперёд. Он пошёл в plié — мягкий присед с вывернутыми коленями, затем вытяжение — relevé. Всё плавно, всё как надо, но в этом было что-то живое. Не как у большинства фигуристов, которым просто нужно выучить шаги. У Юры было больше. Его движения были эмоциональны, глубоки. — Ты снова слишком мягкий. Это не вальс на свадьбе, — проговорила Лилия, проходя мимо. — Где твоя концентрация? Юрий промолчал. Просто перешёл к следующему элементу — battement tendu, вытягивая ногу вперёд, вбок, назад, почти касаясь пола носком. Каждое движение — острое, отточенное. Но он и сам знал: внутри него в этот момент бушевала совсем не балетная строгость. Она мешала. Её нельзя было выкинуть. Он перешёл в центр зала — adagio. Медленные, текучие движения. Поднятие ноги в сторону — développé à la seconde, удержание в воздухе, мышцы бедра дрожат, но он держит, не отпуская. Прыжки. Он начал серию с jeté — лёгкий, отрывистый. Затем assemblé, собирая ноги в воздухе, будто сцепляя свои мысли обратно. Парень крутится в pirouette, почти безупречно, и с каждым поворотом всё больше уходит в ритм. Потом — тишина. Парень останавливается, тяжело дыша. Руки немного дрожат. Грудная клетка ходит вверх-вниз, футболка прилипла к телу, обнажая очертания ключиц. Капля пота скользит с виска по шее. Он не смотрит в зеркало. В этот момент — не для отражения. Он для себя. Лилия, наконец, подходит ближе. Уже не с холодом. С уважением. — Когда ты наконец научишься не мешать себе — будешь лучшим, — тихо говорит она. Юра не отвечает. Он только выпрямляется, закладывает руку за спину.                   14:00. Петербург. После тренировки.             Фигурист вышел из балетного зала, накинув капюшон на ещё влажные волосы. Внутри всё ещё дрожали мышцы — не от усталости, от раздражения. Он шел по пустому коридору, привычно бросив спортивную сумку на плечо, но не направился, как обычно, к выходу.       Раньше бы он уже представлял, как забросит себя на диван, врубит приставку, закажет что-нибудь вредное и будет лежать в трениках, залипая в сражения или гонки. Это был стандартный ритуал после тяжёлой тренировки. Но в этот раз что-то было иначе. Он достал телефон. Блокировка экрана снялась мгновенно — палец уже запомнил движение. И ничего. Ни сообщения. Ни пропущенного. Ни даже реакции на их последнее общение. Парень нахмурился. Раздражающе пусто. Он ткнул по чату с её именем. Диалог открывался, как будто мог принести ответ. Но всё, что он увидел: была в сети: вчера в 20:52. Юра застыл. — Чего? — пробормотал он. — Не была в сети? Вчера. Целый день. Ни реакции. Ни фразы. Он уставился в это «20:52», как будто оно могло заговорить. — Ну и какого чёрта, Дунтен? — пробормотал он уже злее, чувствуя, как внутри всё сжимается — не от злости, от странного, тягучего разочарования. Он резко набрал: "Ты померла там что-ли?" И тут же отправил, не дожидаясь, пока здравый смысл предложит более спокойный вариант.

***

А у Лизы реально была запара. Полная, настоящая редакционная мясорубка, когда воздух вибрировал от крика, клавиатуры трещали как пулемёты, а кофе был не напитком — а необходимостью выживания. Готовили большой выпуск о громком событии — открытии нового парка в центре Петербурга. Всё должно было быть вылизано до блеска: фото, репортаж, видео, комментарии. Но съёмочная группа опоздала. И самое главное — момент перерезания ленты пролетел мимо камер. — Ты издеваешься, Бобкова?! — голос Рогова звенел на весь кабинет. Он стоял, нависая над журналисткой Мариной Бобковой, у которой лицо с каждой секундой бледнело всё больше. — Ты понимаешь, что это центральный материал на разворот? Первая полоса, чёрт побери! А вы там в кустах ковырялись, пока мэр уже ножницами махал? Марина что-то лепетала в оправдание, сжимая в руках флешку, но Аркадий Михайлович уже её не слушал — он кипел. А Лиза? Лиза сидела в другом конце комнаты. Она утопала в чужих мелких правках и срочных заданиях, как в вязком болоте. Колонка про театр — оформить и вычитать. Текст о выставке в Русском музее — сверстать и найти корректное фото. Объявление о конкурсе для молодых поэтов — срочно подать в верхний блок. Интервью с каким-то новым поваром с «Невского» — перекинуть на сайт, срочно, уже третий раз забыли. У неё даже не было времени попить воды. Телефон лежал на беззвучном, в кармане сумки. В голове был только шум, дедлайн и ощущение, что она — механизм, а не человек. И всё, что не касалось работы, — вытеснялось. Юрий Плисецкий? Она о нём не думала. Не потому что не хотела. А потому что не могла. Сейчас он был где-то в мире, где спокойно, широко, холодно — на льду. А она — в офисе, где горит воздух и никто даже не успевает чихнуть.

***

Юра валялся на диване в своей просторной, но прохладной квартире — в одних спортивных штанах и расстёгнутой толстовке, геймпад в руках, экран мигал — очередной матч, очередной уровень, очередной противник. Но игра шла вполсилы. Он не играл — он ждал. Каждые пять минут его взгляд отрывался от телевизора и падал на телефон, лежащий рядом. Экран тускло светился, но всё был так же пуст. Ни одного уведомления. Ни сообщения. Ни даже маленькой серой точечки в Телеграме. "Была в сети вчера в 20:52" — до сих пор значилось под её именем. — Ну и какого хрена, Дунтен? — пробурчал он себе под нос, снова врезаясь в противника на экране. Но даже победа не приносила кайфа. Он играл, выжидая. Потому что знал — её работа заканчивается в 17:00. Плюс-минус полчаса на дорогу, может перекус, максимум в 17:30 она уже дома. Уже точно должна быть дома. Парень выждал. 17:30. 17:35. 17:38. 17:41. В 17:42 он не выдержал. Быстро нажал на экран, нашёл её номер, и, не раздумывая, ткнул "вызов". Гудки пошли почти сразу. Один. Второй. Третий. Плисецкий сидел, чуть ссутулившись, локоть на колене, глядя в пол и слушая эти чёртовы гудки, каждый из которых бил по нервам. Парень не злился. Не совсем. Он просто не понимал, почему стало пусто. А ведь, кажется, только недавно она держала его за руку. Елизавета сидела за столом в своей крохотной комнате, окружённая хаосом, который мог бы смутить её в любой другой день. Но не сегодня. И не вчера. И, скорее всего, не завтра — потому что спала она последний раз по-настоящему, кажется, ещё до открытия парка. Перед ней тускло светился экран ноутбука с открытой статьёй, курсор мигал в середине абзаца, где она зависла уже минут десять. На столе стояла пластиковая миска с недоеденной лапшой быстрого приготовления — холодной, разбухшей, давно потерявшей всякий вкус. Кружка с остатками чая. Карандаш, обломанный с одного края. Бумаги. Черновики. И её взгляд — потухший, красноватый от усталости. Дунтен была чистоплотной, но сейчас просто не могла. Комната давно просила прибраться, вещи лежали на спинке стула, кровати, даже на подоконнике, но времени не хватало даже на то, чтобы нормально поесть, не то что на уборку. Тут зазвонил телефон. Девушка дёрнулась, будто звук ударил по нервам. Посмотрела на экран мельком, не вдумываясь — на автомате решила, что это опять Марина Бобкова, та же самая, что с утра орала в офисе на всех подряд. Лиза раздражённо поднесла телефон к уху и резко бросила: — Что