Интервью без допуска

***

В вечер, когда Елизавета возвращалась домой после редакции, Виктор набрал её по видеосвязи. Он был в хорошем настроении, с кружкой чая в руках, закутанный в домашний халат и с растрёпанными волосами. — Ну что, звезда эфира? — подмигнул он. — Уже выспалась после триумфа в Японии? — Ха, скорее умерла морально. — закатила глаза, снимая пальто. — Читаю комментарии — и половина считает, что я то-ли соблазнила Плисецкого, то ли порчу навела. — Ну, судя по его взглядам в камеру — не навела, а спасла, — хмыкнул Никифоров. — Между прочим, он к тебе тянется, как кот к миске. — Прекратите, — отмахнулась она, но с трудом скрыла смущение. — Кстати, о котах. — Фигурист резко выпрямился, будто только что вспомнил. — Ты вообще знаешь, что у Юры через два дня день рождения? Елизавета замерла. — Что? Нет. А когда? — Первое марта, душа моя. — Виктор сделал глоток чая. — И если ты хочешь удивить нашего ледяного тигрёнка, пора включать фантазию. Как только звонок закончился, журналистка, сидя в тишине своей крошечной кухни, уставилась на таблицу расходов в телефоне. Зарплата. Вторая часть: 25 000. — 10 000 — сразу маме. На лекарства брату. Без обсуждений. — 1 500 — на коммуналку. — 10 000 — продукты на две недели. Остаток — 3 500 рублей. Дунтен уставилась в экран. Сумма невелика, но в груди уже загорелся огонёк: я должна подарить Юре что-то по-настоящему тёплое. Настоящее. Не дорогое ради цены. Не символическое ради галочки. А настоящее. Личное. Смысловое. Журналистка сидела на своей кухне, в полумраке, освещённая только тусклым светом лампочки под шкафчиком. За окном мерцал снег, редкий, тихий, как будто сам город замедлил дыхание. Чай в кружке остыл, пальцы зябко сжимали телефон. Экран будто смотрел на неё в ответ, глядя молча, безжалостно. Сумма, за которую можно прожить неделю. Или подарить частичку себя тому, кто сжигал себя на льду ради неё. Ради доверия. Ради того, чтобы она увидела его настоящего. После звонка с Никифоровым внутри всё гудело: Через два дня. И сердце дрогнуло — не от паники, а от страшной нежности. "Ты бы ведь и не сказал мне, правда? Просто сделал бы вид, что день — как день. Что тебе всё равно." Девушка открыла ноутбук. Страницы сменяли друг друга: «подарки фигуристу», «браслет со смыслом», «подарок подростку», «именной кулон» — всё казалось или дешёвым, или слишком напускным. Глянцевые коробки, банальные слоганы, пустые гравировки. Не то. Не для него. Пальцы сжались в кулак. Она вспомнила, как Юра однажды вечером, после катка, сел рядом на скамейку, обмякший, в потной футболке, с растрёпанными волосами и с лёгкой грустью в глазах. Нужно подарить ему что-то, что будет только его. Не медаль. Не пластик. Не бренд. Что-то, что будет говорить его словами. И тут она наткнулась на обьявление ремесленника. "Кожаные изделия ручной работы. Настоящая кожа, прошитая вручную, с внутренней гравировкой." Она написала, выдохнув всё в одном сообщении — длинном, сбивчивом, наполненном чувствами: "Здравствуйте! Из плотной, тёплой кожи. Чёрный, матовый. Без блеска, без понтов. Чтобы он мог носить его на тренировках, на улице. Надпись такая: Не туши огонь. Даже если никто не видит." Ответ пришёл быстро. "Сделаю. Самовывоз. Завтра, вечером. 2 500 рублей." Дунтен выпрямилась на стуле, чувствуя, как что-то внутри щёлкнуло. Решение. Без колебаний. Она открыла банковское приложение. Медленно, будто с благоговением, перевела деньги. И смотрела на уведомление, как на обещание самому себе. Это будет не просто браслет. Это будет якорь. Память. Поддержка. Когда девушка закрыла ноутбук и медленно встала с кухни, всё внутри неё уже вибрировало от одной, упрямой мысли: "Я хочу, чтобы он знал." Чтобы Плисецкий знал, кто он — в её глазах. Не только чемпион, не только Плисецкий на льду. А человек. Парень, который смеётся, когда мимо проезжает нелепый велосипед с флажком. Который ест роллы, заливаясь соевым соусом. Который не всегда умеет говорить, но всегда говорит в действиях. "Огонь. Горящий. Неуправляемый. Но живой." Она снова вернулась к столу, высыпала из старого рюкзака всё, что было: скомканные билеты, чеки, плёнки от фотика, обрывки своих заметок. Достала коробку с распечатанными фото, в которой хранила свои любимые кадры — те, что никогда не публиковала. Те, что были только для неё. И тогда в голове сформировалось: «Книга огня.» Не электронный альбом. Не глянец. А настоящая, тактильная, теплая вещь. Тёплая, как воспоминания. Потом на зашла в художественный магазин и купила: — компактный альбом с крафтовыми листами, — маркеры, наклейки, — деревянный штамп для выжигания. Он стоил последних оставшихся денег. Но когда она держала его в руках, сердце стучало точно: это — правильно. В ту ночь она не спала. Рисовала, вырезала, оформляла, вклеивала фотографии, писала заметки, вспоминала их диалоги, дикую игру в "Дурака", ту злосчастную фотосессию с Виктором… Всё, что составляло их связь. Их историю. Когда часы показали 1:47, она, наконец, подписала последнюю страницу: "Ты не просто горишь. Ты даёшь свет. Спасибо, что пустил меня в этот огонь." Завернула альбом в мягкую ткань, перевязала лентой.

***

На следующий день, после плотной смены в редакции и сотни правок, Лиза выскочила на улицу в пронизывающий февральский ветер. Сумка тяжело стукала по бедру, пальцы замёрзли в перчатках, но внутри всё горело — от предвкушения. Она доехала до окраины Петербурга, в мастерскую на втором этаже старого дома. Там пахло деревом, кожей, клеем и горячим чаем. Мастер встретил её с мягкой улыбкой и тёплым взглядом, протянув аккуратно свёрнутую коробочку из плотного картона, перевязанную шнуром. — Всё сделал как просили. Надпись внутри. — сказал он тихо, с уважением. Елизавета открыла коробочку — и увидела: тёмная матовая кожа, гладкая и прочная, с идеальной ручной прошивкой. Она провела пальцем по внутренней стороне, где тонкой, чуть тёмной гравировкой было выведено: "Не туши огонь. Даже если никто не видит." Она выдохнула — медленно, глубоко. — Идеально. Поблагодарив мастера, Дунтен направилась в кондитерскую. На кассе она рассматривала витрины с тортами в коробках — кремовые, пёстрые, идеально ровные. Она тяжело вздохнула и решила — "Лучше сама. С душой." Она повернулась и пошла в другой отдел. Взяла всё, что нужно: — яйца, — сливочное масло, — ваниль, — какао, — чёрный шоколад, — сметана, — вишнёвый конфитюр, — грецкие орехи. Юноша — тот ещё сладкоежка. Притворяется суровым, но конфеты в его доме исчезают быстрее, чем тренер говорит "опять". Дома, сбросив пальто и повязав фартук, Елизавета принялась за дело. На кухне общежития запахло настоящим детством: топлёное масло, ванильный пар, шоколад, жареные орехи. Всё было знакомо. На кухне было прохладно, а на плите уже булькало молоко для теста. Она закатала рукава свитера, собрала волосы в небрежный пучок — и начала. — Никакой химической фигни, — пробормотала она себе под нос, открывая старую потрёпанную тетрадку с рецептами. — Только то, что проверено. Только настоящее. Рецепт был простым и родным: — мягкий шоколадный бисквит, — нежный сметанный крем, — вишнёвый слой — чуть терпкий, как Юра, — и тёртый чёрный шоколад сверху. Она взбивала крем вручную — миксер гремел бы на весь этаж. Аккуратно замешивала тесто — чётко по граммам. Выждала, пока коржи остынут, и только потом начала собирать. Коржи поднялись не идеально ровно. Где-то треснули. Где-то капнул крем. Сверху растёкся шоколад, и один край покосился. Но в этом было всё её тепло. Всё её внимание. Всё её чувство, которое она не умела говорить словами. Торт вышел неидеальным. Бока — чуть неровные, крем вылез в одном месте, вишня не слушалась. Но он был сделан с теплом. Она украсила верх дроблёными орехами и посыпала крошкой из шоколада. Когда она поставила торт в коробку, сердце у неё стучало сильно и тихо одновременно. Девушка убрала своё изделие в холодильник, предварительно обмотав его пленкой, чтобы никто не тронул её сокровище и выдохнув, зашла в свою комнату. Подарки были готовы. — Альбом. — Браслет. — Торт. И каждый из них — не ради галочки. Не ради праздника. А ради него.

