Интервью без допуска

***

Юрий крепко держал её за руку. И шаг за шагом, не спеша, повёл в сторону спальни. На миг ему показалось, что сердце в груди стало биться слишком громко — так, что Елизавета услышит. Он переживал, но старался не показать. Он хотел, чтобы ей было спокойно. Чтобы всё было правильно. Не «с эффектом» — а с душой. Он остановился у двери спальни, задержал дыхание, словно сам себе давая отсчёт. Открыл — и впустил Лизу первой. Там было, как во сне. Новая постель — глубокий, насыщенный, будто бархатный свет. По покрывалу, на подушках, по полу — разбросаны лепестки роз. Небрежно, но красиво. В четырёх углах комнаты — большие аромасвечи с мягким ванильным ароматом, их пламя колыхалось, отбрасывая золотые отсветы по стенам. У изголовья — свежий букет белых роз в высокой вазе. Аромат был нежным, не приторным. В нём было… его старание. Его любовь. Журналистка застыла. Просто смотрела, прижав ладонь к губам. Она ничего не говорила, но глаза выдали всё — её удивление, растерянность, тепло. Девушка шагнула внутрь, медленно. Пахло нежностью. Пахло его старанием. Она обернулась к нему и едва слышно выдохнула: — Юра… — Я… Я хотел, чтобы ты чувствовала себя особенной. Потому что ты и есть такая, — он стоял у двери, сжав руки в кулаки. — Я не знал, получится ли. Не знал, правильно ли всё сделал… Но я знаю, что ты заслуживаешь самого красивого. Она подошла ближе. Положила ладонь на его щёку. Смотрела в глаза. Долго. — Ты уже всё сделал правильно, Юра. Он едва заметно улыбнулся. Потом сделал шаг навстречу. Обнял её, прижал к себе, нежно. Их лбы соприкоснулись. — Ты… ты точно хочешь остаться? — Я хочу быть рядом. А остальное — не важно. Он провёл её внутрь, закрыл дверь. Спокойно. Без спешки. И в этот момент между ними не было больше страха. Только тепло, искренность. И чувство, что ночь будет не про страсть, а про любовь, которую двое строят шаг за шагом — с заботой, с доверием, с тихим, настоящим светом. Комната была полна мягкого полумрака, лишь тёплый свет от бра на стене ронял янтарные отблески на пол. Пахло розами. Дунтен стояла у круглого стола, на котором в хрустальной вазе возвышался пышный букет — свежие алые розы с капельками росы на лепестках, будто только что срезанные. Она осторожно провела пальцами по бархатным лепесткам, потом склонилась и вдохнула их аромат, закрыв глаза. Запах был тёплым, густым, чувственным. — Такие красивые… — выдохнула она с лёгкой улыбкой, не оборачиваясь. — Спасибо тебе. Она уже знала, что он стоит где-то позади. Чувствовала его. Присутствие Юрия всегда было особенным — тихим, но мощным, как напряжённый воздух перед грозой. Плисецкий подошёл беззвучно, почти как тень. Он был в чёрной рубашке, пуговицы на шее расстёгнуты, а длинные пальцы чуть дрожали — не от холода, нет, от чего-то другого, гораздо глубже. От Лизы пахло чем-то тёплым и сладким: духи с оттенками ванили и белых цветов смешивались с запахом кожи, с её теплом. Он хотел подойти ближе — и подошёл. Парень медленно убрал её волосы со спины, проведя пальцами по шее, осторожно, как будто боялся спугнуть её дыхание. Локоны мягко упали вперёд, обнажая её хрупкую шею, ключицы, тонкую линию плеча, чуть видную под вырезом платья. — Ты такая… — Он не договорил. Просто нагнулся и коснулся её кожи губами. Поцелуй был едва ощутимым — сначала. Он замер, словно спрашивал разрешения. И когда Лиза не шелохнулась, только чуть приподняла плечо, будто пригласила — он продолжил. Медленно, сдержанно, но жадно, Юра оставил на её коже дорожку мокрых поцелуев. Один за другим — от изгиба шеи до плеча, ниже. Его дыхание обжигало. Пальцы скользнули по её талии, чувствуя, как дрогнуло её тело. Елизавета не говорила ничего, только дышала чаще. В этом молчании было больше страсти, чем в любых словах. Она подняла руку и нащупала его ладонь. Переплела с ним пальцы, как будто просила: не останавливайся. Не сейчас. Не в этот вечер, где розы были молчаливыми свидетелями, а воздух — наполнен электричеством. Юрий закрыл глаза и прижался лбом к её плечу. Он чувствовал её пульс под губами, чувствовал, как она теплеет, как вся дрожит от его прикосновений. — Я с ума схожу от тебя, — прошептал он, не отрываясь. Голос был хриплым, как после долгого бега. Журналистка всё ещё стояла у букета, чувствуя, как его поцелуи на шее оставили огненный след. Её кожа была чувствительной до дрожи, сердце стучало в горле. Она ощущала, как он стоит за ней — близко, почти касаясь, и это возбуждало пуще любого прикосновения. Внутри нарастало пульсирующее напряжение, что-то живое, горячее, требующее выхода. Она медленно повернулась. Свет с балкона мягко скользнул по её изгибам: платье подчёркивало талию, ложилось по бёдрам плавной волной, а на лице читалась смесь волнения и решимости. Её взгляд встретился с его — тёмно-зелёные глаза Плисецкого потемнели, в них было что-то почти хищное, но одновременно уязвимо-человеческое. Он ждал. Почти не дышал. Почти замирал от напряжения. Девушка подняла руку и коснулась его щеки — горячей, натянутой, как струна. Затем, не сводя с него взгляда, она подалась вперёд и прижалась губами к его губам. Не робко. Не нежно. А с тем жаром, что копился неделями, как огонь под кожей. Поцелуй был страстным, глубоким, честным. Юрий выдохнул сквозь этот поцелуй, будто только теперь вспомнил, как дышать. Его руки метнулись к её талии, обвили её крепко, сильно, будто боялся, что она исчезнет. Он отвечал — так, как мог только он: с юношеской необузданностью, с тоской, с жаждой. Его губы приоткрылись, языки соприкоснулись, и поцелуй стал жадным, почти отчаянным. Он сжал её талию сильнее, прижимая к себе, чувствуя, как её грудь касается его груди, как жар между ними становится почти невыносимым. Затем его ладони медленно скользнули вниз, к её бёдрам, задержались там на мгновение, а потом уверенно переместились на ягодицы. Плисецкий сжал их, медленно, с наслаждением, чувствуя их округлость под тонкой тканью. Большие пальцы скользнули ближе к центру, как будто проверяя границы дозволенного, а остальные обвили её снизу, крепко удерживая, заставляя Лизу податься ближе, прижаться бедрами к нему. Она не отстранилась. Только вздрогнула, открыв рот чуть шире в поцелуе, и прижалась к нему ещё сильнее, чувствуя, как его тело реагирует — напряжённое, желающее, ждущее. В груди у Лизы всё горело — от накопленного желания, от влюблённости, от тихой уверенности, что этот момент — не просто случайность, а шаг, к которому они оба шли всё это время. Она слегка отстранилась, но не убрала