опять? В ответ в трубке вспыхнуло: — Это ещё чё за тон?! Журналистка буквально подпрыгнула. Телефон чуть не выпал из рук, но она поймала его на лету, прижав к уху уже с другим, виноватым лицом. — Юра?! Это ты... — голос стал тише, мягче. — Извини, пожалуйста. Я думала, это Бобкова со своими правками. Я просто... — Она замялась. Потом быстро кашлянула, как будто пыталась освежить голос, добавить бодрости. — Ну, э-э-э... как ты? Как дела? На том конце юноша замолчал на секунду. И сразу почувствовал. Усталость. Настоящую. Голос Лизы звучал не так, как обычно — в нём не было огня. Ни озорства, ни дерзости. Только вежливая попытка держаться. И это его напрягло больше, чем даже её молчание в последние дни. Он нахмурился, прижал телефон плотнее к уху и выдал: — Ты чё, больная? Или просто сдохла на работе? Лиза чуть приподняла уголки губ — уставшая, почти бессильная, но всё-таки с каким-то крошечным остатком иронии, как будто внутри неё ещё теплился огонёк, хоть и приглушённый. Девушка усмехнулась в трубку, едва слышно, но с настоящим, живым оттенком. — Ещё нет... — выдохнула она хрипловато. — Но очень близко. Юрий на другом конце замолчал на пару секунд. Он всё ещё держал телефон, нахмурившись, прижавшись лбом к своему кулаку, локтем облокотившись на колено. Её голос, хоть и с шуткой, звучал так, будто она из последних сил держится на плаву. — Ты чё, себя вообще не жалеешь? — бросил он тихо, но с тем тоном, в котором читалось всё: и раздражение, и беспокойство, и совсем неравнодушие. — Я? — Елизавета слабо усмехнулась и потерла лоб пальцами. — Я-то с удовольствием бы себя пожалела. Да вот редакторы так не думают. У них там, видимо, какой-то отдельный отдел по игнорированию человеческой усталости. В голосе прозвучала усталость, но и попытка сохранить лёгкость. Как будто она сама себе пыталась доказать, что всё под контролем — даже если сидит в футболке третий день подряд и завтракает лапшой в семь вечера. Девушка замолчала на пару секунд. Потом, чуть выпрямившись, подтянула на колени ноутбук и, глядя в экран, задала вопрос, будто только сейчас осознала его звонок: — А ты просто так звонишь? Или что-то случилось? — голос стал чуть внимательнее, мягче, как будто в ней проснулся другой тон — тот, который был не для редакции, а для него. На том конце провода воцарилась небольшая пауза. Не напряжённая, но ощутимая — как будто Юра боролся с самим собой: сказать прямо или снова спрятать всё за привычным "да так, просто". — Ничего не случилось, — наконец ответил он. Голос был чуть глуше обычного. — Просто ты исчезла. На три дня. Ни слова. Ни сообщения. Лиза замерла, её пальцы остановились на клавиатуре. Она вдруг почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло — от его прямоты. Это не был упрёк. Это был сигнал. — Извини... — тихо сказала она. — Я правда не специально. Работа навалилась, сроки поджимают, Рогов орёт, Бобкова сыплет правками. Я даже кота бы забыла покормить, если бы он у меня был. — Купи будильник с мяуканьем, — буркнул фигурист, но почти без злости. — Он бы тебя за волосы вытаскивал из стула. — О, это отличная идея, — усмехнулась Дунтен. — Только не говори, что ты по мне скучал. А то мне сейчас станет слишком тепло и я расплачусь в лапшу. На том конце провода повисло молчание. Только дыхание. Едва слышное, но живое — как будто Юра собирался сказать что-то резко, дерзко, в своём стиле, но сдержался. — Скучал? — протянул он наконец, будто пробуя слово на вкус, как что-то непривычное. — Не. Просто хотел убедиться, что ты жива. А то вдруг реально отъехала лицом в лапшу, а я тут, значит, сижу, жду, как идиот. Лиза прижала телефон к щеке, чувствуя, как губы расползаются в улыбке. Усталой, но искренней. — Юра, — мягко сказала она, — прости, что не написала. Правда. Я просто... иногда как белка в колесе. Но спасибо, что позвонил. Парень снова замолчал, и это молчание было другим — не острым, а почти тёплым. — Ну... — буркнул он, — раз ты жива, то, может, после работы опять на каток? Журналистка приподняла бровь, откинулась на спинку стула. — Сегодня? — Ага. Я завтра с утра не катаюсь. У меня вечер свободен. И ты, может, хоть чуть-чуть проветришься. А то тебе там уже мерещится мохнатый будильник. Она засмеялась. Не сдержалась — и выдохнула через смех: — Это всё, конечно, интересно, — Лиза всё ещё смеялась, прикрывая глаза рукой, — но я выгляжу так, будто дралась с архивным шкафом и проиграла. Причём с треском. На том конце провода воцарилась пауза — короткая, а потом: — Значит, всё как обычно, — невозмутимо отозвался Плисецкий. — Вижу, ты форму не теряешь, Дунтен. Елизавета чуть фыркнула, прикусила губу от улыбки и качнула головой, будто он мог её видеть. — Слышь, формулировки выбирай, Плисецкий. — А что? — усмехнулся он. — По мне, так искренне. Ты ж у нас журналист. Должна ценить правду. Лиза хихикнула, легко, искренне, как будто вся усталость последних дней на секунду отошла на второй план: — Дурак ты, Юра. Он хотел было возразить — что-нибудь колкое, привычное, но она его опередила: — Слушай, раз ты говоришь, что с утра ты свободен... До скольки? Юноша на секунду опешил. Голос у неё стал чуть тише, задумчивый. И в этой тишине проскользнуло что-то другое — не просто интерес, а намерение. — До четырнадцати я свободен, — ответил он, чуть помедлив. — Потом надо хорягу пилить. С Лилией. Дунтен кивнула сама себе и прикусила губу, обдумывая. На лице промелькнул тот самый живой огонёк, который Юра однажды уже видел на катке. — Может, тогда лучше завтра утром увидимся? — предложила она. — Я отпрошусь у Рогова. Он отпустит, я уверена. И встретимся не на льду, а где-нибудь в парке, например? Пауза. Юрий поднял бровь, чуть сжал в ладони телефон и, почти машинально, сменил положение — сел ровнее, как будто это могло как-то помочь понять, серьёзна она или прикалывается. — Я надеюсь, это не свидание, — хрипло буркнул он. — А то вдруг я без цветов приеду, ты обидишься. Лиза засмеялась. — Свидание? Нет, конечно. — Голос у неё стал игривым. — Чисто деловая встреча. Погуляем, поболтаем, я заодно узнаю, какой ты без льда. Как тебе идея? Он не ответил сразу. Просто сидел, глядя в стену, но видел почему-то не её. Видел, как она улыбнулась в такси. Как держала пальцы на кружке с кофе. Как неловко стояла на льду, но не сдавалась. — Идея... — сказал он наконец. — Не фиговая. Дунтен. Только ты смотри — вдруг тебе понравлюсь. Потом скажешь, что влюбилась. А я к такому не готов. Я — спортсмен. Журналистка фыркнула: — Твоё эго весит больше, чем моя сумка. — Не сумка, а чемодан с лапшой, — парировал он и тут же добавил: — Всё, договорились. Пиши мне утром, когда выезжать. — Договорились, — улыбнулась Лиза. — Спокойной ночи, Юра. — Бывай. И попробуй хоть немного поспать, а то точно шкафы победят. Елизавета хихикнула — негромко, но по-настоящему, так, как смеются после тёплого разговора, где за шутками спряталась настоящая забота. Смех был немного усталым, но тянул уголки губ вверх, а в груди разливалось лёгкое, едва уловимое тепло. Потом, с тихим щелчком, нажала на экран — завершить звонок. И впервые за три дня — позволила себе немного выдохнуть.