***

На следующее утро — 1 марта. Она проснулась раньше будильника — в комнате ещё было полутемно, в коридоре общежития кто-то зевал и шаркал тапками, а журналистка уже сидела на кровати, прислонившись лбом к коленям, с той странной смесью волнения и радости, которую сложно объяснить. Сегодня — день рождения Юры. И сегодня она собиралась сделать его особенным. Она встала, тихо задернула штору, включила тёплый свет в комнате и пошла в душ. Под горячей водой Елизавета думала о нём: о том, как он, может быть, ещё спит, растрепанный, с мягко опавшими волосами, закутавшись в одеяло и притворяясь, что ему плевать на эту дату. Потому что Юра такой — никогда не ждёт, но втайне всегда надеется. После душа Журналистка долго стояла у зеркала. Высушила волосы, расправила их, придав немного формы, нанесла лёгкий макияж: тонкая стрелка, чуть румян, нейтральная помада. Хотелось выглядеть просто, но красиво. Чисто. По-праздничному. Она открыла шкаф, достала свою белую выглаженную блузку, которую берегла для "особых дней", и аккуратно застегнула каждую пуговку. К ней — любимые синие джинсы, те, что подчёркивали талию и были удобными как второе дыхание. Когда всё было готово, девушка набрала Юру. Он ответил почти сразу — голос хриплый, явно только проснулся: — А? — Ты дома? — спросила она, стараясь скрыть волнение. Пауза. Он будто ждал другого. Пожелания, поздравлений. Чего угодно, только не этот вопрос. — Эм... ну да, — ответил он с явным удивлением. — А что? Журналистка улыбнулась, зная, что он сейчас щурится и морщит нос. — Отлично. Только никуда не уходи. Буду через час. — Стой, чего? — Пока! — быстро бросила она и отключилась, не дав Юре опомниться. Он уставился на телефон, моргая. Ни одного поздравления. Ни "с днём рождения", ни "доброе утро", ни намёка. Только уверенное "Жди". И в следующий миг буквально вылетел из кровати, скинув с себя одеяло и запутавшись в нём ногами. Зацепился за край матраса, споткнулся, рухнул на колени, громко чертыхнулся. — Да чтоб тебя! — выдохнул он, резко оттолкнувшись от пола. — Час всего! Словно ему объявили обратный отсчёт. Юра вскочил и, не обращая внимания на ударённую коленку, понёсся по квартире. На бегу заглянул в зеркало в прихожей — волосы стояли дыбом, на шее залом от подушки, футболка перекошена и в одном носке, глаза полусонные. Он ворвался в ванную, схватив полотенце на бегу. Скинул с себя футболку, включил воду и буквально вбежал под душ. Шампунь, мыло, полотенце — всё летало вокруг, пока он, бурча под нос, не превращался из спящего зверя в человека. Через 15 минут он уже вылетел из ванной, вытирая волосы и одновременно открывая ящик с одеждой. — Где мои нормальные джинсы… нет, эти чёрные! Чёрные, потому что всегда выигрышно! Юра надел джинсы, чёрную худи, потом снял худи, надел белую футболку и снова снял. В итоге надел удобную тёмно-синюю рубашку, она была слегка помятой, но гладить уже не было времени. Но в зеркало смотрелся хорошо. Почти нарядно. Он посмотрел на себя и выдохнул: — Норм. Но потом оглядел квартиру. — Бл… Плед на диване сбит в ком. Игровой контроллер валяется на полу. Он положил его на полку и поправил подушки. Пыль? Да плевать. Главное — чтобы не выглядело, как после урагана. Он вскочил, схватил с пола носки, разбросанные по углам, пару упаковок из-под снэков, футболку, валяющуюся на спинке стула. В спальне — сложил одеяло, расправил покрывало. На кухне: кружка с вчерашним чаем — в раковину. Пара ложек — туда же. Стол протёр футболкой, потому что тряпка "куда-то делась". Коридор. Кроссовки — прямо по центру. Сумка — распахнута. Куртка — на полу. Юрий быстро накинул куртку на крючок, кроссовки отодвинул, а сам стоял в проёме и думал: "Вроде лучше. Живём." На ходу вытер руки, заправил рубашку. Сердце стучало. Плисецкий посмотрел на свои руки, потом — на пустой стол, потом — на телефон. И впервые за утро улыбнулся. Звонок в домофон раздался, как выстрел. Юноша вздрогнул, выпрямился, обернулся к двери так резко, будто она сама могла влететь внутрь. Сердце рвануло в горло. Он подскочил к панели домофона и глянул на экран. Дунтен стояла на фоне серого утреннего подъезда, чуть покрасневшая от холода, с торчащими из-за плеч ремнями рюкзака, в одной руке — белый плотный пакет, в другой — что-то обёрнутое в ткань, перевязанное лентой. Юный фигурист, уставившись в экран, вдруг понял, что держит дыхание. Он нажал кнопку, голос его выдал себя чуть хрипловатым — будто не проснулся до конца: — Ты одна? — Ага, — Девушка чуть улыбнулась в камеру. — Только я. И кое-что очень важное. — Поднимайся, — быстро буркнул он, отключаясь. И тут же занервничал. — Стол! Я не поставил чайник! Чёрт, она же… — он метнулся на кухню, чуть не врезавшись в табурет. Включил чайник. Поставил кружки. Вернулся в коридор. Протёр зеркало рукавом. Подправил рубашку. И встал у двери, нервно похлопывая себя по ноге. Девушка стояла в лифте, аккуратно придерживая коробку с тортом в одной руке, а в другой — сумку с подарками. На щеке — лёгкий румянец от холода. На губах — волнительная улыбка. Лифт медленно поднимался. Один этаж. Второй. Третий... Парень услышал, как за дверью щёлкнул механизм лифта, раздались шаги. Он сделал пару шагов вперёд. Сердце застучало. И — дверной звонок. Он дёрнул ручку почти сразу, будто боялся, что она исчезнет, если он замешкается. Молодая журналистка стояла на пороге. С румяной кожей, с пушистыми волосами, сбившимися от капюшона. В белой блузке, синих джинсах, в руках — всё, что он и представить не мог. — Привет, — выдохнула она. А он просто смотрел. И вдруг понял, что даже если бы вся квартира была в бардаке, чай не закипел, и он остался бы в носках и с растрёпанной головой — всё было бы уже неважно. Ведь она — здесь. — Заходи, — сказал он с хрипотцой, отступая в сторону. Дунтен шагнула внутрь квартиры, осторожно прижимая к себе коробку с тортом и сумку с подарками. Внутри всё дрожало — от холода, волнения и странной, радостной тревоги. Она слегка покраснела и неловко протянула Юре всё, что держала в руках. — Это тебе. Только аккуратно. Тут… ну, всё. Всё важное. Юра тоже замешкался. Взял сначала коробку с тортом, будто опасаясь, что если неправильно наклонит — оно взорвётся. Потом забрал из её рук пакет. Он не заглядывал внутрь, просто смотрел на неё с лёгкой озадаченностью, как будто не знал, что должен делать теперь. — Я… отнесу на кухню, — пробормотал он, уже уходя с осторожностью хирурга, как будто в руках у него не подарок, а хрупкая модель спутника. Дунтен, улыбнувшись уголками губ, стянула пальто и повесила его аккуратно в коридоре. Потом, привычно проходя по тёплой квартире, зашла в ванную, вымыла руки под горячей водой, вытирая ладони мягким полотенцем с принтом в виде синих волн. Всё в этой квартире уже казалось родным. Когда она вышла, Плисецкий стоял на кухне, опершись о край гарнитура. Его вид был… немного потерянный. Как будто он всё ещё не до конца верил, что она действительно пришла, принесла всё это и здесь, с ним. Но Елизавета не стала ничего говорить. Она просто подошла — и, не раздумывая, обняла его. Сильно. По-настоящему. С такой теплотой, что Юноша сначала даже дёрнулся от неожиданности. Он замер, прижавшись щекой к её волосам. И в этот момент её руки сжались ещё крепче, почти как захват — и стало даже чуть тяжело дышать. — С днём рождения, Юрий, — прошептала она горячо, с улыбкой. Юный фигурист фыркнул, пробормотал: — Ты решила меня удушить в честь праздника? Но обнял в ответ — с такой силой, что у неё в спине что-то хрустнуло. — Ай! — засмеялась Лиза, — Ты мне позвоночник в рулет скрутил! — Прости, — захохотал он. — Просто ты слишком хрупкая для моей мощи. Оба рассмеялись, и на секунду этот смех заполнил всю кухню. Он был настоящим — как детский, как раньше, как тогда, когда ещё не было никаких холодов, Японии и обид. Они отстранились, всё ещё улыбаясь. — Так, — сказала она, закатывая рукава, — момент торжественный. Сейчас будет