рук — наоборот, скользнула ими по его груди, по горячей ткани чёрной рубашки, чувствуя, как под ней стучит сердце. Её взгляд скользнул по его лицу — губы Юрия припухли от поцелуя, глаза были затуманены, в них плескалась смесь желания, волнения и доверия. Он дышал неровно, и это ещё больше подзадоривало. Дунтен снова приблизилась, но на этот раз не к губам — её поцелуи легли на его шею. Она прикоснулась сначала чуть-чуть, как будто дразня, оставляя лёгкие следы своими мягкими губами под его ухом, чуть ниже. Его кожа была горячей, и она чувствовала, как он резко втянул воздух, когда её дыхание коснулось ключицы. Фигурист сжал пальцами её талию — крепче, рефлекторно, будто хотел удержать себя в руках, но уже не мог. Пальцы Лизы начали расстёгивать пуговицы его рубашки — одна за другой, неторопливо, с замиранием между каждым щелчком. Она будто наслаждалась каждым касанием, каждым движением. Под тканью открывалась гладкая, теплая кожа — напряжённая, живая, дрожащая от её прикосновений. — Ты даже не представляешь… как давно я этого хотела, — прошептала она, опускаясь чуть ниже, чтобы поцеловать его в ложбинку между ключицами. Парень закрыл глаза, его голова слегка запрокинулась назад, а грудь вздымалась с каждым дыханием. Он был оголён — не только физически, но и душой. И позволял ей — полностью, без остатка. — Лиза… — только и выдохнул он, его голос был хриплым, затянутым. — Скажи, что это не сон. Она подняла голову и снова посмотрела в его глаза. — Это правда, Юр. И я — твоя, если ты хочешь. Они стояли близко, почти вплотную, в этой тишине, наполненной только дыханием и биением двух сердец. Юра смотрел на неё — Елизавета была раскрасневшаяся от поцелуев, волосы в кудрях лежали на плечах, глаза блестели мягким светом. Он видел в ней всё: и девушку, которую любил, и ту, кого так долго хотел, и ту, чьё доверие значило для него больше, чем воздух. Её руки лежали у него на груди, его рубашка была расстёгнута, распахнута, и тонкие пальцы Лизы касались кожи, будто рисуя на нём невидимые узоры. Он дрожал — от желания, от нежности, от волнения. Никогда прежде он не чувствовал себя таким настоящим, таким живым. Журналистка слегка повернулась к нему спиной, и ткань платья натянулась по линии её спины, тонкая, шелковистая. — Расстегни... Пожалуйста. — Сказала она тихим, чуть дрожащим голосом. Юрий медленно поднял руку, коснулся металлической молнии между её лопатками. Он задержал дыхание, будто собирался с духом, а затем аккуратно потянул вниз. Бегунок отозвался мягким звуком, и с каждым сантиметром её кожа открывалась: сначала изгиб шеи, затем тонкий позвоночник, затем поясница… Девушка не двигалась, только чуть сильнее вжалась в себя, как будто ей было холодно. Или слишком жарко. Она помогла ему — одним лёгким движением плеч, сбросив тонкие бретели. Платье соскользнуло вниз, как вода, и мягко упало на пол у её ног. Плисецкий замер. Перед ним стояла Дунтен, почти обнажённая, в чёрном кружевном белье. Оно было тонким, изысканным, точно сотканным из ночи: бюстгальтер обвивал её пышную грудь, подчёркивая её изгибы, а трусики мягко облегали округлые бедра, подчёркивая соблазнительную линию талии. Её кожа была светлой, почти белоснежной и гладкой, и на ней отражался тёплый свет, придавая всему моменту почти нереальную атмосферу. Фигурист сглотнул. Медленно. Шумно. Глаза его расширились, он будто впервые увидел женщину. — Лиза… — выдохнул он почти шёпотом, охрипшим голосом. Потом, чуть тише, почти благоговейно: — Ты… невероятно красивая. Её губы дрогнули в лёгкой улыбке. Она не отвела глаз, не спряталась, не прикрылась — она стояла перед ним открыто, гордо, ранимо. Её дыхание было частым, грудь поднималась и опускалась, а в глазах плескалось волнение. Он шагнул ближе, осторожно, как будто боялся, что прикосновение разрушит эту магию. Его ладони легли на её бока, потом скользнули назад, к изгибу поясницы. Он чувствовал, как она дрожит под пальцами, и сам едва удерживался от того, чтобы не сорваться, не прижать её к себе жадно. Но сейчас это был не момент дикости — это был момент почитания. Он смотрел на неё, как на чудо. Его чудо. — Я никогда в жизни… — Он осёкся, не найдя слов. Просто снова приблизился и поцеловал её. Медленно, с такой нежностью, что Елизавета тихо застонала в его губы. И в этом поцелуе было всё: благодарность, трепет, желание, и признание, которое они уже не прятали. Её ладони вновь легли на его грудь, скользнули вниз — по животу, к ремню. Она не спешила, и от этого каждый жест казался острее, глубже, будто мир сузился до этих движений. Она расстегнула пряжку, затем пуговицу… молнию. Парень тяжело выдохнул, чувствуя, как всё в нём напряглось — от предвкушения, от её близости, от того, что он чувствовал себя в её руках, как на краю вселенной. Она мягко потянула брюки вниз, и они с лёгким шорохом соскользнули на пол, как до этого её платье. Потом в поцелуе Юрий скинул с себя растёгнутую рубашку, также дав ей упасть на ламинат. Теперь они стояли почти на равных — в белье, оголённые, уязвимые, настоящие. Юра подошёл ближе, обнял её, прижал к себе, чувствуя, как их тела соприкасаются, как её кожа касается его. Он поцеловал её в висок, потом в щёку, затем снова в губы — долго, жадно, со вкусом огня. И, не отрываясь от неё, аккуратно взял её на руки. Журналистка слегка вздрогнула, прижавшись к его груди, положив ладонь на его плечо. В этом прикосновении была тишина согласия. Он медленно опустил её на кровать. Простыни были прохладными, но её тело сразу согрело их. Юрий навис над ней, опираясь на ладони по обе стороны, и какое-то мгновение просто смотрел — зачарованно, глубоко, влюблённо. Волосы чуть падали на глаза, дыхание тяжёлое, но взгляд — чистый, даже трепетный. Плисецкий опустился к её шее, осторожно касаясь губами — сначала еле заметно, затем чуть влажнее, глубже. Он шептал ей кожей, не словами. Дорожка из поцелуев легла от шеи к ключице, замерла в ямке под горлом, затем пошла ниже — к ложбинке между грудями. Он целовал медленно, будто смаковал каждое касание, каждый вкус её тела. Девушка выгнулась навстречу, закрыв глаза, запуская пальцы в его волосы. Из её губ вырвался тихий, дрожащий стон. Он отозвался внутри Юры, как музыка, как зов. Он поднял одну руку и нежно положил её на грудь, через тонкое кружево бюстгальтера. Его пальцы осторожно сжали, будто изучая форму, мягкость, её реакцию. Она откликнулась сразу — лёгким вздохом, пульсацией под ладонью. Он медленно обвел большим пальцем по ткани, потом чуть сильнее сжал. — Такая… — выдохнул