***

Лиза проснулась в девять ровно, как по внутреннему будильнику, но — впервые за долгое время — без чувства, что её переехал поезд. Глаза открылись легко, и в голове не звенело от переутомления. Она потянулась, зевнула, блаженно уткнулась лицом в подушку и выдохнула: выспалась. Первым делом, почти инстинктивно, она потянулась к телефону. Разблокировала экран и тут же набрала короткое сообщение: "Доброе утро! Проснулся?" Ответ пришёл почти мгновенно, как будто он сидел и ждал её: "Доброе. А ты как думаешь?" Лиза хихикнула, прикрыв рот рукой, и тут же отправила в ответ пару смеющихся смайликов. "Ну что, где хочешь встретиться?" "Да пофиг. Где скажешь. — последовал ленивый, но характерно юрский ответ." Она задумалась, листая в памяти недавние события… и вспомнила про новый парк, который только что открыли и про который делали сюжет. Как раз чисто, свежо, красиво. Отличное место. Она быстро напечатала адрес и добавила: "Успеешь к 10:00?" Юра не стал даже писать, просто моментально отреагировал смайликом с поднятым вверх пальцем. Её уголки губ снова приподнялись. Следующим шагом она тут же набрала номер редакционного телефона — короткий гудок, и в трубке раздался привычный, хрипловатый голос: — Рогов. — Аркадий Михайлович, это Лиза. Я сегодня с утра хотела бы взять интервью у Плисецкого. Пару часов. Вживую. Он согласен. — Иди, иди, — отмахнулся он. — Только не забудь: у тебя осталось двенадцать дней. Не тяни. Чтоб я потом тебя из петли не вытаскивал. — Спасибо. Не забуду, — с облегчением выдохнула она. Положив трубку, журналистка направилась в ванную. Но, как всегда в общежитии, сразу попасть туда не получилось — дверь была закрыта, внутри кто-то возился с душем, слышался шум воды и недовольное бурчание. Лиза вздохнула, скрестила руки на груди и прислонилась к стене в коридоре, поджидая своей очереди. Через пару минут дверь щёлкнула, и соседка в халате и с полотенцем на голове, даже не извинившись, проскользнула мимо. Наконец-то. Елизавета зашла внутрь, включила холодную воду. Поток бодро окатил лицо, вернув сознанию резкость. Зубная щётка скрипела с привычной энергией, зубная паста была чуть мятная, но не слишком — идеально для утра. Волосы, хоть и пушились, легко улеглись после расчёски и сухого шампуня, а лёгкий макияж вернул ей ощущение «я снова человек». Затем, проходя мимо комнаты, она взглянула на бардак — пустые чашки, упаковка от лапши, мятые листы, пара носков на спинке стула. И с неожиданным приливом энергии — убралась. Не идеально, но быстро: чашки помыла, мусор — в пакет, бумаги — в стопку, одежда — в корзину. Сделав круг по комнате, она остановилась у зеркала. В отражении — обычная Дунтен. Но в глазах было что-то новое. Девушка была готова к новому утру. И к встрече. 9:51. Юрий уже стоял у входа в парк, сунув руки в карманы белой тёплой куртки. Под курткой — тёмная футболка, на ногах — его любимые голубые джинсы и чуть поношенные, но яркие леопардовые кроссовки, в которых он чувствовал себя «собой». В ушах — наушники, но музыка не играла. Он просто стоял, глядя вперёд, будто слушал не звуки, а утренний петербургский воздух. Его дыхание вырывалось облаками, тут же исчезая в холодном воздухе. Парк был почти пуст. Январь держал Петербург в ледяной хватке, и даже в десять утра воздух оставался хрустким, колким, будто сотканным из инея и пронизывающего ветра. Дорожки, хоть и посыпаны песком, были скользкими. Края клумб торчали из-под серого снега, похожего на пыль — не пушистого, не праздничного, а приплюснутого, уставшего. Ветви деревьев стояли голые, словно обнажённые нервы города, а редкие прохожие двигались быстро, втянув головы в воротники. Ветер был бодрящий, и Юра время от времени крутил на пальце ремешок от сумки, будто от нетерпения. Иногда поглядывал на телефон. 10:00. 10:03. 10:05. И вот — 10:06. Парень заметил её, ещё когда она только переходила дорогу. Лиза шла быстро, плотно запахнув пальто, с сумкой на плече. Её щёки были покрасневшими от мороза, а волосы — растрепались под ветром. Она пересекала площадь, ссутулившись от холода, но шаг — уверенный, словно этот январь ей был нипочём. Юрий фыркнул. — Опаздываешь, Дунтен, — сказал он, когда она подошла. — Всего шесть минут! — выдохнула журналистка с улыбкой. — Для журналистов это вообще не считается за опоздание. Он приподнял бровь. — А для фигуристов это уже штрафной круг. Юрий медленно огляделся. — Ну и? Что будем делать в этом парке? — спросил Юра, глядя вперёд, словно проверяя, стоит ли вообще тратить на это место своё утро. — Ну, для начала, — Елизавета поравнялась с ним, закинув волосы за ухо, — просто посмотрим, что тут интересного. Что изменилось. Новый же парк, как-никак. Девушка огляделась по сторонам. — И по пути будем болтать. О чём угодно. Плисецкий криво усмехнулся. — Опасная ты, Дунтен. Сначала «по пути», а потом начнёшь вытаскивать вопросы как кроликов из шляпы. Не успею моргнуть — и уже в статье. — Хм, — она сделала вид, что задумалась, — а идея неплохая. Запишу. Они оба усмехнулись и пошли по аллее. Деревья стояли, как стражи — голые, тёмные, с инейной пылью на ветвях. Под ногами поскрипывал снег, а ветер норовил забраться под куртку, пробирая до костей. Но они не жаловались. Шли рядом, плечом к плечу, будто это была их прогулка — не случайная, а выстраданная, заслуженная. — А ты часто так гуляешь? — вдруг спросила она. Юра пожал плечами. — Почти никогда. Или каток, или дом. Иногда балетный, иногда ледовый. Это мой маршрут. — Вот и разнообразим, — кивнула она. — Сегодня у тебя официальное внеплановое «интервью-не-интервью». В парке. Без льда. Без выбросов. — Пока, — усмехнулся он. — Я же всё ещё могу придумать, как тебя подбросить. — Тогда тебе точно светит штрафной круг. Уже от меня, — хихикнула Лиза. Они шли неспешно, вровень, словно и правда некуда было торопиться. Шум города оставался где-то за спиной, а внутри парка было почти тихо — только лёгкий шелест веток и редкое щебетание птиц. Дунтен окидывала взглядом аллеи, аккуратные дорожки — всё выглядело новеньким, свежим, почти как макет на выставке. Фигурист шёл рядом, засунув руки в карманы, с немного нахмуренным видом, будто ждал, что за углом его подкараулит скрытая камера. — Тут красиво, — заметила Лиза. — Даже не верится, что это раньше был пустырь. — Пустырь надёжнее, — буркнул Юра. Журналистка приподняла бровь, но не ответила, дожидаясь, продолжит ли он. Парень продолжил, не глядя на неё: — На пустыре хотя бы никто не подходит с вопросами типа «а вы как себя ощущаете в роли звезды молодого поколения». Елизавета усмехнулась. — Ой, поверь, ты не один такой. Мне однажды задали вопрос: «Как вы ощущаете себя женщиной в мужской профессии?» — и это говорил редактор, который сам написал три статьи про косметику. Юноша хмыкнул. Неловко. Сдержанно. Но это уже был звук не напряжения, а лёгкой разрядки. — Я просто не привык, — сказал он после паузы. — Так просто. Гулять. Разговаривать. Без цели. Без тренировки. Без камеры. Без... диктофона. — А я привыкла. — Лиза повернулась к нему и слегка улыбнулась. — Особенно с теми, кого считаю интересными. Парень настороженно взглянул на неё. — Ты всё ещё хочешь материал для