десерт. Она принялась разворачивать коробку. Сначала слой фольги, потом упаковка, потом — бесконечные витки пищевой плёнки. Парень приподнял бровь: — Ты собиралась через океан его везти, что ли? — Нет, — с достоинством ответила она, — это чтобы соседи не съели за ночь. Юра усмехнулся, но когда она сняла последний слой и открыла коробку — замолчал. Перед ним был не просто торт. Он был домашний. Шоколадный. Покрытый дроблёными орехами, с вишнёвой пропиткой и сметанным кремом, слегка наклонённый в сторону, не идеальный… но в этом была его магия. — Ты… ты сама это сделала? Девушка кивнула, чуть смущённо. — Ну… да. Получилось немного кривовато. Я спешила, и коржи треснули, и шоколад потёк… Плисецкий наклонился ближе, вдыхая аромат, и тихо сказал: — Знаешь… так для меня обычно только дед старается. Он мне один раз даже пирог с маком испёк, хотя терпеть мак не может. Он поднял глаза на неё. — А ты… — он запнулся. — Спасибо тебе. Это круто. Правда. Её щеки порозовели, но на лице была улыбка — тихая, счастливая, немного неловкая. — Ты заслужил, Юра. Не только медаль, но и тёплый шоколадный торт. Он не ответил. Только подошёл ближе, взял тарелку, поставил её рядом, и сказал почти шепотом: — Тогда давай уже праздновать. Пока ты меня снова не обняла до травматолога. Она снова рассмеялась — а потом взяла свечи «1» и «7», вставила их в центр торта и чиркнула спичкой. Пламя зажглось. Дрожащие огоньки отразились в его глазах. Елизавета с улыбкой наклонилась ближе к Юре, локтем легко толкнув его в бок: — Ну давай, именинник. Задувай. И не забудь загадать желание, ясно? Юный фигурист скрестил руки на груди, глядя на горящие цифры. Пламя от свечей плясало, отражаясь в его глазах, и вдруг в лице его появилась серьёзность. Он смотрел молча, на секунду словно забыв, где он и кто рядом. И тогда, почти не двигаясь, он внутри себя тихо сформулировал: "Пусть она всегда будет рядом. Со мной." Парень фыркнул, сцепив руки на коленях, на пару секунд прищурился — всерьёз, по-настоящему, будто действительно обдумывал что-то важное. А потом резко наклонился и дунул. Свечи погасли в один миг, с лёгким шипением. — Ура-а-а! — хлопнула в ладоши так громко, что Юрий вздрогнул. — С днём рождения, Юра! — Спасибо, — пробормотал он, уже пряча улыбку в уголке рта. — Торт заждался. — Эй! — она ткнула в него пальцем. — А что загадал? Он на мгновение задумался, потом пожал плечами и буркнул: — Ну... чтоб хату новую купить в этом году... Журналистка застыла. Улыбка чуть дрогнула. А потом она подалась вперёд, с нарочитой серьёзностью, и театрально прошептала: — Ты это сейчас сказал вслух?! Плисецкий моргнул, не поняв. — Ну… да? — Всё. — Журналистка захлопала ладонями по столу. — Не сбудется теперь! Все знают, что если рассказать желание — оно исчезает! Элементарная магия! Юноша застыл. Буквально. Он уставился на неё с таким лицом, будто она сообщила, что из-за него отменят Новый год. — Ты серьёзно? — спросил он, напрягшись. — Я же… Я правда загадал. Елизавета тут же осеклась, и в её глазах мелькнуло сочувствие вперемешку со смехом. Она сделала шаг к нему и положила ладонь на его плечо: — Юр… я пошутила. — В смысле — пошутила?! — он уставился на неё, всё ещё в полудоумении. — Ну нельзя не шутить на день рождения, — засмеялась она, качнув его за плечо. — Ну ты и наивный, Плисецкий. Юный фигурист моргнул, потом прищурился: — Значит, ты меня развела, да? — Ага. Зато теперь желание точно сбудется. Потому что ты на секунду в него поверил, — она подмигнула, хитро склонив голову. — А желания сбываются только у тех, кто верит. Это же тоже закон. Только другой. Он покачал головой, скрестив руки на груди: — Ты, конечно, коварная женщина, Дунтен. — Но добрая, — добавила она. Парень чуть усмехнулся. Потом вдруг наклонился к свечам и тихо сказал: — Ладно. Девушка удивлённо посмотрела на него, но он уже с деланным раздражением отрезал первый кусок торта и буркнул: — А теперь давай жрать. Пока свечи снова не загорелись. — Признавайся, загадал, чтобы тебе добавку дали? — хихикнула она, усаживаясь напротив. — Ага. И чтоб ты сама посуду мыла. — Ха! Ни за что. Юра положил первый кусок торта на тарелку, и он вышел не самым аккуратным — вишня чуть съехала вбок, крем размазался по краю, шоколадная крошка осыпалась на стол. Но пахло волшебно. Тёплым шоколадом, орехами, чем-то уютным, почти домашним. Он взял вилку, немного поковырялся в торте, а потом откусил. Затаил дыхание. И на несколько секунд замер. — Ну? — нетерпеливо спросила, подперев щёку рукой. — Ты жив? Или всё настолько плохо? Плисецкий медленно поднял глаза. — Ты издеваешься, Дунтен? — Чего? — она нахмурилась, растерянно. — Там же всё было... — Это охрененно, — отрезал он, глядя на неё с полной серьёзностью. — Это вообще лучший торт в моей жизни. Я серьёзно. Даже в Японии таких не было. Он снова воткнул вилку и отрезал следующий кусок с жадностью, которой мог бы позавидовать голодный тигр. Крем тянулся, вишня сочилась сладко-терпким соком, шоколад таял во рту. Дунтен выдохнула с облегчением и чуть смущённо поправила выбившуюся прядь за ухо. — На самом деле… — тихо начала она, — я всегда делала такой торт на день рождения моего брата. С тех пор, как ему исполнилось пять. Это его любимый. Он всегда говорил: "Лизка, у тебя получается лучше, чем в магазине!" Юный фигурист чуть замедлился, жуя, и снова посмотрел на неё. — А сейчас ты решила испечь его для меня? Она кивнула. — Ну… да. Потому что… — Дунтен улыбнулась. — Потому что ты — не просто друг. Ты... какой-то свой. Родной. Я хотела, чтобы ты почувствовал это. Чтобы сегодня тебе было по-настоящему тепло. Хоть чуть-чуть. Парень отвёл взгляд, скрывая слишком быстрый прилив эмоций. — Получилось, — буркнул он. — Даже слишком. Он снова откусил, с довольным видом закидывая ногу на табурет и откидываясь назад. — Я думал, ты принесёшь свечки, хлопушку и тупую открытку. А ты принесла целый торт с историей. Я впечатлён. Девушка уселась напротив, тоже взяла вилку и подцепила кусочек: — Ну, всё же ты не кто-то случайный. Это ж надо было как-то отметить. Они ели молча, с удовольствием, с тем редким спокойствием, которое возникает только между очень близкими людьми. Без неловкости, без ожиданий, без спешки. Юрий ел жадно, но не торопясь, словно растягивал удовольствие. Елизавета — тихо, с улыбкой, наблюдая за ним украдкой. — Надо было сфотографировать его, — пробормотала она, указывая на торт. — До того как ты его расчленил. Плисецкий облизал ложку и фыркнул: — Зачем? Это была еда, а теперь это праздник. — Прямо девиз жизни. Они снова рассмеялись. Смех, шоколад, запах какао и вишни наполнили кухню. День рождения начался с тёплого света. И в нём они были вдвоём — друг для друга, как и должно было быть. Девушка закинула в рот ещё один кусочек торта, жмурясь от удовольствия — тепло разливалось по телу, воздух пах орехами, шоколадом и, почему-то, счастьем. Она уже успела разуться, забраться с ногами на стул и почти развалиться у кухонного стола, когда вдруг: — Ай, блин... — пробормотала она, глотая в спешке. — Подарки-то! Юноша поднял брови, вильнув вилкой в воздухе: — В смысле? Торт же был. Или это ещё не всё? Лиза соскочила со стула, отряхнула крошки с коленей и метнулась к своей сумке в прихожей. — Ты что, думал, я на этом остановлюсь? — бросила она через плечо. — Неужели я выгляжу как человек, который приходит на день рождения с одним тортом? — Ага. Как раз так и выглядишь, — буркнул Юный фигурист, глядя ей вслед, но в голосе его было весело и тепло. Она вернулась с небольшой коробочкой, обёрнутой плотной тканью и перевязанной шнуром. Подошла, остановилась перед Юрой и на секунду замялась — будто стеснялась. — Это… первая часть, — сказала она, и осторожно вложила ему в руки коробку. Парень принял её с явной настороженностью. Повернул в ладонях. Потянул за шнурок. Крышка откинулась мягко — и внутри, на подложке, лежал тёмный кожаный браслет. Гладкий, плотный, с