он. — Такая родная… и нереальная. Фигурист снова поцеловал её — выше, ниже, по центру груди, и руки его были мягкими, но уверенными. И в каждом прикосновении было не просто желание — было обещание: быть с ней, слушать её тело, дарить ей ласку, в которой не было спешки, только любовь и благоговение. Парень медленно оторвался от её тела, тяжело дыша, его взгляд был сосредоточен, но тревожно мягкий. В нём читалась борьба — между желанием и страхом сделать что-то неправильно, между юношеской неуверенностью и внутренней решимостью идти дальше. Он провёл ладонью по её талии, потом скользнул выше — к спинке лифчика. Но пальцы замерли, будто не решаясь. — Лиз… — Он прикусил губу и чуть нахмурился. — Сними, пожалуйста… я… хочу… но боюсь сделать что-то не так… Она улыбнулась — так нежно, так уверенно, будто всё его волнение растворилось в этом взгляде. Словно её спокойствие передалось ему через прикосновение. — Хорошо, — сказала она мягко, и, не отрывая взгляда, приподнялась, протянула руки за спину и расстегнула застёжку. Бретельки соскользнули по плечам, и лифчик лёг на простыню рядом. Она осталась перед ним — обнажённая, красивая, трепетная. В её теле не было ни капли стыда — только тепло и доверие. Юра замер на мгновение. Его взгляд скользил по её груди — по мягким изгибам, по светлой коже, по розовым соскам, едва затвердевшим от прикосновений и волнения. Он протянул руку, сначала одной, потом другой ладонью обхватив её грудь, осторожно, как будто прикасался к драгоценности. Его пальцы были тёплыми, трепетными. Он провёл большим пальцем по соску — медленно, глядя на её реакцию. Лиза выгнулась навстречу, её пальцы сжались в простынях. Юрий поначалу растерянно наблюдал за её дыханием, за тем, как изменяется выражение её лица. Он наклонился и поцеловал её ключицу, потом лёгкую ложбинку между грудями, потом — сосок, сначала губами, потом нежно языком. Елизавета вздрогнула, её спина изогнулась, и она тихо прошептала его имя. Он весь пылал от волнения. Его возбуждение было уже невозможно скрыть — боксеры натянулись на бёдрах, и он чувствовал, как пульсирует внизу живота. Но вместо уверенности к нему подкралось сомнение. Он опустил голову, лбом касаясь её груди, и прошептал: — Лиз… я не знаю, как правильно… я боюсь сделать тебе больно… или испортить. Журналистка провела рукой по его волосам, мягко, как будто убаюкивая, её пальцы ласково проскользнули по его затылку. — Ты ничего не испортишь… — прошептала она. — Я рядом. Я помогу тебе. Всё будет хорошо. Мы вместе, Юра. Он поднял глаза, полные благодарности и чего-то глубоко личного — почти беззащитного. А потом снова наклонился и поцеловал её. На этот раз поцелуй был долгим — не торопливым, глубоким, насыщенным. Их языки встретились мягко, чувственно. Она обняла его за шею, прижимая ближе, он отвечал, всё глубже погружаясь в это чувство. Она оторвалась первой, чтобы прижаться губами к его шее — горячей, пахнущей телом и чем-то знакомым, родным. Оставила там короткий влажный поцелуй, потом ещё один. Фигурист втянул воздух сквозь зубы, и отреагировал мгновенно — наклонился и начал покрывать поцелуями её шею, плечи, ключицы. Его губы оставляли мокрые следы, тёплые, ласковые, с замиранием на каждом изгибе. Парень продолжал покрывать её тело поцелуями — грудь, ключицы, шею — каждый его жест был наполнен трепетом, как будто он учился её телу заново. Девушка лежала под ним, прикасаясь к нему, ощущая, как его руки, губы, дыхание становятся всё смелее, но в то же время осторожны, будто он боялся слишком резко перейти ту грань, за которой начинается нечто важное. Она смотрела на него — такого нежного, дрожащего от волнения, горячего и одновременно растерянного. Он поднял глаза, встретившись с её взглядом, и в его глазах плескалось всё сразу: страсть, волнение, страх, желание. — Юра, — мягко сказала она, положив ладонь на его щёку, — ты готов? Юрий замер, как будто эти слова заставили его сердце остановиться на долю секунды. Затем он кивнул, глядя ей в глаза, голос его был хриплым, но твёрдым: — Я… давно мечтал об этом. Только с тобой. Дунтен улыбнулась. Медленно, не отводя взгляда, она потянулась к резинке своих кружевных трусиков. Одним плавным движением стянула их с бёдер, ниже и дальше вниз, обнажая себя полностью. Ткань скользнула по ногам и легла рядом на простыню. Она осталась перед ним открытой, уязвимой, но при этом совершенно уверенной в своём выборе. Плисецкий смотрел, не дыша. Его взгляд остановился между её бёдер, на мягких очертаниях женского тела — впервые. Он сглотнул. Грубо, тяжело. Горло пересохло, и пальцы чуть дрогнули. Он не мог отвести глаз. Это было не похоть — это было священное потрясение. Он никогда не видел ничего более реального, более живого и прекрасного. Он медленно сел, слегка отстранился, и стянул с себя боксёры. Его тело напряглось, возбуждение было невозможно скрыть — он давно был готов, и сейчас это стало явным, как никогда. Ткань упала к ногам, и он отбросил её в сторону. Дыхание стало ещё чаще, почти сбивчивым. Елизавета провела рукой по его спине, потом по щеке, мягко, словно успокаивая. — Перед тем как войти… — её голос был тихим, почти шёпотом, но в нём не было стеснения, только забота и зрелость. — Меня нужно немного подготовить… внутри. Это важно. Просто… пальцами. Я покажу, как. Юра кивнул, и в его взгляде было всё: готовность учиться, страх сделать больно, и желание подарить ей максимум нежности. Он опустился чуть ниже, его пальцы коснулись внутренней стороны её бедра — осторожно, почтительно. Журналистка чуть раздвинула ноги, доверяя ему себя без остатка. — Медленно, — подсказала она, — один палец сначала. Он скользнул ниже и, по её мягким, почти шепчущим подсказкам, ввёл в неё один палец. Тепло. Узко. Живое, обволакивающее чувство, от которого он сам чуть не задохнулся. Она ахнула — не от боли, а от резкого, непривычного удовольствия — и сжала пальцами его затылок, гладя по волосам. Глаза прикрылись, грудь вздымалась чаще. Внутри было тепло, мокро, и когда он провёл одним пальцем вдоль, она вздрогнула, а он почувствовал, как её мышцы слегка сжали его. — Боже… — вырвалось у него. Он никогда не представлял, что это может быть настолько… красивым. — Всё хорошо, — прошептала она, — ты всё делаешь правильно… Он осторожно начал двигаться, наблюдая за её лицом, улавливая малейшие реакции. Её щеки налились румянцем, дыхание стало прерывистым. Через несколько секунд девушка чуть кивнула: — Теперь второй. Он осторожно прижал второй палец к её входу, ощущая, как