статьи, да? — Юр, — спокойно ответила она, — я бы навешала тебе лапши, конечно, и сказала: «Нет, ты не больше объект статьи, ты вдохновение», но правда в том, что да. Я всё ещё хочу её написать. Но... Девушка чуть замедлила шаг, и он тоже. — Но я не собираюсь писать ложь. И не собираюсь делать это, пока не пойму тебя. Не "фигуриста Юрия Плисецкого", а просто — тебя. Если ты мне позволишь. Он молчал. Потом фыркнул: — Как будто я откроюсь после прогулки по парку. — А кто знает? — пожала плечами она. — Может, именно так и работают чудеса. Юра покосился на неё, и в его глазах мелькнуло что-то очень мимолётное — то ли интерес, то ли удивление от её простоты. И пусть внутри он всё ещё держал дистанцию — она становилась тоньше. И они шли дальше. По зимнему парку, где даже скамейки покрылись тонкой коркой инея, где воздух был горьким и прозрачным. Январь не обещал надежды — он испытывал. Но в этом холоде, в этой проверке — и было их настоящее. То, что не нуждается в цветах и распустившихся почках. То, что происходит даже среди ледяных ветров, когда рядом — кто-то свой. Лёгкий ветер ерошил волосы Лизы, а Юрий иногда с усилием опускал взгляд на тротуар, будто специально, чтобы не смотреть на неё слишком долго. — У тебя тут прямо прогулка номер один, — пробормотал он, сунув руки в карманы белой куртки. — Чисто как в кино. — А ты ожидал что? Памятник мне? — усмехнулась Лиза. Юра фыркнул, но не ответил. Он шёл чуть впереди, будто машинально, и его движения выдавали какую-то настороженность. Словно он всё ещё не был уверен, где он — в ловушке или на прогулке. — Ты напряжён, — заметила она мягко. — Нет, — тут же отрезал он. — Просто не привык. — К прогулкам? — К тому, что со мной просто так гуляют. Без «Юрий, прокомментируйте», «Юрий, расскажите о детстве», «Юрий, а правда, что вы не даёте интервью?» Парень замолчал. Потом добавил уже тише: — А ты же всё равно пишешь, да? Дунтен немного помедлила, но потом спокойно кивнула. — Да. Пишу. Но не о тебе как о звезде. Пишу про человека. И если ты мне не позволишь этого увидеть — статьи не будет. Плисецкий остановился. Посмотрел на неё — прямо, немного сверху вниз из-за своего роста. — А если ты увидишь, а потом всё равно сделаешь из меня очередную маску? — Не сделаю, — ответила она спокойно. — Только если ты сам её наденешь. Я ничего не приукрашу. И ничего не сломаю. Я просто напишу правду. Ту, которую ты позволишь. Он пару секунд молчал, потом тяжело выдохнул и пошёл дальше, уже чуть медленнее, будто то, что он услышал, разрядило хоть часть его внутреннего напряжения. — Ну и ладно, — сказал он тихо. — Только если напишешь, что я крутой, — напиши ещё, что я в парке с тобой не потому что хочу стать мягче. А потому что сам не понял, зачем пришёл. — Справедливо, — улыбнулась она. — Но я всё равно добавлю, что ты выглядишь в леопардовых кроссовках, как модный тигр. Юра хмыкнул. — Всё. Теперь точно не дам интервью. Лиза рассмеялась — не громко, не показушно, а по-настоящему. Смех вышел тёплым, мягким, будто щекой коснулся ветра. Она прикрыла губы рукой, слегка склонив голову вбок, и смотрела на него с такой искренней добротой, что у Юры внутри будто что-то дрогнуло. — Модный тигр, значит? — пробормотал он, сдерживая улыбку и покосившись на свои кроссовки. — Смешно тебе, да? — Очень, — кивнула она, всё ещё смеясь. — Но ты не обижайся. Ты правда выглядишь круто. Просто со своим акцентом. Таким чисто «Плисецкий». Парень хмыкнул и отвернулся, но уголки губ всё равно дёрнулись вверх. — Ладно, считай, на этот раз прощаю. Но в статье про это не пиши. Иначе я тебе реально эти кроссы на стол в редакции поставлю. — Сделай это — и я посвящу им отдельную колонку, — парировала журналистка, вытирая уголки глаз. — «Леопардовый след Юрия П.» Они шли вдоль голых кустов, между заснеженных клумб, где день только начинал тянуться — тусклый, морозный, с хрупким светом за замёрзшими окнами. Лёгкий ветерок развевал края Лизиного пальто, и в какой-то момент Юра замедлил шаг, будто что-то обдумывая. Он опустил руки в карманы, хмуро глянул вперёд, потом — краем глаза на неё. И сам, не ожидая от себя, выдал: — А ты... Почему решила стать именно журналистом? Елизавета удивлённо повернулась к нему, но не перебила — он продолжил: — Что в этом интересного? Ходить, как щенок, выпрашивать у знаменитостей интервью? Или, что я больше всего ненавижу... — он на секунду замолчал, словно выбирая точнее, — делать сенсацию там, где её нет. Или, хуже, клеветать. В голосе звучала лёгкая горечь. Не агрессия, нет — но настороженность. Фигурист будто проверял, кто перед ним на самом деле. Лиза чуть прикусила губу, задумалась. И ответила не сразу, а после пары шагов, будто взвешивала слова: — Если честно, я всегда хотела докопаться до сути. Знать, что стоит за картинкой. Что чувствует человек, когда его никто не видит. — Она посмотрела на него сбоку. — Я не люблю сенсации. Мне не нравится выдергивать что-то ради громкого заголовка. Я хочу, чтобы читатель понял — этот человек настоящий. Что он тоже может падать, бояться, злиться, но при этом — подниматься. Юра не ответил сразу. Только смотрел перед собой, сжав губы. — И ты думаешь, тебе дадут писать правду? — тихо спросил он. — В этом вашем мире? — Думаю, — кивнула она. — Потому что если не я, то кто? Они шли дальше по парку, вдоль тропинки, с заснеженными деревьями. Январь только начинал наполняться холодом — земля была замёрзшей и твёрдой, а деревья стояли голыми, их ветви обвивали серые облака инея, словно предвестие чего-то морозного и неизбежного, что вот-вот наступит. Юноша вдруг замедлил шаг и остановился. Запрокинул голову, глядя вверх — на одну из крон. Сквозь тонкие ветки, будто кружево, пробивались мягкие солнечные лучи. Они ложились серебрянными пятнами на его лицо, чуть касаясь ресниц и щёк. Парень молчал. Лицо стало странно спокойным — без ухмылки, без напряжения. Сосредоточенным. Даже немного отстранённым. Дунтен остановилась рядом, не торопясь, просто наблюдая. Несколько секунд просто смотрела на него, ощущая, как воздух между ними наполняется чем-то тихим и важным. Потом, едва слышно, спросила: — Ты чего? Юра не сразу ответил. Только выдохнул через нос, слегка нахмурившись. — Знаешь... — начал он, не отводя взгляда от веток. — Иногда смотришь на всё это... — он кивнул вверх, на деревья. — И думаешь: как оно ещё держится? Хрупкое, тонкое — а уже выдержало половину зимы. Ветви стоят, не ломаются, не отмирают. Как будто знают: до тепла — ещё далеко, но нужно просто выстоять. — Он замолчал, губы чуть дрогнули. — А потом смотришь на себя. И чувствуешь, что ты — слабее ветки. Журналистка медленно повернулась к нему полностью. Тихо, без лишнего звука, будто боялась вспугнуть хрупкое напряжение, повисшее в воздухе. Сделала один шаг вперёд, второй и остановилась. Теперь между ними оставалось всего чуть больше пяти сантиметров. Почти ничего. Девушка подняла голову — его глаза были чуть выше, и в этот момент их взгляды встретились. Без защиты. Без иронии. Без привычных масок. — Почему ты так считаешь? — спросила она тихо. Её голос дрогнул, но не от неуверенности — от сочувствия. От искреннего, глубокого непонимания, как