аккуратной ручной прошивкой и небольшим тиснением изнутри. Он провёл пальцем по внутренней стороне, и губы его чуть приоткрылись: "Не туши огонь. Даже если никто не видит." Юра не сразу сказал хоть слово. Он просто сидел, глядя на браслет. Губы его чуть дрогнули — будто что-то хотел сказать, но не знал, как. Он потрогал кожу, примерил на запястье, повернул кисть. — Ты сама? — хрипло выдохнул он. — Заказала у мастера. Надпись я придумала. Плисецкий молчал. Но его глаза стали какими-то другими — тише, мягче. И что-то там внутри будто светилось. — Это... — он хмыкнул, натягивая браслет и застёгивая его. — Это лучшее, что мне дарили. Он сжал кулак, глядя, как кожа плотно облегает его запястье, а потом резко посмотрел на Лизу. — Я теперь его снимать не буду, ясно? Она усмехнулась: — А если порвётся? — Значит, ты мне новый подаришь. С той же надписью. Или с новой. Типа "Сильно не тупи" — на всякий случай. Елизавета всё ещё улыбалась, глядя, как Юра вертит браслет на запястье, будто примеряя его не только к руке, но и к себе самому — к сердцу, к характеру, к жизни. Он двигал кистью, как будто убеждался, что браслет действительно с ним, действительно настоящий. Журналистка глубоко вдохнула. — Это ещё не всё, — тихо сказала она, пряча лёгкую дрожь в голосе. — У меня есть... главный подарок. Юный фигурист поднял на неё глаза, всё ещё немного растерянный, с той же самой серьёзностью, которая в нём появляется только в очень редкие моменты. Девушка вернулась к сумке, бережно вытащила свёрнутый в ткань плоский, чуть увесистый предмет. Ткань — плотная, тёмно-серая, перевязанная широкой чёрной лентой. Она держала его осторожно, почти как стеклянный. Она сделала шаг к Юре и, чуть замедлившись, протянула ему свёрток обеими руками. Тихо, почти торжественно, с лёгкой улыбкой: — А это... главное. То, над чем я сидела всю ночь. Только, пожалуйста, не смейся, хорошо? Парень взял свёрток с особенной аккуратностью, как будто чувствовал: внутри не просто подарок. Что-то личное. Тёплое. Живое. Он развязал ленту, осторожно развернул ткань и увидел альбом. Темная крафтовая обложка, тактильная, живая, с выжженной надписью на ней: "Для тех, кто горит, но не сгорает." Юрий на мгновение застыл. И лишь потом — с ещё большей осторожностью открыл первую страницу. Фото. Он на льду. В прыжке. В движении. В задумчивом моменте на скамейке. Его руки, взгляд, жесты. Следующая — он с Лизой. Где-то в торговом центре, в кино, у старой стены. Где он смеётся. Где они вместе. Затем — его фразы. Написанные вручную. Его голос на бумаге. Отрывки её черновиков. Кусочки песен. И всё оформлено с тонкостью и вниманием, от которого у Юры сначала сдавило горло, а потом, с каждой перевёрнутой страницей, сердце начинало стучать громче. На последней странице — письмо. Настоящее, от руки, аккуратный, чуть неровный почерк. Он пока не читал. Он просто держал альбом, провёл пальцем по последней строчке обложки, и… выдохнул. — Лиза, — сказал он хрипло. — Это... Это самый крутой подарок, который мне когда-либо делали. Дунтен всё ещё стояла напротив, неуверенно теребя край своей блузки, будто боялась, что он скажет иначе. Но в Юрином голосе — в его тихом, почти ошеломлённом хрипе — не было ни капли сомнения. Он держал альбом так, будто тот был частью его самого. Листал не спеша, не отводя взгляда от каждого кадра, каждой строчки. В его лице было что-то детское: открытая уязвимость, редкая у Юры, и тёплое изумление, будто он впервые увидел, что кто-то в этом мире действительно смотрит на него — не как на чемпиона, не как на результат, не как на «Плисецкого». А как на него самого. Живого. — Ты... — он сглотнул, и медленно закрыл альбом, аккуратно. — Ты правда всё это делала сама? — Всю ночь, — с улыбкой сказала Лиза, всё ещё сдерживая себя, чтобы не подбежать, не уткнуться в него, не обнять так, как чувствовала внутри. Плисецкий долго смотрел на альбом в своих руках, как будто не верил, что это реальность, а не какая-то добрая сказка, в которую он вдруг попал. Листал медленно, бережно, будто каждый разворот — это его собственное сердце, раскрытое кем-то другим. Кем-то, кто видит. Он снова провёл пальцем по тиснёным словам на обложке. «Для тех, кто горит, но не сгорает.» И тогда, не глядя на Лизу, он пробормотал с дрожащей усмешкой: — Ну почему... почему ты такая милая, а? Он крепко зажал альбом в одной руке и вдруг шагнул вперёд — резко, будто если не сделает это сейчас, то уже никогда не решится. Обнял её, не прося разрешения. Просто притянул к себе. Юноша наклонился и уткнулся лицом в её шею. Тепло её кожи, тонкий запах, её дыхание — всё это было для него почти невыносимо. Не потому, что плохо. А потому что слишком хорошо. Елизавета чуть отшатнулась от неожиданности, но тут же почувствовала, как он дрожит. Не от холода. От чего-то другого — глубокого, кипящего под кожей. Юный фигурист крепко обнимал её, не двигаясь, не говоря ни слова, и только дышал тяжело, будто сдерживал не дыхание — чувства. Он хотел сказать всё. Всё, что давило на грудь ночами. Что прорывалось в каждом взгляде, в каждом срывающемся «оставайся». Он хотел признаться: "Я влюблён в тебя." Он хотел сказать ей: "Мне тяжело. Я влюбился в тебя так сильно, что дышать трудно." Он хотел крикнуть: "Скажи мне, что я хоть что-то значу для тебя, не просто как друг." Но слова не рвались наружу. Они застревали в груди, в комке страха, что она сделает шаг назад, улыбнётся по-доброму — и разобьёт ему сердце одним взглядом. Поэтому он тихо, почти шёпотом, сказал лишь: — Знаешь… если бы в этом мире был кто-то, ради кого я всегда хотел бы быть лучше — это ты. Он не видел, как Журналистка закрыла глаза. Не видел, как её губы дрогнули, как медленно она подняла руку и осторожно провела пальцами по его волосам. Это не было признанием. Но было чем-то очень близким. Он чуть сильнее прижал её к себе. — Спасибо, — хрипло сказал он ей в плечо. — За это всё. За тебя. За то, что ты… просто есть. И что ты всё это сделала — для меня. Потратила время, душу, сердце… Он замолчал, снова уткнувшись в её шею. Просто стоял так, в этой близости, которая для него была почти болью — и почти счастьем. А Девушка, не зная всей его внутренней бури, просто обняла его в ответ. Её руки мягко легли ему на спину, и она закрыла глаза, улыбаясь в тишине. — Ты заслуживаешь гораздо больше, Юра.— прошептала она. — И я очень рада, что могу хоть немного это показать. Телефон Юры завибрировал в кармане. Он чуть вздрогнул от звука и нехотя отстранился от Лизы. — Прости, — прошептал он, с неохотой отпуская её. Посмотрел на экран — там было написано "Дед". Юра тут же принял звонок и, отойдя на пару шагов в сторону кухни, прижал телефон к уху. — Привет, — коротко сказал он, голос сразу стал мягче. — Да… да, я дома. Дунтен слышала только его сторону разговора, но по голосу чувствовала, что это кто-то близкий. — Через часа три приеду… Да, как и договаривались… Угу, всё в порядке. До встречи. Он отключил звонок, выдохнул — и вернулся обратно. Лиза с любопытством приподняла брови. Взгляд у Юры был сосредоточенный, чуть тревожный, и в нём явно что-то крутилось. Наконец он тихо выдохнул: — Лиз… — М? — Я сегодня уезжаю. К деду. В деревню. Она замерла, подняв на него взгляд. В её глазах на секунду промелькнула грусть — тонкая, почти незаметная, но настоящая. — Сегодня? Уже? — спросила она чуть тише. — А я думала… ну, что мы ещё поболтаем, посидим, может в кино... Плисецкий посмотрел на неё виновато и пожал плечами: — На пару дней. Сегодня вместе отметить день рождения, а потом просто… ну… побыть с ним. Мы с ним не так часто видимся. Да и мне... нужно выдохнуть. Пожить пару дней без камер, без всех. Елизавета на секунду опустила взгляд, прикрывая разочарование лёгкой улыбкой: — Конечно. Это правильно. Дедушка — это святое. Отдохни хорошо. Проветри голову. Поешь нормальной еды. Она слегка опустила взгляд, словно уже мысленно начала собираться домой. Юноша посмотрел