её мышцы слегка сопротивляются, обхватывая его уже привыкший первый. — Вот так… медленно… — прошептала Лиз, её голос дрогнул, когда её плоть постепенно растягивалась, принимая его. Он ввёл второй палец до середины, чувствуя, как её внутренности обволакивают его, горячие и влажные, будто сама её суть тянулась к нему, приглашая глубже. Она закусила губу, её бёдра слегка дёрнулись в ответ, а пальцы в его волосах сжались чуть сильнее. — Хорошо? — он едва мог говорить, его голос был хриплым от возбуждения. — Да… — она выдохнула, её тело постепенно расслаблялось, привыкая к новому ощущению. — Теперь… двигай ими… вот так… Она положила свою руку поверх его, мягко направляя его движения. Юра подчинился, начиная медленные, плавные толчки, погружая пальцы глубже с каждым разом. Внутри она была невероятно мягкой, но в то же время упругой, и каждый раз, когда он выходил почти полностью, её стенки словно не хотели отпускать. Лиз закинула голову назад, её дыхание участилось, а между ног стало ещё мокрее. — Да… вот так… — она прошептала, её голос звучал сдавленно. Юра чувствовал, как её внутренности начинают ритмично сжиматься вокруг его пальцев, будто в предвкушении чего-то большего. Его собственное тело отвечало на это синхронной пульсацией, но он сдерживался, сосредоточившись только на ней. Юрий был осторожен, как никогда в жизни. Он смотрел на её лицо, ловил каждую дрожь губ, каждую едва заметную складку на лбу. Старался быть не просто внимательным — быть с ней. Быть для неё. — Ты… такая красивая, — выдохнул он, не отрывая взгляда. — Ты невероятный… — выдохнула она, прижимаясь к нему. Юрий опустился и снова начал целовать её грудь — соски, впадину между ними, прижимаясь губами и оставляя на коже мокрые, тёплые следы. Дунтен слегка выгибалась навстречу, её пальцы не отпускали его волосы. Лиза только глубже вцепилась в его волосы, её бёдра начали слегка приподниматься навстречу его движениям. И тогда он почувствовал, как внутри неё что-то изменилось — её мышцы стали сжиматься чаще, плотнее, а её ноги слегка задрожали. — Лиз… ты…? — Не останавливайся… — она прерывисто дышала. — Почти… почти… И тогда он понял — она близка. И это знание заставило его сердце бешено колотиться. Её голос сорвался, когда волна накрыла её — тело выгнулось, мышцы влагалища ритмично сжали его пальцы, горячая влага омыла его кожу. Она зажмурилась, губы дрожали, а по шее пробежала дрожь. Юра замер, поражённый тем, как она выглядит в этот момент: вся дрожащая, покрасневшая, прекрасная в своей уязвимости. Когда её спазмы начали стихать, она медленно открыла глаза. В них читалась благодарность, нежность и что-то ещё — тёплое, глубокое, что заставило его сердце сжаться. Прошла минута, может чуть больше, прежде чем она положила ладонь ему на грудь, поймав его взгляд. — Я готова, Юра, — прошептала она, глядя прямо в глаза. Он повернулся к тумбочке — рукой, дрожащей, как у скрипача перед первым выступлением, потянулся к ней. Там лежали три аккуратно положенных презерватива. Фигурист взял один. Осторожно, почти благоговейно вскрыл упаковку, и на мгновение замер, держа его в пальцах. Как будто пытался собрать все мысли в кучу. Он взглянул на Лизу — и в этом взгляде была просьба, неуверенность, почти детская надежда. Она поднялась, чуть приподнявшись на локтях, и мягко взяла его за руку. — Давай, — прошептала она, — я помогу. Лиза осторожно взяла презерватив у него из пальцев, её движения были спокойными, ласковыми. Медленно, с вниманием к его телу, она надела его, осторожно, уверенно, почти с нежностью. Парень затаил дыхание. Её прикосновения были как огонь — не обжигающий, а согревающий до глубины. Он выдохнул, когда она закончила. Его ладони легли на её бёдра, он склонился к ней, касаясь лбом её лба. Их дыхание сплелось. Это был тот самый момент, когда всё замирает — и начинается настоящее. Плисецкий замер. В его груди всё сжалось от волнения. Он сглотнул — тяжело, шумно, и снова кивнул. — Скажи… Скажи, что мне делать, — прошептал он. Лиза раздвинула ноги чуть шире, поглаживая его бедро. — Ложись между.... Я помогу. Не спеши. Он устроился между её ног, дрожа от напряжения, опираясь на предплечья, чтобы не навалиться всем весом. Её ладони легли на его бока, направляя. Юрий посмотрел ей в глаза. Она кивнула. Когда он начал входить — медленно, почти незаметно, миллиметр за миллиметром — он чувствовал каждое движение как ток. Её тепло, её напряжение, то, как она его принимает. Он слушал её дыхание, чувствовал каждую перемену на её лице и, едва ли не на каждом движении, спрашивал глазами: всё хорошо? И Елизавета снова кивала. — Всё хорошо… — шептала она, — ты внутри… я чувствую тебя… Фигурист всё ещё двигался медленно, будто боялся разрушить этот хрупкий момент. Его руки дрожали, ладони упирались в простыню по бокам от Лизы, а дыхание рвалось короткими волнами. Он скользнул глубже, ещё глубже, пока их тела не соприкоснулись полностью. И в этот миг девушка издала стон — мягкий, но яркий, наполненный удивлением и пронзительным ощущением близости. Он был внутри полностью. Парень замер. Вся его спина напряглась, он задержал дыхание, словно боялся сдвинуться — не из страха, а от чувства, которое накрыло его с головой. Внутри всё пульсировало, всё горело, а прикосновение к ней было таким невероятным, что ему на секунду показалось, что он не выдержит. — Лиз… я… — прохрипел он, почти судорожно. — Если я сейчас хоть на миллиметр… Девушка слегка улыбнулась, и, несмотря на лёгкую хрипотцу в голосе, подняла руку, погладила его по щеке и прошептала с теплом: — Всё хорошо, Юр… Я в порядке. Она посмотрела ему в глаза, и в этом взгляде было что-то такое тёплое, родное, что он едва не расплавился. Она провела пальцами по его волосам, по шее, вдоль спины, словно укрывая прикосновением. — Подожди немного. Когда привыкнешь — начни. Как тебе будет комфортно. Я рядом. Он кивнул, опустив лоб ей на плечо, и выдохнул — медленно, как будто вместе с этим выдохом отпускал весь страх, все сомнения. Он чувствовал её изнутри — тёплую, живую, принимающую его с такой нежностью, что сердце сжималось. Это был его первый раз. И всё, что он знал о сексе — меркло перед тем, что он ощущал сейчас. Это было больше, чем физическое удовольствие. Это было… присутствие. Единение. Почти молитва. Он начал медленно двигать бёдрами. Осторожно, будто пробуя ритм её дыхания. Внутри неё было так плотно, тепло, волнующе, что он не мог сдержать тихий, сдержанный стон — почти выдох. Дунтен тоже застонала — мягко, приглушённо, и