он, сильный, талантливый, мог думать о себе иначе. Парень молчал. В его взгляде мелькнуло напряжение, но он не отступил. А Лиза стояла так близко, что чувствовала его дыхание — немного сбивчивое. Она ничего не добавила. Не перебивала. Просто была рядом. И этого было достаточно, чтобы каждое слово, которое он мог сказать — или не сказать, — не затерялось. Юрий опустил взгляд, словно те несколько сантиметров между ними стали внезапно слишком близкими. Он вдохнул глубже, как будто собирался что-то сказать — что-то колкое, в своём стиле, чтобы сбросить напряжение… но не смог. Вместо этого выдохнул — почти устало. — Потому что... — начал он и замолк. Снова поднял глаза, уже в её — и в них была уязвимость, редкая, спрятанная под слоями. — Потому что когда ты с десяти лет пашешь, как взрослый, все вокруг либо жалеют, либо ждут от тебя золота. Всегда. Без права на ошибку. И если вдруг ты не блестишь, как медаль — всё, ты уже неинтересен. — Он чуть дёрнул плечом, будто хотел сбросить груз с себя. — А ты пришла и не отвалилась. Хоть я и гнал. Хоть был мудаком. Хоть подкалывал. Ты — осталась. И я... — он сжал губы, глядя в сторону, — я не понимаю зачем. Лиза молчала. Несколько долгих секунд. А потом сказала просто: — Потому что ты стоишь того. Юра моргнул. Взгляд на секунду стал абсолютно растерянным, почти детским — как будто он впервые слышал эти слова. Не от тренера, не от фаната, не из телевизора. От человека. Просто — человека. — И я никуда не уйду, — добавила она мягко. — Не потому что ты «Юрий Плисецкий». А потому что я вижу в тебе больше, чем ты сам себе позволяешь видеть. Парень тихо выдохнул. Губы дёрнулись в почти-улыбке. — Ты странная, — сказал он. Елизавета усмехнулась. — Привыкай. Юра хмыкнул, отвёл взгляд — но не отступил. Он всё ещё стоял на том же расстоянии. И хотя плечи чуть напряглись, взгляд стал мягче. Внутри всё ещё бурлило — недоверие, привычка держать дистанцию, страх привязанности. Но… что-то в её словах пробило тонкий лёд. — Привыкать, значит... — повторил он тихо, будто пробуя слово на вкус. — Ты, главное, не забывай, что я не самый лёгкий в общении. — Я заметила, — легко кивнула Лиза. — Но знаешь что? — Что? — Это делает тебя настоящим. Без глянца. Без фильтров. И, честно, мне с таким проще. Фальшь утомляет. Юра чуть улыбнулся. Не ухмылка. А настоящая, усталая, почти благодарная улыбка. — Тогда у тебя со мной — вечный запас правды, — буркнул он. Она хихикнула. — Беру. Только без истерик и хлопанья дверьми. — Это не обещаю. Я — драматичная натура, — фыркнул он, отступив на шаг и засунув руки в карманы. — Ну чё, пойдём дальше? Или ты хочешь тут меня на ручки взять и понести к фонтану? — Я подумаю, — рассмеялась Дунтен и пошла рядом. — А фонтан — это неплохая идея. — Только если ты в него первая полетишь. — Тогда пиши статью про утопленницу, — кивнула она. — Заголовок уже придумала: «Фигурист вытолкнул журналистку в фонтан ради правды». Юрий рассмеялся. По-настоящему. И в этом смехе было всё — доверие, тепло, освобождение от собственных стен. И почувствовал лёгкий толчок локтем в бок — не сильный, но дерзкий. Журналистка в это время уже шагала вперёд, по-деловому уверенно. — И вообще, — бросила она через плечо, — это ты должен меня на ручках брать и тащить к фонтану. Юра даже не дал ей додумать мысль — стоило только услышать её фразу, как в его глазах тут же вспыхнул тот самый, мальчишеский огонёк озорства, который предвещал только одно: сейчас будет хулиганство. — Ах так, значит... — протянул он, прищурившись и криво ухмыльнувшись. Лиза, не успев даже повернуться к нему, ощутила, как её резко подхватили — руки Юры с лёгкостью подхватили её под колени и спину, и в следующую секунду она оказалась у него на руках. — Юра! — вскрикнула она от неожиданности, закидывая голову назад. — Ты что творишь?! — Несу тебя к фонтану, как просила, — самодовольно проговорил он, не сбавляя хода. — Я шутила! — Елизавета забилась в его руках, но не всерьёз, больше от смеха и волнения. — Ты же не... ты не взаправду... — А вот фиг тебе, — отозвался он, сжимая руки чуть крепче, но аккуратно. — Попросила — получай. Я вообще-то щедрый человек. — Юра! — выдохнула она сквозь смех. — Тихо, журналистка. Не мешай мне творить романтизм. — Поставь меня на землю! — она заёрзала, но не слишком отчаянно, — Я тяжёлая, ты надорвёшься! — Ты не тяжёлая, — буркнул он, — просто громкая. Он нёс её уверенно, при этом сам не сдерживая лёгкой улыбки, будто наслаждаясь тем, что мог её удивить — и даже немного вывести из равновесия. И пусть фонтан был ещё не запущен, лишь каменные бортики и сухая чаша — сам факт, что он понёс её туда, уже звучал как вызов, как игра. И девушка, вцепившись в его плечо, всё ещё смеясь, поняла: он не просто играет. Он — отпускает. Себя. Своё напряжение. Своё недоверие. Плисецкий тем временем замедлил шаг, подойдя к самому бортику пустого фонтана. Посмотрел вниз, на серую чашу, потом перевёл взгляд на Лизу в своих руках. Она всё ещё улыбалась, но в глазах уже не было испуга — только светлый, немного смущённый интерес. — Ну что? — спросил он, слегка наклоняя голову. — Прыгаем? — Если ты меня туда сейчас сбросишь, я напишу о тебе статью как о самом безжалостном фигуристе десятилетия, — хмыкнула она. — Тогда я хотя бы войду в историю. — Он сделал вид, что наклоняется сильнее, и Лиза тихо вскрикнула, уткнувшись лбом в его плечо. — Юра-а-а, ну пожалуйста... Парень замер. Несколько секунд просто стоял, чувствуя её дыхание, ощущая её вес в руках. А потом тихо выдохнул и медленно опустил её на землю, будто это был не просто жест, а акт доверия. — Ты всё-таки страшная, когда просишь, — пробормотал он. Дунтен выпрямилась, поправляя волосы и пальто. Сердце стучало часто, но она держала лицо. — А ты — безумный. Но спасибо. За порцию неожиданности. Фигурист пожал плечами: — Надо же как-то отличаться от скучных типов из редакции. Они снова пошли вдоль аллеи — медленно, в тишине, чуть ближе друг к другу, чем раньше. Под ногами скрипел укатанный снег, а редкий ветер гнал по дорожке ледяную пыль, коловшую щеки и задувавшую в капюшоны. Солнце, редкий гость в январе, наконец прорвалось сквозь мутные облака — холодное, бледное, но живое. Его луч на секунду заскользил по их лицам, отразившись в глазах Лизы хрупким янтарным отблеском. Юра остановился у качелей — те скрипели на ветру, слегка покачиваясь, с белым налётом инея на сетке сиденья. Он упёр руки в карманы белой куртки, кутаясь в неё ещё глубже, и смотрел не на неё, а куда-то за площадку, в застывший зимний пейзаж. Будто старался остаться в стороне от этой детской сцены — слишком тёплой для его вечного холода. Он всё же перевёл на неё взгляд. Лиза уже сидела на качеле, обхватив промёрзшие, покрытые инеем верёвки. Распущенные волосы выбивались из-под шарфа, и тонкие пряди прилипли к щеке от дыхания, которое тут же превращалось в пар. Она ссутулилась от холода, но смотрела на него снизу вверх — с мягким, прищуренным взглядом, в котором был и вопрос, и вызов, и немного домашнего тепла, которого так не хватало в этом сером январе. — Юр… — проговорила она тише, будто зная, что зацепила. — Ну толкни. Просто чуть-чуть. Я ж сама не могу — она