на неё — внимательно, вдумчиво. Она не просила остаться. Не цеплялась. Просто приняла — как друг. Как всегда. И в этот момент в нём что-то щёлкнуло. Он чуть наклонился вперёд. — А поехали со мной? Журналистка вскинула голову, явно не ожидала такого. — Что? Нет, Юр, ты с ума сошёл. Это же… твоя семья. Это личное. — Ну и что? — он посмотрел на неё серьёзно, без тени насмешки. — Ты тоже уже часть моей жизни, — тут он хмыкнул. — И я хочу, чтобы ты увиделась с дедом. Девушка смотрела на него растерянно, прижав ладони к коленям. — Я не знаю… это неловко… я не хочу мешать… — Не мешаешь, — перебил он спокойно. — Я хочу, чтобы ты поехала. Просто… побудь со мной там. Без городского шума, без «Невского вестника», без Виктора, без всего этого. Только мы. И снег. И чай на дровах. Дунтен смотрела на него, и с каждой секундой в её глазах вспыхивало всё больше того, что нельзя выразить словами — доверие, нежность, удивление. Он наклонился вперёд, заглядывая ей в глаза: — Поехали, Лиз. Она всё ещё колебалась, но на лице уже появлялось то самое выражение, когда душа спорит с разумом. — Ну пожалуйста… — добавил юный фигурист, нарочито жалобно, почти как ребёнок. — Торт ты уже сделала. Теперь надо доесть его под чай с дедом. По всем правилам. Лиза улыбнулась, качая головой, а потом всё же сдалась. — Ладно, Юр. Уговорил. Только если дедушка не будет против. — Он будет только за, — довольно сказал Парень. — Ты ему понравишься. — Юра, блин... — Елизавета растерянно развела руками. — У меня вообще с собой ничего нет! Он хмуро приподнял бровь: — В смысле "ничего"? Она глянула на него с тем самым выражением, которое обычно у взрослых называется «ты серьёзно сейчас?», а у Лизы — «Плисецкий, включи хоть полмозга». — Юра… Ну, личных вещей. — Она подчеркнула слово, загибая пальцы. — Ни носков, ни зубной щётки, ни майки, ни… ну… трусов, — буркнула она с неловким вздохом и со слегка покрасневшими ушами. Юноша вытаращился на неё ровно секунду. А потом хихикнул. — Ты чего, думаешь, мы в пустыню едем? На электричке час! Куплю я тебе твои трусы, не ссы. — Ещё чего... — пробурчала она. Елизавета прищурилась, но смущение на лице всё равно осталась. А Юный фигурист, поймав момент, уже ухмылялся во весь рот — тот самый подростковый, дерзкий, бесстыдный вид. — Ага, — добавил он, качнув головой. — Кружевные, с сердечками. Розовые такие, с бантиками. Тебе пойдут. Сам выберу. Девушка застыла на месте. Потом приподняла брови. — Что ты сказал? — Ну-у… — протянул Юра, уже пятясь назад, предвкушая. — Плисецкий, — мрачно сказала она, закатывая рукава. — Я тебя сейчас отлуплю. По твоей наглой фигуристской жопе! Юра рванул прочь из кухни, засмеявшись: — Нельзя! — крикнул он, отбегая по коридору. — У меня сегодня день рождения! — Это не освобождает тебя от ответственности! — закричала она в ответ, смеясь, бросившись за ним. Плисецкий шмыгнул в сторону, увернулся, поскользнулся на ковре, зацепился за пуфик, и с грохотом рухнул на него, смеясь так громко, что эхо отразилось от стен. — Я предупреждал! — выдыхал он, держась за живот. — Всё. Теперь мне нужен адвокат. Адвокат!!! Дунтен нависла над ним, откидывая с лица волосы, всё ещё смеясь: — Нет, тебе нужен мозг. И пакет с вещами. Потому что если уж я еду, то хотя бы зубную щётку надо будет купить. Юноша кивнул с самым серьёзным видом: — Купим. И щётку, и трусы. Всё, что душе угодно, лишь бы ты поехала. Лиза взяла подушку в руки. Юный фигурист, всё ещё лежа на полу, поднял руки вверх в притворной панике: — Ладно, ладно, не бей! Сдаюсь! — Он делал глазами такие кругляши, что казалось, ещё немного — и затрепещет ресницами, как в дешёвом аниме. Елизавета, всё ещё запыхавшаяся от погони, стояла над Юрой с торжествующим прищуром. В руках у неё была подушка с дивана — плотная, тугая, с наволочкой в голубую клетку. Она подняла её, как воинское знамя, и прицельно повертела в ладонях, будто взвешивая. — Но... но у меня день рождения! — он снова вскинул руки, будто защищаясь от невидимого удара. — Это же закон! Мне можно всё! Журналистка склонила голову вбок и медленно подняла подушку над головой: — Ну и отлично, — сказала она с ледяным спокойствием. — Значит, я — вне закона. И бах — подушка опустилась на него с неожиданной точностью. Не сильно, конечно, но с тем хлёстким эффектом, что парень тут же зашипел, закрыл голову руками и захохотал: — Ай! Всё, всё! Лиза, ну ты ведьма! — Я мягкая ведьма, — усмехнулась девушка, нанося ещё один подушечный удар. — Запомни это, Юрий Плисецкий. Месть всегда сладка. Особенно — в твоё день рождения. — Ага... Какая тяжелая ноша... — Ах ты! — Дунтен подняла брови и издала оскорблённый театральный вздох. — Ты меня ещё и толстой называешь?! Юра понял, что облажался, буквально в ту же секунду. — Не-е-ет! — протянул он, прикрываясь руками, отшатываясь на ковре. — Я имел в виду… ну ты же знаешь! Это было про гравитацию! И вообще ты не толстая — ты плотная! В хорошем смысле! Устойчивая! — Устойчивая? — Лиза округлила глаза и с тихим шипением медленно подняла подушку над головой. — Плисецкий… Я тебя сейчас придушу. Нафиг. — Пощады! — захохотал Плисецкий, дёргая её за свободную руку, — Смягчи приговор, это же мой день… Но не успел он договорить — как подушка со звуком пух опустилась ему на грудь, а потом второй раз — на лицо. Юноша лежал, откинувшись на пол, лицо раскрасневшееся, волосы в беспорядке. Он наконец выхватил подушку из её рук и прижал к груди, как щит. — Ты... ты официально худший подарок дня рождения. — А ты — самый неблагодарный! — усмехнулась Елизавета, всё ещё сидя у него на животе. — Так и знай. Они оба замерли на секунду, тяжело дыша после смеха. В комнате повисла тихая, добрая тишина. Юный фигурист смотрел на неё снизу вверх — а журналистка, всё ещё с румянцем на щеках, опустила взгляд, пытаясь удержать серьёзное выражение лица, но уголки её губ всё равно дрожали от скрытой улыбки. — Знаешь, — пробормотал он, откидывая голову на ковёр, — в следующий раз я просто куплю тебе новую подушку. Чтобы ты меня ею убила побыстрее. — Сделка, — сказала Девушка, хлопнув его по плечу. — Но только если она будет кружевная. С сердечками. Под стать твоим трусишкам. С этими словами Дунтен наклонилась вперёд, хитро сузив глаза, и резко тычком коснулась его носа указательным пальцем. Парень поморщился, дёрнув носом, но не удержался от улыбки. — Жестоко, — буркнул он, лёжа на полу, будто поверженный боец. Лиза грациозно поднялась, стянула подушку у него из-под руки и, не спеша, с торжественным видом плюхнулась на диван. Колени подогнула, волосы поправила, бросила взгляд на него сверху вниз — довольный, сияющий. Её волосы сбились, щеки пылали от смеха и шума, блузка чуть смялась на животе, и она выглядела не как строгий журналист, не как уверенный голос прямого эфира, а просто… Елизавета. Юрий медленно сел на полу, опершись руками назад, и задержал на ней взгляд. А потом замер. Он смотрел на неё, как будто впервые. Его дыхание стало чуть глубже, чуть медленнее. Он не улыбался — просто смотрел, как будто бы пытался удержать каждую деталь этого момента у себя внутри. Каждую грань её движения. Как она откинула волосы. Как растянулась на диване, притянув колени к груди. Как чуть щурится от света. Как смеялась минуту назад. Журналистка казалась ему чем-то невозможным. Его счастливой случайностью. Его стихийной бурей и самой родной безопасностью. В его взгляде была нежность. Глубокая. Полная. Тихая. Та, о которой он никому не говорил. Та, которую он прятал под слоем колкостей и бравады. Та, что давно сидела у него под кожей, как огонь, не ищущий выхода — просто горящий. "Моя..." — подумал он. Без крика. Без притязания. Без того, чтобы она знала. Он не произнёс этого вслух. Только склонил голову чуть вбок, как будто не мог насмотреться. Она, ничего не подозревая, в этот момент уже вытаскивала телефон, проверяя уведомления, и даже не догадывалась, с какой любовью на неё смотрит Юра.