обвила его руками, гладя по спине, по лопаткам. Она чувствовала, как он старается — не спеша, не грубо, а трепетно, прислушиваясь к ней, будто боялся потерять тонкую гармонию, которая между ними возникла. — Всё так… — прошептала она, — правильно… нежно… Юра двигался чуть смелее, нащупывая ритм, прислушиваясь к её тихим стонам, к тому, как её тело отвечает. Он чувствовал, как она прижимается ближе, как пальцы слегка царапают ему плечи, как её губы касаются его виска. Его сердце билось часто, слишком часто. Но внутри не было хаоса — только тёплый, медленно разгорающийся огонь. Он поднял голову, посмотрел ей в глаза — и в этом взгляде было всё: признание, любовь, волнение. Юрий продолжал двигаться внутри неё — сдержанно, ритмично, будто ловил в этом особую музыку. Каждое движение отдавалось тёплой волной в их телах, каждый выдох сливался в единое дыхание. Он наклонился и снова поцеловал Лизу — не спеша, с глубокой, тихой нежностью. В этот раз поцелуй был другой. Осознанный. Теплее, чем огонь, мягче, чем шёлк. Он не просто целовал её — он чувствовал её всей кожей. — Ты... — прошептал он, касаясь губами её скулы, — ты невероятная. Лиза в ответ прижалась к нему крепче. Её рука скользнули по его спине, ладонь остались на лопатках — тепло, живое касание, будто она пыталась передать ему всё, что чувствовала без слов. — И ты… — прошептала она, приоткрыв глаза. — Мне хорошо с тобой. Очень. Плисецкий задержался на мгновение, всё ещё двигаясь в медленном ритме, будто боялся пересечь какую-то грань. Он глубоко выдохнул и, касаясь губами её уха, спросил: — А... я смогу… заставить тебя… кончить? Елизавета чуть улыбнулась, и в её взгляде не было ни смущения, ни насмешки — только тепло и забота. Она коснулась его щеки, провела пальцами по скуле. — Было бы хорошо, — сказала она честно. — Но это не просто. Нужно знать точки, угол, темп… чувствовать меня. У женщин это сложно. Особенно в первый раз. Иногда — долго. Иногда — никак. Фигурист замер. Лёгкая тень грусти мелькнула в его глазах. Он посмотрел вниз, чуть отвёл взгляд и тихо, почти шёпотом, выдохнул: — Понятно... Он на секунду замер, губы его дрогнули. В глазах промелькнула легкая тень разочарования — не в ней, в себе. Он хотел дать ей всё. Хотел быть для неё лучшим. Хотел, чтобы она вспоминала этот момент, как что-то безупречное. Он вздохнул — тихо, почти грустно. — Я просто… я хочу, чтобы у тебя было всё. Чтобы ты запомнила не только то, что я люблю тебя… но и что я могу быть в этом — лучшим. Как на льду. Журналистка слегка усмехнулась и потянула его за шею, снова целуя — долго, медленно, с таким жаром, что у него пошли мурашки по спине. — Ты уже лучший. Потому что заботишься. Потому что слышишь меня. А всё остальное — придёт. Мы ведь не один раз будем вместе, правда? Он кивнул, чувствуя, как внутри него рождается новая волна решимости. Он не был больше просто влюблённым подростком. Он был мужчиной, который хочет сделать свою женщину счастливой — не эгоистично, а сердцем. С предельной отдачей. Парень продолжал двигаться, прислушиваясь к каждому её стону, к каждому вздоху, к каждой микродрожи под своими ладонями. Он чувствовал, как она обнимает его крепче, как ногти царапают чуть по спине, оставляя огненные следы, и как её тело сливается с его в одном едином, ритмичном порыве. Он смотрел на Лизу — и то, какой она была сейчас, сводило его с ума. Щёки раскрасневшиеся, губы приоткрыты, глаза чуть прищурены от наслаждения, дыхание прерывистое, а на лице — та особая сексуальная нега, в которой было и блаженство, и доверие, и принятие. Она была прекрасна. Невероятно. До боли в груди. Она смотрела на него так, будто только он существовал в мире. Её тело отзывалось — в лёгких стонах, в прикосновениях, в том, как она слегка выгибалась, позволяя ему быть глубже, ближе. Он замер на долю секунды, вбирая в себя этот образ. "Чёрт... она такая красивая сейчас… такая сексуальная…" Внутри всё сжалось. Всё — сердце, живот, мышцы. Он почувствовал, как волна накрывает его — неожиданно быстро, мощно. Он тихо простонал, опускаясь ближе, почти дрожа. Юра тихо застонал, тяжело втянув воздух сквозь зубы, не в силах больше сдерживаться. В теле всё сжималось, будто внутри рвался какой-то вулкан. — Лиза-а… — прохрипел он, опускаясь чуть ниже, лбом к её шее. — Я… Прости… Прости! Я сейчас… не смогу больше… Я сейчас кончу… Он пытался замедлиться, удержаться, но тело уже не слушалось. Внутри поднималась волна, жаркая, неуправляемая. Дунтен застонала чуть громче, её пальцы крепче сжали его. — Ах… Юра… Всё хорошо… — выдохнула она, сдерживая дрожь. — Останься внутри. Я хочу быть с тобой до конца. Почувствуй это… Он закрыл глаза, и эти слова были как разрешение, как ключ к освобождению. — Лиза… — снова выдохнул он, едва сдерживая дрожь в голосе. Движения стали быстрыми, сбивчивыми, порывистыми. Он навис над ней, сжимая её талию ладонью так крепко, будто боялся потеряться. Всё тело напряглось, как в сильнейшем прыжке, как перед вылетом на ледовую комбинацию. И в следующую секунду он замер, с тихим, но протяжным выдохом, прерывающимся на её имени. — Ли…за… Потом — два глубоких, медленных толчка, как финальные аккорды, и Плисецкий кончает, весь сжавшись, уткнувшись лицом в её щеку, тяжело дыша. Его тело ещё дрожит, руки обнимают её, будто укрывая. Он остаётся внутри, не двигаясь, только дыхание — шумное, рваное, словно после изнурительного проката. Юра пытается говорить, но голос дрожит. — Лиза… прости… — выдыхает он в её кожу. — Прости… я… не смог… дать тебе… Он снова дышал часто, сбивчиво, и руки его всё ещё дрожали. Но журналистка провела ладонью по его затылку, медленно, обволакивающе, и поцеловала его в макушку. — Юр… всё в порядке. Правда. — Она говорила спокойно, но её голос дрожал от чувств. — Первый раз... он всегда такой. Я счастлива, что это было с тобой. И я чувствовала… всё. До самого сердца. Фигурист чуть прижался к ней сильнее, как ребёнок, которому только что сказали, что он — любим. Он медленно поднял глаза, и в них были и слёзы, и облегчение, и стыд, и любовь. — Ты… уверена? Девушка улыбнулась и кивнула. — Абсолютно. У нас всё впереди. Тишина в комнате стала совсем другой — наполненной, глубокой. Только дыхание ещё не выровнялось окончательно. Парень лежал, прижавшись к Лизе, лицо утонуло в её груди, пальцы слабо сжимали её талию, будто он всё ещё не мог поверить, что это случилось. Что она рядом. Что она — с ним. Через какое-то время он глубоко выдохнул, подался назад и с явным волнением осторожно вышел из неё. Он