большая. Ну пожалуйста… Парень закатил глаза. — Господи, Дунтен, тебе сколько лет вообще? — пробурчал, подходя ближе. — А тебе? — парировала она, хитро поднимая бровь. Юра цокнул языком, встал за спиной качели и нехотя упёрся руками в край верёвочного круга. — Только потому, что ты сама не справляешься, — бросил он, — и чтоб не упала тут ещё, а то отвечай потом перед редакцией. Он дал лёгкий толчок — не слишком сильный, но достаточно, чтобы качели с натянутой обледенелой сетью медленно пошли вперёд, скрипнув на морозе. Журналистка чуть подалась назад, закинула голову и хихикнула, её дыхание закружилось облачком пара. — О, пошло! Вот теперь жизнь чувствуется! — Жизнь — это когда ты на льду, а не когда ноешь «покатай меня», — пробормотал он, но в голосе уже не было раздражения. Парень продолжал толкать качели — ритмично, аккуратно. Поскрипывающий металл звучал в морозном воздухе особенно чётко. И в какой-то момент Юра сам себе удивился: как-то спокойно. Необычно. Будто это не зимний парк, не скрипучая площадка среди серого снега, а что-то из детства. Из тех лет, когда он ещё верил, что зима — это праздник, а не выносливость. Лиза хихикнула — звонко, будто звенящий лёд под сапогами. Она раскачивалась уже не прося, не дёргая, а просто принимая этот момент как есть. Как награду. Юра стоял сзади, глядя, как она уходит вперёд, возвращается назад, её шарф колышется на ветру, пряди волос касаются воротника. И что-то в этом движении вдруг зацепило. Простота. Чистота. Свобода — даже среди голых веток, инейных перил и промороженного асфальта. Он вдруг резко схватился за канаты, притормозив качелю. Она дёрнулась и замерла. Елизавета удивлённо посмотрела через плечо: — Эй, ты чего? — Чё я тебя катаю, а сам не буду, что-ли? — буркнул он и, не дожидаясь ответа, плюхнулся рядом на качелю. Круглая сетка под ними скрипнула, пружинисто прогибаясь под весом двоих. Края покрыты тонкой корочкой льда, но им было всё равно. Лиза уставилась на него сверху вниз, как будто он только что нарушил правила вселенной: — Ты серьёзно? — Ага. — Юра устроился сбоку, вытянул ноги, спрятал руки в рукава. — И ты ляг, Дунтен. Так проще будет качаться. Аэродинамика и всё такое. — Ага, ещё скажи — для равновесия системы, — хмыкнула она, но подчинилась. Осторожно легла, руки раскинув по краям сетки. Её голова оказалась совсем рядом с его. Лица напротив, но тела в противоположных направлениях. Её волосы почти касались его щеки. Парень оттолкнулся ногами, и качеля медленно зашевелилась, плавно раскачиваясь. Они смотрели вверх. На небо. Январское, почти стальное, но сегодня — на удивление светлое. Пронзительно голубое, как будто промытое морозом до хрустящей чистоты. — Красиво, — прошептала она. — Ага, — отозвался он почти сразу. — Хорошо, что туч нет. Небо голубое. Его голос был спокоен, тёплый. Ни раздражения, ни колкости. Только голос — будто бы он давно хотел просто так говорить. О чём-то простом. Они лежали в тишине, раскачиваясь в ровном ритме. Качеля скрипела чуть слышно, воздух шёл мимо ушей, ледяной, колкий, наполняя каждый вдох морозом — таким, что внутри словно звенело. Пар от дыхания клубился и таял, исчезая в бледном, сухом январском небе. И вдруг — почти одновременно — они повернули головы друг к другу. Глаза встретились. У Юрия — прищуренные от солнца и холода, с чуть хмурым, но спокойным выражением. У Елизаветы — тёплый взгляд и мягкая улыбка в уголках губ, как будто мороз не имеет власти над тем, что сейчас происходит между ними. В этой близости, в этом взгляде не было неловкости. Только тишина. Чистая, звенящая, как утро после снегопада. Та тишина, в которой всё уже было сказано. Без слов. Без необходимости объяснять. Дунтен рассмеялась тихо, почти про себя, и снова повернула лицо к небу. — Ну как тебе? — спросила она, улыбаясь. — Кататься с журналисткой на детской качеле? Юра фыркнул, повернув голову обратно в небо. — Странно. Но... не бесит. — Он сделал паузу. — Даже вроде норм. Тебя можно потерпеть. Иногда. Лиза засмеялась уже громче и от всей души. — Это самый тёплый комплимент, который я получала за последнее время. — Так радуйся, — усмехнулся он. — Я вообще редко раздаю такие щедрые оценки. — Ой, какие мы серьёзные, — передразнила журналистка, смягчив голос и сложив губы в строгую линию, как будто подражала кому-то важному. — "Тебя можно потерпеть. Иногда" — звучит как романтическое признание из 19 века! Плисецкий закатил глаза, но уголки губ предательски дрогнули, и на лице появилась лёгкая, сдержанная улыбка. Он снова оттолкнулся ногами от земли, и качеля пошла вверх, плавно и мягко. Некоторое время они просто смотрели в небо — голубое, с лёгкой дымкой, словно акварель. Воздух наполнялся детскими голосами на заднем плане, скрипом других качелей, шелестом ветра. Всё было спокойно. — Ты так и не сказала... — внезапно проговорил Юра, не отрывая взгляда от облаков. — Почему именно решила стать журналистом? Лиза немного помолчала, будто переваривала вопрос. Потом выдохнула, чуть склонив голову в его сторону. — Потому что я всегда хотела понимать людей. — Девушка сделала паузу. — Мне казалось, что если я буду задавать вопросы — настоящие, важные — то смогу дотянуться до чего-то настоящего в них. Знаешь, не просто "где вы учились", а... "что вы чувствовали, когда всё рухнуло?" Или "почему вы всё ещё продолжаете бороться?" Юра слушал. Он не шевелился, даже не пытался скрыть, что его это задело. Просто смотрел в небо, но в глазах у него стало чуть глубже. — А потом... — продолжила Елизавета, — я поняла, что журналистика — это почти как катание. Только ты не на льду, а в словах. Всё тоже самое: баланс, ритм, искренность. Если фальшиво — читатель упадёт. Если честно — поднимется. Юра медленно кивнул. Не глядя. Но услышал. — Я понял, ты святая, — буркнул фигурист, чуть усмехнувшись. — Хочешь все души раскрыть, людей исцелить, человечество просветлить... Лиза хихикнула, качаясь на пару с ним, будто летела в небо вместе с этой шуткой. — Ну не совсем, — сказала она. — Хотя иногда кажется, что да. Юра оттолкнулся ещё раз, и качеля вновь взмыла вверх. Потом продолжил уже спокойнее, с интересом, без иронии: — А как ты к этому пришла? Ты же не проснулась в одно утро и такая: «Хочу быть журналистом». Так не бывает. — Не бывает, — согласилась Дунтен, глядя вверх. — Это был не один день. А тысяча. И ни в одном из них не было ничего героического. Девушка слегка наклонилась, так что её голос стал ближе: — Я много читала. Бегала по библиотеке в своей деревне как заведённая. Всё казалось интересным: как люди пишут, как они чувствуют. А потом — начала записывать. Сначала истории бабушек на лавке, потом — как дед чинит забор, как соседка варит варенье и жалуется на жизнь. — Она улыбнулась воспоминанию. — Я даже пробовала вести «газету» для нашей улицы. На тетрадном листе. Копировала от руки. Пять экземпляров. У мамы была старая гелевая ручка, я ею обводила заголовки. Там было что-то вроде «Наш дом и его тайны». Юноша фыркнул. — Звучит как криминальная хроника. — Иногда и была, — подмигнула она. — Однажды собака Петьки съела мясо с балкона. Я посвятила этому целую колонку. Ну вот с того и началось. Юра