***

Днём, когда город ещё жил обычной суетой, Лиза и Юрий уже сидели бок о бок в электричке, направляясь в сторону деревни, где жил дед Юры — Плисецкий Николай Иванович. Питер понемногу растворялся за окнами вагона: серые дома сменялись пригородными станциями, а затем — снежными полями и лесами, где солнце блестело на ветвях, как в детской сказке. Юноша сидел у окна, закинув капюшон, с рюкзаком под ногами и руками в карманах. Его профиль был спокойным, взгляд направлен вдаль, но губы слегка улыбались. Дунтен, укутавшись в шарф, сидела рядом, прижав к себе свою сумку. Внутри лежала «Книга огня», торт в контейнере — теперь уже слегка подтаявший, но всё ещё родной, — и пачка варежек с её вещами, которую юный фигурист назвал «тёплым арсеналом». — И часто ты так, к дедушке? — спросила она, наблюдая, как за окном мелькают берёзки и редкие деревенские домики. Парень пожал плечами: — Раз в пару месяцев. Иногда чаще. Когда уже всё достаёт, и хочется хоть немного... тишины. Он повернулся к ней: — А ты когда последний раз выбиралась куда-то вот так? Просто — без планов, без дедлайнов? Лиза задумалась: — Наверное… никогда. Юрий хмыкнул, не отрывая взгляда от неё: — Ну вот, считай, что официально в отпуске. Он снова устроился поудобнее у окна, прижавшись плечом к прохладному стеклу. Электричка стучала по рельсам, убаюкивая своим ритмом, и казалось, что сам воздух в вагоне стал мягче — тёплый от дыхания пассажиров, но свежий, с зимним привкусом, проникающим сквозь плохо закрытые щели в дверях. Елизавета тоже откинулась назад и позволила себе впервые за долгие дни не думать. Не о статьях. Не о редакторе. Не о том, что её вот-вот ждёт новая волна комментариев в интернете. Просто — сидела рядом с Юрой, чувствуя, как их колени иногда касаются, как он время от времени чуть поворачивается к ней, будто проверяя: на месте ли она. За окном пейзаж становился всё сказочнее. Леса стояли в хрустальной тишине — укутанные снегом, как ватой. Тонкие тени от деревьев лежали на полях, не нарушенные ни одним следом. Где-то вдалеке проплывали старые станции с облупленными табличками и деревянными лавками. Они болтали всю дорогу — про еду в поездах, про детей, которые носились по вагону, про странные объявления в динамиках. Плисецкий рассказывал истории из своего детства — как летом помогал деду собирать малину, как однажды упал в речку прямо в одежде, как дед, строгий с виду, тайком подкладывал ему пирожки в рюкзак перед каждой поездкой в город. — После смерти бабушки он вообще стал другим, — задумчиво сказал юноша, глядя на мелькающие за окном поля. — Мягче стал. Но иногда видно, как ему тяжело. Он замолчал на секунду, потом добавил: — Я ему обещал: буду кататься и выигрывать для него. Чтобы было чем гордиться. Журналистка, слушая его, незаметно улыбалась. Её сердце сжималось от того, как нежно и тепло он говорил о семье. Когда электричка остановилась на крошечной станции, почти затерянной среди снежных полей и хвойных лесов, мир вокруг словно стал тише. Двери с шипением открылись, и Юный фигурист первым выскочил наружу. Морозный воздух обжёг лицо, но в груди сразу стало легче — будто город с его шумом, напряжением и людьми остался в другой жизни. Он глубоко вдохнул, щурясь на белый свет, пахнущий снегом, сосной и дровами. Размяв плечи, Парень повернулся к Дунтен и, расправив руки, будто обнимая всё вокруг, сказал с широкой улыбкой: — Добро пожаловать в мою малую родину! Девушка выбралась из вагона, прижимая к себе сумку, и на миг застыла, осматриваясь. Всё было тихо, по-настоящему тихо. Деревянный перрон обледенел, в стороне виднелся покосившийся указатель с названием станции, а дальше — бесконечные белые поля, редкие деревья и уходящая вдаль просёлочная дорога. — Красиво тут… — выдохнула она, глядя на розоватое зимнее небо. — Ага. — Юра уже шагает по хрустящему снегу, оглядываясь через плечо. — Пошли, там недалеко. Только не грохнись — тут в одном месте скользко, как на катке. Они шли пешком чуть больше получаса. Дорога петляла между заснеженных кустов, местами была утоптана, местами скрипела под ногами, словно жаловалась на редких гостей. Дунтен то и дело поглядывала на Юру — как он легко идёт, запихнув руки в карманы, будто знает здесь каждую кочку. Вскоре показался дом — небольшой, уютный, выкрашенный в светло-голубой с белыми ставнями, с добротной деревянной крышей. От трубы валил лёгкий дымок. На крыльце стоял высокий седовласый мужчина в стареньком вязаном свитере и шерстяных носках поверх тапок. Его глаза светились добротой и смехом. Плисецкий махнул рукой, словно мальчишка: — Дед! Старик оживился, слез с крыльца и зашагал к ним широким, уверенным шагом. Подойдя к Юре, он крепко, по-мужски обнял внука, хлопнув по спине: — Ну ты и подрос, хулиган. Хоть и по телеку вижу, всё равно — вживую другой. Юноша сдержанно усмехнулся: — Стареешь, дед. Не узнаёшь своего чемпиона. — Да иди ты, — проворчал дед с доброй усмешкой, и только потом перевёл взгляд на Лизу. Она чуть застеснялась, но протянула руку: — Здравствуйте. Я Лиза. Очень приятно… Николай Иванович кивнул с интересом, пожал ей руку тёпло и крепко: — Ну что ж, раз с Юрой — значит, своя. Проходи, милая. Гостей мы тут любим. Я уж блины на сковородке держу, с пылу с жару. Чайник тоже кипит — с липой, с мятой. Погреетесь, поговорим. Юный фигурист обернулся к Лизе, и в голосе его зазвучала мягкость, которую она слышала редко: — Видишь? Я же говорил. Тут своих сразу чувствуют. В доме у деда было тепло и уютно. Старые фотографии в деревянных рамках, вязанные коврики на полу, запах жареных пирожков и травяного чая. Всё дышало временем, спокойствием и заботой. Парень, словно вернувшийся домой мальчишка, сразу сбросил куртку на вешалку, сунул руки в карманы и бодро рванул на кухню. Уже через секунду он стянул с плиты пару пирожков, горячих, с пылу — с жару, и, обжигаясь, жевал, сидя на старом стуле с трещиной на спинке: — Боже, как я по ним скучал… Елизавета, сняв пальто и разуваясь, осторожно разглядывала пространство: ей всё было внове и в то же время до боли знакомо. Она аккуратно сложила вещи на край дивана, пригладила волосы и прошла к столу и скромно примостилась рядом. Дед поставил на стол чайник, достал варенье из малины. — Ну, рассказывайте, как живёте, что нового, — добродушно сказал он, разливая чай. Юрий пересказал в общих чертах про последние тренировки и соревнования, а потом махнул рукой в сторону журналистки: — А вот Лиза — настоящий кладезь тайн. До сих пор не всё рассказалa. Дед с интересом посмотрел на неё: — Ну-ка, ну-ка, а ты откуда сама? Девушка застенчиво поправила прядь волос за ухо: — Я... — она улыбнулась. — Тоже из деревни. Маленькой, затерянной в лесах. Кемполово называется. Ленинградская область. Дед одобрительно кивнул: — Наш человек! А то в городе нынче таких и днём с огнём не сыщешь. Плисецкий вскинул брови: — Подожди… то есть ты реально в деревне выросла? — Конечно, — засмеялась Дунтен, удобно устроившись на диване. — С малых лет на огороде: прополка, картошка, лук. Колодец у нас был, воду таскали вручную. У соседки была бурёнка — Милка. Я её доила летом, с восьми лет. Юноша уставился на неё с приоткрытым ртом: — Ты?! Доила корову?! Лиза засмеялась, глядя на его потрясённое лицо: — Ага, — кивнула. — У неё характер был сложный, знаешь ли. Если не понравится, как к ней подходишь — может и ногой двинуть. Надо было с лаской, с терпением. Дед засмеялся — так громко и от души, что в доме задребезжали стекла: — Молодец, девка! Это тебе не на клавишах по телефону тыкать. Настоящее дело. Юный фигурист вдруг замер, сидя за столом с очередным пирожком в руке, и хлопнул себя ладонью по лбу: — Блин! Чуть не забыл! У нас же… торт остался! Он вскочил, рванул к холодильнику, и уже через секунду вернулся, держа в руках контейнер с тортом так, будто это был семейный артефакт, передающийся по наследству. — Это, — с гордостью произнёс он, ставя контейнер на стол, — лично приготовила Лиза. В честь моего дня рождения. Сама! Всё вручную. Без всяких этих… порошков. Он ловко снял крышку, подвинул доску поближе к деду и начал аккуратно отрезать большой кусок — с хрустящей ореховой крошкой, мягким шоколадным кремом и чуть покосившимися слоями, которые от этого только прибавляли тепла. Он так внимательно делал надрез, что казалось, будто сам пёк этот торт всю ночь. — Вот, — с гордым прищуром положил Парень кусок на тарелку и подвинул деду. — Попробуй. Только осторожно: можешь влюбиться. Дед с любопытством взял вилку, медленно надломил кусочек и отправил в рот. Прожевал. И замер. А потом зажмурился на секунду. — Ох, батюшки мои, — выдохнул он. — Так это ж вкус… как у моей Насти был. — Его голос чуть дрогнул, но глаза светились. — Она такие же делала. Не по моде. По душе. Девушка, услышав это, невольно опустила взгляд, смутившись до самых ушей. — Понравилось? — осторожно спросила она, не поднимая глаз. — Девонька… — дед отложил вилку, — если бы ты не сказала, что сама делала, я бы решил: купили где-то у старой мастерицы. Нежно, насыщенно, всё по-настоящему. А ведь сейчас редко кто так печёт. Это ж душой надо — не только руками. Юра сиял как фонарь, глядя на деда и сдерживая довольную ухмылку. — Ну, чё я говорил? А? — он ткнул в Лизу пальцем. — Я же знал, что ты сразишь наповал! Дед кивнул и снова взялся за вилку: — С такой женой тебе и бороться ни с кем не придётся, Юрий. Юрий подавился куском торта, а Лиза чаем, багровея до корней волос. Но дед, не заметив, с аппетитом отправил в рот второй кусок и снова зажмурился от удовольствия. Когда от торта остались лишь сладкие крошки на тарелках, дед Николай налил всем по большой кружке душистого чая с мятой и зверобоем. Он приподнял свою кружку, глядя на внука с тёплой, почти отцовской мягкостью: — Ну что, Юра… С днём рождения тебя, внучек. Желаю тебе, чтобы лёд под ногами всегда был прочный, чтобы в сердце — свет, и чтобы рядом были те, кто любит. Ты, главное, не забывай — побеждать можно на льду, а жить надо сердцем. Я тобой горжусь. И твоя бабушка, будь жива, она бы тоже гордилась. Парень, который обычно кривил губы от подобных речей, в этот раз только молча кивнул, и в его глазах на миг блеснуло что-то очень личное, почти болезненно-тёплое. Он отпил чай, прикрыл глаза на секунду — и выдохнул. — Спасибо, дед. Они сделали по глотку чая. В комнате было уютно — печь потрескивала, за окном лениво кружился снег, и всё казалось оторванным от суеты большого мира. Юрий вдруг оживился, будто вспомнив что-то важное: — А ещё… смотри, что у меня есть. Он протянул руку, вытягивая запястье вперёд. — Браслет. Подарок от Лизы. — Он повернул руку, показывая кожаную тёмную полоску с гравировкой. — Видишь, внутри надпись. Не туши огонь, даже если никто не видит. Дед кивнул одобрительно, чуть прищурившись: — Мудро. Очень. — Это ещё не всё. Плисецкий вдруг потянулся к Лизиной сумке, стоявшей у стены, и, почти без спроса, достал из неё аккуратно завёрнутую «Книгу огня». Бережно положил её на стол перед дедом, словно это было нечто почти священное. — А вот это… — сказал он, — надо видеть самому. Он осторожно вытащил из сумки свёрнутый в ткань альбом, снял ленту, развернул, и протянул деду: — Вот. «Книга огня». Лиза сделала. От и до. Про меня. — Всё сама? — удивлённо приподнял брови дед, беря альбом и доставая очки из внутреннего кармана свитера. — Своими руками? — Ага. Всю ночь сидела, — с гордостью вставил юноша. Николай Иванович надел очки, уселся чуть ближе к свету и раскрыл первую страницу. Его лицо сразу изменилось — появилось сосредоточенное выражение, тонкая улыбка. Он задерживался у каждой фотографии — особенно там, где был юный фигурист. — Вот ты какой, — тихо сказал он. Он листал медленно, внимательно, не пропуская ни одной детали: останавливался на снимках с прокатов, подолгу всматривался в кадры, где Парень смеётся, в тех, где он сосредоточен или просто стоит, не зная, что его фотографируют. Он аккуратно поглаживал страницу пальцами, будто чувствовал тепло момента даже через бумагу. — Вот это… — пробормотал он, рассматривая фото с Юрой и Лизой у витрины магазина. — Молодые... красивые... На следующей странице — цитаты. Подписи. Фразы. — Смотри-ка, — усмехнулся дед. — Даже твои ворчалки увековечены. Юра фыркнул, но взгляд у него был довольный. Почти детский, как будто ему снова исполнилось одиннадцать, и дед похвалил рисунок, прилепленный к холодильнику. — Вот это память, — наконец сказал дед, закрывая альбом. — Не просто картинки. А сердце. Такое сейчас редко делают. Благодарю тебя, Елизавета. От всего сердца. Журналистка слегка покраснела, потупив взгляд, но кивнула с тёплой улыбкой: — Спасибо… Мне правда хотелось, чтобы это было для Юры чем-то настоящим. Дед посмотрел на внука и положил руку ему на плечо: — Береги её. Таких — не теряют. Плисецкий поднял глаза и в них читалось: "Сберегу."