чуть скривился — ощущения были непривычно чувствительными, но в то же время внутри оставалось тёплое, благоговейное послевкусие. Он машинально опустил взгляд и увидел презерватив. Поморщился, словно столкнулся с чем-то, с чем не знал, как обращаться. Он поднял глаза на свою деввушку, немного растерянно. — И что с этим делать? Просто выбросить? Дунтен чуть приподнялась на локтях, не скрывая лёгкой улыбки. — Да… А что ты хочешь с ним делать? Повесить на память? — она хихикнула, нежно, но немного задорно. Юра сразу залился краской, прикрыв лицо ладонью. — Я не знаю… вдруг его нужно… как-то… ну, специальным образом… Он аккуратно снял его, будто боялся пролить воду в храме, и с немного испуганным видом встал, прикрываясь ладонью. Пошёл в ванную, шаги неровные, почти спотыкающиеся, замотал всё в несколько слоёв туалетной бумаги, нервно сунул в урну и поспешно вернулся. Когда он вошёл обратно в комнату, Лиза лежала на боку, прикрывшись уголком простыни, но всё равно выглядела немного неуверенно, будто не знала, как себя вести. Юре тоже было неловко. Всё тело гудело, разум всё ещё не отошёл от произошедшего, и всё же он чувствовал, что должен быть рядом. Он лёг рядом, потянулся и обнял её за талию, снова уткнувшись носом в её плечо. Лёгкая дрожь прошла по его телу. Он долго молчал, а потом прошептал: — Лиз… — прошептал он, чуть дрожащим голосом. — Прости… что не получилось дать тебе то же… Она тихо вздохнула, провела ладонью по его руке, которая обнимала её. — Юр… — мягко ответила она. — Я правда в порядке. У нас всё получилось. По-настоящему. Я чувствую себя с тобой… любимой. Он поднял голову, встретился с её взглядом. И в этих глазах было столько искренности, что внутри что-то щёлкнуло. — Давай… — чуть хрипло сказал он. — Я сделаю тебе приятно. Как тогда… в отеле. — Он прижался к её виску губами. — Я хочу, чтобы тебе тоже было… очень хорошо. Елизавета чуть порозовела, глаза её потеплели. Смущение скользнуло по щеке, но она не отвернулась. Лишь кивнула. Медленно, чуть улыбнувшись: — Хорошо… если ты действительно хочешь… — Хочу, — уверенно ответил он. — Хочу тебя чувствовать. Тебя слышать. Хочу, чтобы ты тоже… расслабилась. Он медленно откинул простыню, оглядывая её тело с восхищением и благодарностью, будто это не просто девушка, а его вселенная. Затем наклонился, нежно поцеловал её в шею, плечо, ключицу, спускаясь всё ниже, с тем же вниманием, с которым он катался под музыку, чувствуя каждую ноту. Журналистка лежала на спине, волосы раскинулись по подушке, дыхание уже сбивалось от предвкушения. Её глаза были прикрыты, но фигурист видел, как дрожат ресницы, как розовеют щёки, как в её теле живёт ожидание, доверие и желание. Она раскрылась для него, вновь и вновь — душой, телом, каждым жестом. Он склонился к ней, целуя её ниже живота — осторожно, с нежностью. Его ладонь легла ей на бедро, а затем пальцы медленно скользнули между её ног. Он был нежен, как ветерок в июньскую ночь, дышащий над гладью воды. Двумя пальцами он начал осторожно массировать её клитор — круговыми движениями, мягкими, тёплыми, изучающими. Он не спешил. Он следил за её дыханием, за тем, как приоткрылись её губы, как лёгкий стон сорвался с них, трепетный, почти шёпотом. Грудь Лизы поднималась чуть выше, а пальцы сжимали простыню. Парень посмотрел вверх, не отрываясь от её лица, и в его взгляде было всё: сосредоточенность, волнение, жажда доставить ей удовольствие — не ради гордости, а потому что она была важна. Потому что он хотел быть для неё ласковым, чутким, настоящим. Он осторожно опустил руку чуть ниже и, словно спрашивая, скользнул двумя пальцами к её входу. И только тогда, когда увидел, как она приоткрыла глаза и кивнула, он медленно ввёл их в неё. Тепло, живое, принимающее. — Надеюсь, хоть так… получится, — прошептал он, почти не дыша, будто боялся нарушить волшебство. Девушка выгнулась чуть навстречу, её рука нашла его запястье и сжала. — Да… — простонала она, закрыв глаза. — Получится… Я подскажу. Просто продолжай… Юра выдохнул — мягко, с облегчением, с решимостью. Его пальцы начали двигаться внутри — осторожно, с короткими толчками, изучая каждый отклик её тела. Большой палец вновь лёг на клитор, и он начал ритмично массировать его, находя подходящий темп, мягко, чувственно. Он не сводил глаз с неё. На её лице — жар, в груди — стоны, дрожь, сплетённые с удовольствием. Она тянулась к нему, вся, каждым мускулом, будто растворялась в этой ласке. Юрий чувствовал, как её тело отвечает — как напрягаются мышцы, как ускоряется дыхание, как пальцы вновь сжимают его руку, словно говоря да, это оно. И он продолжал. С той же преданностью, с каким катался до изнеможения на льду. Только теперь — ради неё. Он уже не думал о себе. Только о ней. Дунтен направляла его мягкими словами, тихими шепотами между стонами — «чуть глубже», «вот так», «не останавливайся». Плисецкий вслушивался в каждый её вздох, каждое дрожание голоса, ловил интонации, ориентировался не на технику, а на неё, на её тело, её ощущения. Он двигал пальцами внутри неё уверенно, но нежно, большим пальцем продолжая ласкать клитор — и вдруг почувствовал, как она резко вдохнула, выгнулась навстречу, бедра напряглись и прижались к его ладони. — Юр… я… — её голос дрогнул, оборвался и перешёл в прерывистый, звонкий стон. И вдруг её тело вздрогнуло — резко, как будто сжалось изнутри, мышцы влагалища сдавили его пальцы, и она, закинув голову на подушку, издала глухой, дрожащий стон. Губы приоткрыты, глаза зажмурены, грудь вздымается высоко. Волна оргазма прошла сквозь неё, как тёплая вспышка, через всё тело. Фигурист замер, только чуть сжимая пальцами её ладонь. Он был ошеломлён, но при этом наполнен до краёв восторгом. Он видел её такой — растрёпанной, распахнутой, настоящей, как в момент самой искренней любви. Он выдохнул, всё ещё в изумлении. — У тебя там всё так… сжалось, — прошептал он с восхищением, полуулыбаясь. Лиза хихикнула, ещё не до конца придя в себя, но уже вновь коснулась его лица. — А теперь… представь, как будет приятно, когда во время оргазма… будут не пальцы, а твой член… Парень покраснел. Глаза у него стали большими, как у ребёнка, которому только что пообещали чудо. Он отвёл взгляд, но на губах расплылась тихая, почти смущённая улыбка. — Да… — выдохнул он. — Наверное… это будет очень… круто. Он обнял её, прижимаясь к ней всем телом, уткнулся носом в её волосы. — Спасибо тебе, — прошептал он. — За то, что… доверилась. За то, что была со мной. За то, что… показала. Это был… лучший момент в моей