кивнул, почти незаметно, и качеля скрипнула, унося их дальше в лёгкое движение — будто всё сказанное стало чуть легче, чем было. Помолчал немного, глядя в небо, и слегка теребя пальцами край рукава куртки — рассеянно, будто в такт мыслям, которые долго не решался выдать вслух. — Ты всё говоришь, что ты из деревни... — произнёс Юрий, негромко. — А как ты тут оказалась? Переехала? Голос у него был не дерзкий, как обычно, а спокойный. Сдержанный. Почти… личный. Лиза чуть повернула голову, посмотрела на него — в глазах у неё мелькнуло лёгкое удивление, но потом она улыбнулась. Тихо, с теплом. — Да, переехала. В шестнадцать. Поступила в университет, на журналистику. Меня взяли — я и уехала. Юра хмыкнул. — Смело. Одна, и сразу в Питер. — Я просто знала, что хочу. — Она улыбнулась чуть шире. — Знала, что если не попробую тогда — потом будет труднее. И я любила слово. Тексты. Людей. Хотела быть там, где всё настоящее. Он не сразу ответил. Только кивнул — коротко, но как будто с уважением. Качели всё ещё двигались, и ветер чуть трепал им волосы. — Значит, не просто так ты тут, — тихо сказал он. Журналистка снова взглянула на него — на этот раз чуть дольше. Медленно отстранилась, выпрямляясь на качеле, и её лёгкая улыбка на мгновение потускнела. Она вздохнула — не просто уставшим выдохом, а тем, в котором спрятано больше, чем можно сразу сказать. Глубокий, наполненный чем-то личным, почти тяжёлым. — И честно говоря… — начала она, глядя куда-то вдаль, — была ещё причина. Юра тут же уловил перемену в её голосе. Он чуть повернул голову, не перебивая, просто наблюдая — с тем особым вниманием, которое у него включалось, когда он чувствовал: человек говорит не ради слов. Лиза замолчала, будто внутри себя что-то взвешивая. Она уже почти сказала — почти выдала правду: что приехала сюда, потому что знала, что в Питере лучшие шансы. Лучшие преподаватели, лучшие издания. Шанс вырваться, найти хорошую работу, стать кем-то, кто сможет помочь другим. Кто вытянет семью. Поддержит. Но… Ещё нет. Девушка не была готова. Не сейчас. Не здесь — на детской качеле, с Юрой Плисецким, смотрящим на неё с удивительно живым интересом. Это было слишком лично. Слишком сыро. Поэтому она повернулась к нему и мягко улыбнулась. Не натянуто, а по-настоящему — с теплотой, которая говорила: «я тебе доверяю», даже если слов не было. — Но об этом как-нибудь в другой раз, ладно? Плисецкий молча кивнул. Ничего не спрашивал. Только качнул качелю чуть сильнее — как будто сказал: «я понял». — А родители как отнеслись к тому, что ты в шестнадцать одна переехала? — неожиданно спокойно спросил Юра. Дунтен чуть повернула голову, взгляд её скользнул куда-то мимо него — в небо, в прошлое, в ту самую электричку, на которую она когда-то села с одним чемоданом и билетом в город мечты. — Они боялись, — ответила она после паузы. Голос стал тише. — Страшно за меня боялись. Но выбора особо не было, если честно. Девушка замолчала на мгновение, подбирая слова. Фигурист смотрел на неё, не перебивая, чувствуя, как в ней что-то колеблется — между тем, чтобы сказать, и тем, чтобы снова спрятать. — Я знала... да и они знали, — продолжила она мягко, — что это шанс на миллион. Если я не уеду тогда — останусь там навсегда. Лиза вдохнула, но в словах появилась дрожь. — И как они буду не жить, а... — Она осеклась. Губы приоткрылись, но слово не вышло. «Выживать» — оно стояло в горле, тянулось наружу, но так и не прозвучало. Вместо него: — И ничего хорошего не добьюсь, — закончила она с грустной, сдержанной улыбкой. — А я хотела большего. Хотела мечтать. Юноша смотрел на неё чуть прищурившись. Он понял. Не всё. Не детали. Но главное — понял. И это было больше, чем просто сочувствие. — Мечтать… — повторил он задумчиво. — Это, походу, то, что делает людей похожими. Журналистка чуть повернулась к нему, её волосы чуть сдвинулись на плечах, мягко коснувшись ткани его куртки. Она посмотрела на него — внимательно, спокойно, почти изучающе. — А ты о чём мечтаешь, Юра? — спросила она, негромко, без нажима. Парень хмыкнул, но это не было насмешкой. Скорее — неловкая реакция. Потом он отвёл взгляд в сторону, на ветви деревьев, чьи голые ветви были покрыты инеем и слегка потрескивали на морозе. Почки ещё спят — крепко, глубоко. Январь не прощает спешки. — Хочу, затмить полностью и бесповоротно Никифорова. И чтобы не боялись, не жалели, не говорили, что я "слишком молодой", — он сделал паузу, — а просто признавали. — Он снова взглянул на неё, но уже с чуть более открытым лицом. И тихо добавил. — А ещё... Чтобы был кто-то, кто не бросит. Кто не забудет, даже если я не идеальный. Лиза почувствовала, как в горле стало сухо. От искренности. От доверия. От того, что он — Юрий Плисецкий, колючий и гордый — только что сам, добровольно, раскрыл часть того, что прятал годами. — А как же друзья? У тебя есть близкий друг? Юрий вздохнул, взгляд его остался на ветвях, но голос звучал будто чуть ближе, спокойнее, без попытки спрятать что-то за ухмылкой: — Был один. Отабек. Казах. — Парень на секунду замолчал, прикусив губу, будто вспоминая. — Спокойный был. Молчаливый. Но с ним рядом не надо было ничего объяснять. Просто был рядом, и всё. Но мы уже год не виделись. Общение как-то само ушло. Он вообще из спорта ушёл. Жалко, конечно. Достойный был фигурист. Юра качнул головой, сдержанно, и снова замолк. Пальцы сжались на краю качели. Потом он повернул голову и посмотрел на неё. Прямо. — А у тебя? Елизавета на секунду замерла. Будто не ожидала вопроса. Или не была к нему готова. Её губы дёрнулись в лёгкой, горькой усмешке, а взгляд скользнул вниз — на свои руки, на ботинки, на снег. — Неа. Тоже никого, — произнесла она негромко. — Как-то не получилось. Сказано было просто, почти буднично. Но под этой простотой Плисецкий вдруг почувствовал — она знает, что такое одиночество. Не понаслышке. Не временами. А как способ жизни. И за этим «не получилось» стояла целая история, которую она даже не пыталась приукрасить. Тишина снова легла между ними, но уже не холодная. Уютная. Понимающая. Юра медленно опустился на край качели, будто возвращаясь из глубины размышлений. Локти упёрлись в колени, плечи чуть осели — и в следующую секунду он произнёс: — Мороженое охота. Голос был будничный, чуть хрипловатый, словно он вслух озвучил мысль, которая сама к нему пришла — без повода, без логики. Просто как желание в момент тишины. Лиза, всё ещё слегка покачиваясь, тоже опустилась, но встала и мягко переместилась ближе. Села рядом, рядом настолько, чтобы плечо почти коснулось его руки. — Мороженое? — повторила она, с лёгкой улыбкой. — Ты в курсе, что сейчас только Февраль? На улице не лето. — Ну и что? — отозвался он, не глядя. — Оно же не про погоду. Мороженое про настроение. Он повернул голову и посмотрел на неё чуть сбоку. Улыбка в уголке губ была упрямая, но почти детская. Тёплая. — Хочешь — угощу, журналистка. Только, чур, за кошельком не лезть. Дунтен хихикнула — звонко, легко, словно в ответ на что-то до невозможности простое и по-человечески приятное. — Да помню я наш уговор, не переживай, — сказала она, подняв руки в жесте капитуляции. — Кошелёк останется на дне сумки, клянусь