***

Вечер в доме Николая Ивановича прошёл так, как проходят только самые тёплые, домашние вечера — в уюте, смехе и запахах, которые остаются в памяти на всю жизнь. На кухне было тепло от плиты, от лампы под потолком, от людей. Девушка закатала рукава, нацепила стареньный фартук, который дед с гордостью выдал ей со словами: — Бабкин был, но тебе к лицу, — и с энтузиазмом взялась за тесто. Она аккуратно раскатывала его скалкой, посыпая мукой деревянный стол, пока дед, стоя рядом, начинал очередную историю из своей молодости — про то, как гонялся за зайцем на старой моторке, или как чуть не потерял сапог в болоте, выгуливая корову. — А потом, представляешь, — рассказывал он, оживлённо размахивая ножом для теста, — я в одном сапоге бегаю по деревне, а она — ржёт, как ведьма! Корова, то есть. Не бабка моя! Дунтен смеялась, едва держа в руках скалку, утирала ладонью слёзы от смеха и спрашивала: — А потом-то сапог нашли? — Нашли! Но уже весной, — с ухмылкой подмигнул дед. — И, не сказать, чтобы он того стоил. Юноша, сперва с видом наблюдателя, сидел за столом, закинув ногу на ногу, и комментировал: — Да-да, давайте. Я, конечно, звезда, но не мешаюсь, пока не позовут. — А ты не жди приглашения, — ответил дед, прищурив глаз. — На-ка, чисти картошку. Глядишь, с годами пригодится. Юный фигурист скривился, как будто ему предложили выучить китайский, но всё же подошёл к раковине, взял нож и, глядя на Лизу, проворчал: — Видела? Только из-за тебя берусь за это варварство. — Только не пальцы порежь, звезда, — хихикнула она, поглядывая через плечо. Картошка чистилась с переменным успехом: половина улетала в миску, другая половина — в ведро. Но никто не ругался. Напротив, дед раз пять повторил: — Хорошо, что хоть не в потолок, как в детстве. Запах жареного лука, пирогов с картошкой, свежезаваренного чая и печёного теста окутал весь дом. Открытое окно на кухне впускало запахи деревни — холодный вечерний воздух, дым от соседней печки, и далёкие запахи хвои и снега. Где-то в углу потрескивала старая печь, щёлкая дровами, как будто поддакивая их разговорам. А разговоры продолжались и за ужином: про музыку, про фигурное катание, про школу, про деревню, про всё. Лиза слушала, улыбаясь, всё время держа руки в тепле чашки с чаем, а парень болтал больше обычного — оживлённый, довольный, по-домашнему расслабленный. Когда за окном совсем стемнело, а в доме стало тихо, дед с улыбкой сказал: — Всё, молодёжь, пора вам на боковую. Завтра вечером — банька. Потом прогуляемся, покажу вам речку, где Юрий чуть не утонул. — Дед! — возмущённо фыркнул Плисецкий. — Я вообще-то герой этой деревни! — Герой, да, — усмехнулся Николай Иванович. — Которого вытаскивал сачком, потому что сам не лез. Так и живём. Юноша махнул рукой и, прикрыв рот рукой от зевка, поднялся из-за стола. Елизавета тоже встала, поблагодарила за ужин.

***

Комната была маленькая, с низким потолком, полками, уставленными старыми книгами, и пожелтевшими от времени обоями с простым геометрическим узором. В углу — шкаф с обшарпанной дверцей, у окна — стол с лампой, а над кроватью, точно как в детстве, висел выцветший постер с изображением фигуриста в полёте. Юный фигурист и журналистка устроились на старенькой скрипучей кровати, которая чуть-чуть качалась при каждом движении, будто дышала вместе с ними. Матрас был мягким, прогнувшимся под тяжестью лет, одеяла — разные: одно — в клетку, другое — с орнаментом из снежинок и елей. Всё здесь хранило его детство, и казалось, даже стены знали каждую его мечту, каждый страх, каждую победу и боль. Они легли рядом, как когда-то — не прикасаясь, но чувствуя друг друга кожей. Спина к спине, плечо напротив плеча. Тишина стояла такая, что было слышно, как за окном потрескивает мороз, как шепчутся сосны на ветру. Лёгкое дыхание Лизы медленно уравнивалось с дыханием Юры. Он лежал на спине, глядя в потолок, и слушал, как она время от времени шевелится, устраиваясь поудобнее. Она же лежала на боку, лицом к нему, закрыв глаза, но не спала. Просто слушала: его дыхание, его присутствие. Всё было будто так же, как в ту первую ночь в её комнате в общаге. Только теперь между ними было куда больше, чем просто ночное тепло. Парень не чувствовал привычного напряжения, не пытался прятать в себе всё, что рвётся наружу. Он просто лежал рядом с ней — и этого было достаточно. Он знал, что она здесь. Что она поехала с ним. Что держала его руку у костра. Что пекла для него торт и дарила свой труд, своё внимание, свою тишину. Девушка ощущала его тепло рядом. И впервые за долгое время позволила себе не думать. Не анализировать. Только дышать рядом с тем, кому была по-настоящему нужна.