жизни. Правда. Елизавета тоже обняла его в ответ, тёпло, нежно. Провела пальцами по его спине. — А тебе спасибо, Юра. За то, как ты стараешься. Как чувствуешь. Я никогда… ещё не чувствовала себя так легко и спокойно с кем-то после. Ты — мой первый, кому я позволила это по-настоящему. Они посмотрели друг на друга. Взгляд в взгляд. Без стеснения. Без напряжения. И поцеловались — тихо, глубоко, без спешки. Это был не поцелуй страсти. Это был поцелуй благодарности, любви, близости, которая стала не только физической — но и настоящей, духовной. Мгновения продолжали растягиваться в мягкой тишине спальни. За окном начинал идти мелкий, едва слышный дождь, будто сам вечер берёг их покой. Тепло, полумрак, ароматы тела и постельного белья, сбившееся дыхание, и две души, тесно переплетённые в объятиях. Всё вокруг замерло, осталась только кровать, их кожа, их мысли… и ощущение чего-то по-настоящему важного. Юрий дотянулся до края одеяла, осторожно поднял его, и, не выпуская Лизу из объятий, накрыл ими обоих. Ткань легла на их плечи, согревая и укутывая, как кокон — защищённый, интимный мир, где были только он и она. Он прижался к ней чуть крепче, голова на её плече, дыхание ровное, тёплое, а пальцы всё ещё медленно гладили её по талии, по бедру, будто не могли остановиться, будто его тело не верило, что всё это не сон. — Ну… — выдохнул он, неуверенно, почти с удивлением, — это… было что-то. Журналистка улыбнулась, разомкнув губы. Она повернулась лицом к нему, их носы почти соприкасались. В её глазах не было смущения, только нежность. — Да, — кивнула она. — Это было… прекрасно... Ты был замечтельный. — Я? — он хмыкнул, пряча смущение. — Это… хорошо? — Это — идеально, — тихо прошептала она. — Ты был внимательным. Нежным. Теплым. Ты всё чувствовал… а не просто делал что-то. Это… редкость. Плисецкий чуть порозовел, опустил взгляд. — Я боялся… всё испортить. Что не смогу… не понравится. Что ты разочаруешься. Я ведь ничего об этом не знал… кроме книжек, пары разговоров и… — И? — прищурилась Девушка с ласковым интересом. Он усмехнулся. — И пары очень сомнительных видео в интернете. — Он покраснел, но засмеялся. — Но в реальности всё вообще не так. Всё… чувственнее. Глубже. Мягче. У меня до сих пор всё пульсирует. — У меня тоже, — прошептала она, скользнув ладонью по его щеке. — Ты был потрясающим. Пусть и неуверенным. Но это даже хорошо. Мне было спокойно. Он прижался губами к её лбу, уткнулся в волосы. — Я не думал, что могу быть так близко с кем-то... Но с тобой — это как дыхание. Ты рядом — и всё легко. Даже… такое. Они замолчали на несколько мгновений, слушая друг друга. Только капли по стеклу и их дыхание заполняли пространство. — А ещё, — прошептал фигурист, — я теперь совсем точно знаю, что хочу быть с тобой не только в постели. Я хочу завтра с тобой проснуться. Варить тебе чай. Делать тебе массаж, когда у тебя будут тяжёлые дни. Ходить в аптеку за твоими таблетками, если ты заболеешь. Смеяться, спорить, целоваться. Всё. Дунтен глубоко вдохнула, и сердце её вдруг болезненно сжалось от нежности. И рассмеялась тихо и потянулась к его губам. Поцеловала — медленно, сладко, как послевкусие вина, оставшегося на губах. Потом прижалась к нему щекой, будто нашла своё место. — А знаешь… — шепнула она, уже закрывая глаза. — Если первый раз был таким... даже страшно представить, какой будет следующий. Парень не ответил. Его пальцы лениво рисовали круги по её пояснице, а взгляд не отрывался от её лица — расслабленного, немного уставшего, но счастливого. И вдруг что-то внутри него словно дрогнуло, скатилось вниз к сердцу. Он не хотел больше молчать. Он подался вперёд и поцеловал её — глубоко, с нежностью, в которой было больше откровенности, чем в тысячах слов. И когда отстранился, заговорил глухо, но твёрдо: — Лиз… Я тебя люблю. Он задержал дыхание, потом добавил, глядя ей прямо в глаза: — И… после всего этого я только ещё сильнее боюсь тебя потерять. Елизавета всмотрелась в него, в эти тёмно-зелёные, сейчас почти стеклянные глаза. На её лице появилась мягкая, ранимая улыбка. Она потянулась, поцеловала его в губы, чуть дрожащим, но уверенным прикосновением. — Я тоже люблю тебя, Юра, — прошептала она. — И… я тоже боюсь потерять. Это стало таким важным, что страшно даже думать об этом. Он сжал её сильнее, как будто хотел спрятать от всего мира. Их дыхание слилось. Всё, что было между ними, стало настоящим, почти болезненно хрупким от своей ценности. И вдруг... Дверь в комнату бесшумно приоткрылась. И как ни в чём не бывало, внутрь уверенно вошёл Потя — пушистый, гималайский кот. Его густая шерсть слегка взъерошена, хвост трубой. Он посмотрел на них с порога, нахмурил свою мордочку, а потом неторопливо запрыгнул на кровать. — О нет… — хихикнул Юрий, наблюдая, как Потя приближается, принюхивается к простыне и внимательно осматривает её, будто криминалист на месте преступления. — Нас поймали с поличным. Журналистка расхохоталась, прикрывая лицо ладонью. — Хорошо хоть не смотрел во время… — пробормотала она, а потом с серьёзным видом добавила, поглаживая кота. — А то мне бы теперь перед ним неудобно было бы глаза поднимать. Потя замер на подушке между ними, уселся, свернулся клубком и с явным неодобрением фыркнул, словно подтверждая: Я всё знаю. Но делать выводы не стану. Пока что. Темнота за балконной дверью легла густо, будто ночь была налита в стекло. Вдалеке дрожали редкие огоньки фонарей, а комната погрузилась в мягкий полумрак, пронизанный тёплым жёлтым светом от прикроватной лампы. Воздух был наполнен еле ощутимым запахом тел, тепла, близости и чего-то нового — того, что невозможно назвать, но невозможно забыть. Девушка медленно села, подтягивая колени, одной рукой придерживая край одеяла, которое всё же сползло с плеча. Оголилось изящное плечо, обнажилась одна грудь, мягко подсвеченная тёплым светом. Свет падал на её кожу, превращая её в живую картину — тёплую, реальную, хрупкую. И Плисецкий, глядя на неё, задержал дыхание. В эту секунду она казалась ему чем-то за пределами всех слов, всех сравнений. Красивее, чем сама Вселенная. Бесконечнее. Фигурист приподнялся вслед за ней, подперев рукой висок, и, глядя на её профиль, вдруг понял: в этот момент она — не просто красива. Она была невообразимо настоящей. Настолько, что у него пересохло во рту. Он осторожно протянул руку, коснувшись её лопатки. — Ты чего? — голос прозвучал мягко, но с тревогой. — Тебе плохо? Я… я что, сделал больно? Она не обернулась сразу. Только выдохнула, прикрывая грудь рукой, хотя