честным словом журналиста. Фигурист фыркнул, но глаза его стали чуть мягче. И через пару секунд журналистка добавила, чуть тише, но с хитрой, почти игривой улыбкой: — Ну, угости. Он прищурился. — Ага, вот оно что... — проворчал он, но без капли злости. — Сначала качели, потом душевные разговоры, а теперь — мороженое. Умеешь ты заманивать, Дунтен. Она только хмыкнула и поднялась с качели, стряхнув с рукава тонкую снежную пыль. Он тоже встал, привычным движением расправляя плечи, вскинул воротник повыше и сунул руки в карманы тёплой куртки. И они пошли — медленно, в сторону ближайшего киоска, над которым вился лёгкий пар — там, похоже, работал обогреватель. Ветер трепал ей волосы, зацепляя выбившиеся пряди и подбрасывая их к лицу. Ему — расстёгнутые края куртки, и он ловил этот холод как привычное раздражение, но уже без злости. Где-то на детской площадке кто-то громко крикнул, вдали прокатился скрипящий велосипед, по дорожке прошла молодая пара, держась за руки в перчатках. Всё было серым, будничным, морозным — но удивительно настоящим. Юра вдруг поймал себя на мысли, что ему не хочется, чтобы этот день заканчивался. Что в этом зимнем воздухе, в этом скрипе шагов, в лёгком парадоксальном молчании рядом — что-то есть. То, чего он давно не чувствовал. Он засунул руки поглубже в карманы, опустив голову. Взгляд спрятался под нахмуренными бровями, как обычно, когда он думал. Они шли рядом, и Лиза говорила — негромко, с обычной своей интонацией — что-то про пломбир, эскимо и то, что в такую погоду мороженое особенно вкусное, хоть это и звучит глупо. Он вроде слушал. Но внутри…Внутри, в груди, что-то щекотало. Сначала еле-еле. Потом навязчиво. Как снежинка, попавшая за воротник и тающая на коже. Он слушал. Вроде бы. Но в голове всё время крутилась одна простая, раздражающе липкая мысль: "Что я вообще тут делаю?" Не на катке. Не на тренировке. Не на интервью. А просто идёт с какой-то девчонкой. Покупать мороженое. Он сжал губы, нахмурился чуть сильнее. В груди всё щекотало — странно, непривычно. — Эй, Плисецкий, — голос Лизы выдернул его из мыслей. Она остановилась и повернулась к нему, — ванильное или шоколадное? — Ты сейчас серьёзно? — он прищурился. — Я похож на ванильного? — Ну, у тебя настроение сегодня такое. Почти романтичное, — с хитрой улыбкой ответила она. — Щас блевану, — буркнул Юра и вздохнул. — Шоколадное. Без романтики. Она хихикнула. Юра, не дожидаясь, пока Лиза дойдёт до прилавка, резко шагнул вперёд и встал перед ней, кивнув продавщице: — Шоколадное и ванильное. В рожках. Он молча провёл оплату, не глядя ни на Лизу, ни на продавщицу. Просто делал — как будто это было делом принципа. Когда ему протянули мороженое, он одно сунул Лизе, не смотря: — Держи. Только не урони, как в драме какой-нибудь. — Благодарю, месье, — театрально поклонилась она, взяв рожок. — Какой заботливый у нас сегодня Плисецкий. Юрий хмыкнул, повернулся и пошёл вперёд, не оглядываясь: — Просто не хочу потом слушать, как ты будешь ныть, что "а я мороженку хотела"... Но уголки губ всё же чуть дрогнули. Время было 12:11. Они шли медленно, неспешно, доедая последние хрустящие кусочки вафельных рожков. Воздух был холодный, свежий, но не пронизывающий — скорее бодрящий. Пар от дыхания всё ещё клубился в воздухе, но пальцы уже чуть оттаяли от тепла мороженого и зимнего солнца, пробивавшегося сквозь серые облака. Тишина между ними не была неловкой. Лёгкая, спокойная — та самая, которую не хочется заполнять. Просто идти рядом. Просто дышать одним холодным воздухом. Юра шёл чуть впереди, покатывая в ладони пустой бумажный конверт от мороженого. Он задумчиво крутил его между пальцами, будто решая — смять в шарик и метко швырнуть в урну или просто оставить в кармане, как-то по-мальчишески не желая расставаться. Лиза шла рядом, слегка ссутулившись от мороза, но не торопясь. Её взгляд скользил по голым кустам вдоль дорожки, где снег лежал местами — как будто его насыпало ветерком, случайно, без плана. И вдруг, без всякой прелюдии, Плисецкий выдал: — Есть охота. Лиза моргнула, перевела на него взгляд. — Есть? — переспросила, прищурившись. — Ты же только что мороженое съел. Юрий пожал плечами, как ни в чём не бывало: — Это было на сладкое. А теперь на нормальную еду. — Он остановился, повернувшись к ней, и добавил с полусерьёзным выражением. — У меня вообще обмен веществ бешеный. Тренировки. Рост. Пубертат. Знаешь, как много надо жрать, чтобы быть в форме? Елизавета рассмеялась, спрятав улыбку за рукой. — Ну ты, конечно, объяснил. Классика от Плисецкого: «ем, потому что пубертат». — А чё? — фыркнул он. — Наука, между прочим. Она фыркнула — и сразу прикрыла лицо варежкой, чтобы пар от смеха не ударил в нос. А потом просто покачала головой и тихо ответила: — Ладно-ладно, — кивнула она, — раз наука, тогда серьёзно. Значит, обед? — Ага, — подтвердил он. — И желательно не веганский, а то сдохну прямо на лавке. Журналистка прыснула от смеха, чуть не подавившись последним кусочком вафли. — Ладно, гастрономический философ, — сказала она, доедая мороженое. — А чего именно хочется? Фигурист пожал плечами, глядя вперёд, будто вглядываясь в перспективу вкусного будущего: — Не знаю… Что-нибудь нормальное. Не булку, не суши, не салат с киноа. Поесть. Как человек. Горячее. — Горячее... — протянула она. — Шашлык? Юра остановился и прищурился: — Ты только что прочитала мои мысли. Ты точно не экстрасенс? — Нет, я просто умная, — Лиза вскинула бровь. — И голодная, между прочим, тоже. Так что идея мне нравится. Он чуть кивнул, будто одобрил её ответ: — Отлично. Тогда пойдём искать нормальное место. Только чтоб не пафос, не бизнес-ланч и без хипстерских подставок из досок. — Слушаюсь, командир, — усмехнулась Лиза. — Вперёд, на поиски шашлычного Эльдорадо. Плисецкий ухмыльнулся, засунув руки в карманы куртки и слегка повёл плечами, будто собирался не просто пообедать, а отправиться в серьёзный гастрономический квест. — Главное — чтоб с дымком, — буркнул он. — А не эта фигня из микроволновки, где мясо на вкус как подошва дедовых тапок. — Слушай, у тебя богатая вкусовая метафорика, — хихикнула Лиза. — Ты уверен, что не перепутал профессию? Может, тебе надо было фуд-блогером стать? — Я тебе сейчас так в лицо шашлык опишу, что слюнки потекут, — усмехнулся Юра, уже двигаясь по дорожке. — А потом сниму, как ты кусаешь, и подпишу: «Дунтен оценила — 8 из 10, минус два балла за каплю кетчупа не по центру». — О, ужас! — театрально всплеснула руками Лиза. — Позор редакции! — Позор редакции — это когда журналистка не может найти нормальный ларёк с шашлыком, — отрезал Юра. — Так что будь полезной — гугли. — О, приказываешь? — она улыбнулась. — А сам? — Я же тебе сказал — я стратег. Ты — разведка. — Ага. И в разведку меня отправить — с мороженым в кармане и телефоном на три процента. Гениально, Плисецкий. — Ныть начала? — приподнял он бровь. — Тогда точно голодная. Они вышли за пределы парка и неспешно зашагали по петербургским улицам. Январь чувствовался во всём — в плотном холодном воздухе, в редких порывах ветра, что пробирали до кожи, в наледи на краях тротуаров и сизом паре, вырывающемся из подземных решёток теплотрассы.

***