***

Утро в деревне началось не со звука будильника, а с запаха — густого, тёплого, как одеяло. На кухне уже кипел самовар, пахло мёдом, жареными пирожками и чем-то ещё домашним, таким, что бывает только в доме, где любят. Сквозь приоткрытую дверь в комнату Юры доносились мягкие шаги деда и скрип деревянного пола. За окном кричали синицы, в окне висел морозный узор — ветвистый, как тонкое кружево. Дунтен проснулась первой. Её лицо было спокойно, волосы растрепались на подушке, одна рука свешивалась с кровати. Юра лежал к ней спиной, дышал медленно, глубоко, явно ещё спал. Лиза осторожно выбралась из-под одеяла, стараясь не потревожить его, и прошла на кухню. Николай Иванович уже уселся за стол, заваривая чай в огромном заварочнике. — Доброе утро, — сказал он с той самой мягкой, деревенской добротой. — Хорошо спалось? — Доброе утро, — улыбнулась Елизавета, откидывая волосы за ухо. — Спалось, как никогда хорошо... — Вижу. С лица не сойдёт покой-то. Садись. Сейчас пирог достану. Когда Плисецкий вышел минут через десять, растрёпанный, зевая и почесывая затылок, Журналистка уже сидела с кружкой чая в руках и тёплым яблочным пирогом на тарелке. Он на секунду замер в дверях, глядя на неё, как будто всё ещё не верил, что она здесь — с ним, у него дома. — М-м... доброе, — пробормотал он, садясь рядом. — Мне приснилось, что ты сама спекла пирог. — А это не сон, — усмехнулся дед, ставя перед внуком ещё один ломоть. — Это бабушкин рецепт. Лиза помогала. Юноша взглянул на неё с тем же влюблённым огоньком, который не погас даже после сна: — Ну ты теперь вообще в почёте. Руку давай целовать. — Только в перчатке, — хихикнула Дунтен. После завтрака они вышли на улицу — просто пройтись. Снег хрустел под ногами, солнце отражалось в белизне полей, деревья стояли в серебряном инее. Юный фигурист показал ей, где в детстве катался с горки, где когда-то построил шалаш с друзьями. Он смеялся, вспоминая, как дед ловил его с рогаткой или как они прятались в сарае, когда устраивали «шпионские миссии». Лиза слушала его, как сказку. Удивлялась, как много в нём живого, детского — и в то же время взрослого, защитного, настоящего. Днём они вместе помогли деду занести дрова, почистили снег во дворе, Елизавета даже кормила кур, смеясь, когда они бегали за ней с перьями наперевес. Парень же с гордостью водил её по саду, показывая старую грушу и место, где когда-то закопал «пиратский клад» — банку с фантиками. На обед снова был чай, пироги, запечённая картошка с укропом и солёные огурцы. Они ели не спеша, а после — долго сидели у печки, пили чай с мёдом и молчали. Хорошей, уютной молчанием, которая бывает только с теми, рядом с кем не нужно притворяться. И когда солнце к вечеру начало садиться за край поля, разливаясь золотом по снегу, Журналистка посмотрела на Юру, и в груди у неё стало тихо-тихо. Так, как бывает только в доме, где не нужно держать спину ровно. Где тебя ждут. Где тебя принимают. Где ты можешь просто быть. Огонь уютно потрескивал на заднем дворе, рассеивая вокруг мягкий тёплый свет. Дедушка, улыбнувшись им напоследок, ушёл в дом, оставив Лизу и Юру одних на крыльце. Тишина деревенского вечера обволакивала их — только шелест ветра в листве да редкое уханье совы где-то в тёмном саду. Девушка обняла колени руками, кутаясь в тёплую толстовку, и тихо сказала, глядя в сторону огня: — Я скучаю по маме... и по Тиме. Голос её дрогнул, но она быстро справилась с собой, не давая слабости взять верх. Юрий чуть наклонился к ней ближе, молча, не перебивая. Дунтен продолжила, шёпотом, словно боясь спугнуть собственные мысли: — Всё время думаю... как они там. Как Тима себя чувствует... Хватает ли им лекарств... Как мама выдерживает всё это одна. Она сжала пальцы в замок, будто и сама не осознавала, насколько сильно держит в себе это напряжение. — Хочется... — Лиза замялась, потом глухо добавила. — Хочется просто быть рядом с ними. Помогать. Видеть, что всё в порядке. А не гадать, не ждать звонков каждый вечер. Плисецкий тихо положил руку на её ладонь — не сжимая, просто чтобы она знала: он здесь. Елизавета повернула к нему лицо, глаза её чуть блестели в темноте. — Знаешь... иногда я просто мечтаю проснуться утром, выйти на кухню — а там мама готовит блины, Тима возится с уроками... — Она улыбнулась через горечь. — И всё. Больше ничего не нужно. Юноша посмотрел на неё так тепло, что сердце сжалось. Он подался ближе, его голос был тихим, почти шёпотом, будто он боялся нарушить хрупкость её воспоминаний: — Это всё будет, Лиз. Журналистка чуть приподняла брови, глядя на него с лёгкой, почти детской недоверчивостью. — Откуда ты знаешь? Юный фигурист пожал плечами и слабо улыбнулся: — Потому что ты делаешь всё, чтобы это стало правдой. Ты работаешь, сражаешься, живёшь не только за себя. Ты не сдаёшься. Это значит — будет. Рано или поздно. Я в это верю. Он сжал её ладонь чуть крепче — мягко, но уверенно. — А пока... ты не одна. Поняла? Если вдруг совсем тяжело — просто скажи. Я приеду, прилечу, приду. Всё что угодно, лишь бы ты не думала, что держишь всё одна. Девушка всмотрелась в его лицо, в эти серьёзные, до боли искренние глаза, в которых не было юношеской бравады — только правда. Чистая, пронзительная. Она чуть склонила голову и прошептала: — Спасибо, Юр... — Даже не начинай, — тихо перебил он. — Мне это важно. Ты же знаешь. Они снова замолчали. Лишь потрескивал огонь, щёлкая головёшками, да где-то вдалеке тявкала деревенская собака. Дунтен, не отводя взгляда, тихо добавила: — Если бы не ты, я бы, наверное, сдалась уже. Или сломалась. Парень тихонько гладил её по плечу, сам почти не осознавая этого — просто, чтобы она знала: он рядом. Минуты текли медленно, мир вокруг будто бы замер в этой простой, тёплой тишине. Потом Лиза подняла голову, оперевшись подбородком ему на плечо: — Юр… А ты... каким видишь своё будущее? — спросила она почти шёпотом. Юра задумался, глядя в темноту сада, где среди ветвей шевелился ветер. Он медленно провёл пальцами по её плечу, продолжая смотреть куда-то вдаль, будто среди этих чёрных силуэтов деревьев прятался ответ. — Не знаю, — честно сказал Плисецкий. — Раньше казалось: выиграть всё, взять золото, доказать всем… вот и будет счастье. А потом — стоишь с этой медалью… и что? Он выдохнул, тихо, будто эти слова были слишком тяжёлыми, чтобы говорить их вслух. — Теперь... всё по-другому. Я хочу кататься, пока внутри горит. Не ради титулов. Ради себя. Ради того, кто смотрит и верит. — Он опустил глаза и добавил почти неразборчиво. — Ради тех, кто рядом. Елизавета слушала, не перебивая, чувствуя, как в каждой его фразе звучит глубина, не по возрасту взрослая. Он не просто мечтал. Он искал смысл. — А ещё, — вдруг усмехнулся, — хочу дом. Не пафосный, а тёплый. Где нет камер. Где можно сидеть на полу в носках, есть гречку и ржать над сериалами. Журналистка улыбнулась, уткнувшись носом ему в плечо. — Прекрасная мечта... У тебя будет это, Юр, — тихо сказала Девушка. — Ты заслуживаешь всего самого лучшего. Он повернул голову, взглянув на неё боковым взглядом: — А ты? Она улыбнулась — чуть печально, но искренне: — А я хочу свою квартиру. Забрать из деревни маму с братом. Чтобы мама с Тимкой могли жить спокойно. Без долгов, без страха. Чтобы Тима мог нормально учиться, чтобы мама могла просто отдыхать. — Она на секунду замялась и добавила. — И… я хочу быть счастлива. Пусть и без особых роскошей. Главное — чтобы все были рядом. Живы. Здоровы. Смеялись. Юный фигурист кивнул, медленно, будто закрепляя её слова внутри себя. — И знаешь... — добавил Парень, его голос был спокойным, но в нём дрожало что-то упрямое, почти взрослое, — я не знаю, как скоро у меня будет дом. Или собака. Или всё, что мы тут нафантазировали. Но я точно знаю, что если смогу тебе как-то помочь… хоть немного приблизить твою мечту — я сделаю это. Дунтен резко взглянула на него, удивлённо, с нежностью и болью одновременно. — Юрий… Он перевёл взгляд на неё. Прямо. Без шутки. Без своей обычной дерзости. — Не надо ничего говорить, — перебил он, чуть тише. — Просто знай. Я рядом. Лиза не ответила. Она только опустила голову, уткнувшись лбом ему в плечо. Её пальцы чуть дрожали, но не от холода — от того, что в этом простом «я рядом» было больше любви, чем в тысячах громких обещаний. Они сидели так долго. Пока ночь сгущалась, костёр догорал, а мир вокруг словно исчезал. Оставались только они — два человека, которых жизнь упрямо сталкивала друг с другом.

***

Когда утром в воскресенье они собрали сумки и вышли на крыльцо, Николай стоял, опершись на трость, с лёгкой, грустной улыбкой. — Ну вот, и опять старик один, — проворчал он добродушно, оглядывая их. — Не один, дед, — тихо сказал Плисецкий, обнимая его за плечи. — Мы скоро приедем снова. Обещаю. Елизавета подошла ближе, улыбнулась и обняла Николая: — Спасибо вам за всё. За тепло. За заботу. За пироги, в конце концов, — пошутила она, но голос чуть дрогнул. Дедушка только хмыкнул, хлопнул её по спине широкой ладонью: — Ты девка хорошая, Лиза. Береги моего оболтуса, — добавил он, глядя на Юру с прищуром. Юноша фыркнул, а девушка рассмеялась сквозь влагу в глазах: — Обещаю. Они ещё пару минут стояли, не спеша уходить. Легкий ветер колыхал траву, за забором кричали петухи, а над домом неспешно проплывали белые облака. Но пора было ехать. Перед самым отъездом юный фигурист снова обнял деда — крепко, по-мужски. — Мы ещё приедем. Скоро. — Жду, — кивнул Николай, чуть сжав его плечо. Дунтен махнула рукой, всхлипывая и улыбаясь одновременно: — До скорого, Николай Андреевич! — Берегите друг друга, дети, — сказал он в ответ и остался стоять на крыльце, пока они не скрылись за поворотом. Юра и Лиза шли молча первую минуту. Потом Елизавета тихо протянула, глядя на дорогу: — Мне понравилось здесь. Очень. Юрий усмехнулся: — Ну так чего? Может, когда-нибудь свою дачу здесь заведём? Журналистка рассмеялась, легко, светло — как давно уже не смеялась. Они шли по просёлочной дороге к станции, где старая табличка с облупившейся краской еле различимо гласила название остановки. Снег под ногами потрескивал, свежий ветер обдувал лица, но в груди у обоих было по-особенному тепло. Плисецкий нёс их общую сумку, скинув капюшон и засунув руки в карманы. Девушка шла рядом, слегка прихрамывая на одну ногу — сапог натирал, — но не жаловалась. Она всё оглядывалась назад, будто хотела запомнить каждый изгиб дороги, каждый силуэт дерева, каждую веточку, качающуюся под ветром. На станции было почти пусто. Только один мужчина в ушанке, с мешком картошки у ног, да девочка лет семи с красной лопаткой — видимо, ждали кого-то с другого направления. Электричка, их маршрут на Петербург, пришла вовремя — как по часам. Старенькие вагоны, пахнущие металлом и морозом, распахнули двери с лёгким скрипом. Они сели на двоечку у окна. Юноша снял рюкзак, положил его под лавку, растянулся на сиденье и глубоко выдохнул. — Ну вот и всё, — протянул он, уставившись в стекло, за которым проплывали снежные кусты и поля. — Возвращаемся в цивилизацию. Дунтен тихо хмыкнула, прислонившись к окну лбом: — Только вот я бы ещё осталась. Хоть на денёк. Юный фигурист посмотрел на неё с мягкой полуулыбкой, не дразня, не споря. Просто — с пониманием. Он и сам чувствовал то же самое. Электричка набирала скорость, леса и засыпанная снегом земля уходили назад. Путь до города казался уже другим. Спокойным. Наполненным. Лиза достала из сумки остатки пирожков, бережно завернутые в ткань, и протянула Юре один: — Завтрак чемпиона. Он взял, лениво откусил и хмыкнул: — Да, дед умеет. Уверен, если бы он открыл кафе, туда бы стояли очереди. — Или передавал рецепты по наследству, — подмигнула Елизавета. — Хотя ты явно не его лучший ученик по лепке. — Эй, я старался! Просто картошка ко мне враждебно настроена. Они снова рассмеялись — легко, свободно, как будто позади не было ни перелётов, ни камер, ни прессинга городской жизни. Только поезд. Только леса за окном. Только они — бок о бок. Парень потянулся, закинул руку на спинку сиденья, едва коснувшись плеча Лизы. Она это почувствовала — не случайность, но и не требование. Просто молчаливое «я рядом». И так они ехали долго — почти не разговаривая.

***