это было уже не от стыда, а скорее — от внутреннего напряжения. — Нет… — прошептала она. — Всё было хорошо. Правда. Просто… я вспомнила, что не сказала тебе кое-что. А должна была. До всего этого. Парень напрягся. Сердце ёкнуло, и он сел ровно, почувствовав, как внутри рождается тревога. Дунтен замолчала на секунду, будто собираясь с духом, и всё ещё глядя в стекло, произнесла: — Юр… ты же, наверное, понял, что ты у меня не первый… Он молчал. Даже не моргнул. Только взгляд стал чуть тяжелей. Он не был удивлён — но услышать это вслух было всё равно, как вдохнуть ледяной воздух. Лиза продолжила, голос её дрожал не от страха, а от того, что она, наконец, пустила наружу то, что так долго носила в себе: — Я в универе… на первом курсе… Она чуть усмехнулась — горько. — Я была глупая. Деревенская. С заниженной самооценкой. И когда однокурсник — "московский принц", как мне тогда казалось, — предложил встречаться… я была в шоке от счастья. Она сжала ладони на коленях. — Он учился со мной на журфаке. Красивая речь, уверенность, стиль — всё то, чего у меня тогда не было. А я — только переехавшая в Питер, с пакетом вещей и жившая с соседкой и тараканами в общаге... Юра опустил глаза. Его лицо потемнело. Ревность — едва уловимая, как пульс в висках — дала о себе знать, но он не перебивал. Он слушал. Она усмехнулась с горечью, глаза всё так же были прикованы к балкону. — И вот… Он... Красивый, уверенный. Все девушки вились вокруг. А он почему-то выбрал меня. Сказал, что хочет быть рядом. Я была… счастлива. Тогда казалось — меня выбрали. Я нужна. Я особенная. Юрий молчал. Он напрягся, подбородок стал чуть жёстче, но голос не дрогнул: — Он знал, что ты… девственница? Елизавета кивнула. — Да. И всё случилось быстро. На третий день он повёл меня к себе. Я, конечно… согласилась. Была ошарашена. Внутри всё сжималось, но я думала, что так надо. Что боль — это нормально. Было больно, правда. Очень. Он не был жестоким — просто безразличным. Потом снова, и снова. Через день. Я думала, если потерплю — будет лучше. Я старалась быть нужной, удобной. Мне казалось, что если я не буду жаловаться — он полюбит. Она замолчала на мгновение, только потом добавила глухо: — А потом он просто… исчез. Не отвечал. Исчез из переписок. А через два дня я услышала, как он хохочет с друзьями в коридоре. Он говорил… что я была "целка узкая". Смеялся. Обсуждал меня. Как трофей. Её руки сжались в кулаки, а голос сорвался на полушёпот: — Мне было так больно… так стыдно… словно меня вывернули наизнанку и выбросили. Только теперь она повернулась к нему. Глаза блестели от сдерживаемых слёз. Она не плакала. Просто смотрела — открыто, прямо, будто протягивала ему самое хрупкое в себе. — Извини, что рассказываю это сейчас. Просто… я считаю, что ты должен знать, с кем рядом. Она замолчала. Всё. Дальше — только тишина. Фигурист молчал несколько долгих секунд. В его груди клокотало всё: ревность, обида, боль за неё, злость на того парня, желание обнять — и невозможность сразу выразить всё. Он опустил взгляд, провёл рукой по лицу. — Лиза… — наконец выдохнул он. — Ты... не обязана оправдываться. Он поднял глаза, всё ещё злые, но полные любви. — Я ненавижу, что кто-то посмел с тобой так. Что он оставил в тебе это… грязное чувство. Ты не виновата. И ты — не его ошибка. Он взял её ладонь. — А для меня… ты самая настоящая. И я благодарен, что со мной ты была не просто телом — а душой. Полностью. Девушка прижалась к нему. Он накрыл её плечи одеялом, уткнулся лбом в её висок. Внутри всё ещё пульсировало, но не от обиды — от любви. От желания стать ей щитом от прошлого. Темнота за окном стала почти полной, только редкие блики уличных фонарей дрожали на стёклах, словно пытались заглянуть внутрь. Потя тихо мурлыкал в углу, свернувшись клубком на кресле, а в комнате стояла почти священная тишина — тишина после откровений, тишина, в которой Дунтен долго молчала, уткнувшись в Юру. Она прижималась к нему, всё ещё обнажённая, тёплая, но будто хрупкая изнутри. Его ладонь лежала на её спине, он чувствовал, как под пальцами пульсирует тонкая дрожь. И вдруг она заговорила — едва слышно, глухо, как будто слова давались через боль: — Я из-за этого… долго боялась. Она сглотнула. Голос сорвался. — Боялась тебя. Боялась своих чувств. Потому что… если бы ты узнал, как всё было, — ты бы не стал смотреть на меня так. Не стал бы… Парень напрягся, но молчал. Её пальцы дрожали, обвивая его спину, цепляясь за него почти цепляясь. — Мне и сейчас страшно, Юр, — выдохнула она и уткнулась носом ему в ключицу. — Страшно, что ты уйдёшь. Что я не… не подойду тебе. Ты весь такой… чистый. Такой правильный. Ты первый, кто доверился мне полностью, кто смотрел не как на тело, а как на человека. А я? Я… уже не девочка. Я уже… использованная. Слово повисло в воздухе, будто плевок в пространство. Глухое, уродливое. Юра вздрогнул. Молча отстранился, но не ушёл. Он резко приподнялся на локтях, посмотрел на неё в полумраке. В глазах — гнев. Настоящий. Но не на неё. Он потянулся к ней, обхватил ладонями её лицо. Осторожно, но твёрдо. Гладил большими пальцами её щёки, чувствовал под пальцами, как она сдерживает слёзы. — Эй. Посмотри на меня. — Голос дрогнул, но был твёрдым. — Посмотри, Лиз. Она нехотя, но подняла на него глаза — в них было так много боли и стыда, что Юре захотелось ударить по воздуху, чтобы этот взгляд исчез. — Никогда больше. — Он говорил чётко, твёрдо, почти сдавленно. — Никогда не называй себя так. Слышишь меня? — Но, Юр… — Нет, — перебил он. — Ты не «использованная». Не «грязная». Не какая-то «недостойная». Ты — моя. Ты сильная. Он чуть сильнее прижал её лицо к себе, его лоб коснулся её лба. — То, что с тобой было, — не твоя вина. Это он был мудаком. Он, а не ты. Понимаешь? Лиза покачала головой, как будто не верила. Слёзы уже катились по щекам, и он стирал их пальцами. — Ты знаешь, что я думаю, когда смотрю на тебя? — прошептал он. — Я думаю, что ты — самое хрупкое и самое сильное существо на этой планете. Ты прошла через такую боль и осталась… тёплой. Живой. И, чёрт, я… я горжусь, что ты выбрала меня. Что ты рядом. — Юр… — хрипло выдохнула она, голос почти срывался. — Я не хочу, чтобы ты стыдилась своей жизни. Ни одного дня, слышишь? Всё, что ты прожила, сделало тебя такой, какая ты сейчас. И я люблю тебя — такую. Не «другую», не «лучше». Вот эту. Самую настоящую. Она всхлипнула, уже не пытаясь скрывать слёзы. Он потянулся вперёд и крепко, по-настоящему обнял её. Не просто чтобы согреть — а чтобы собрать все её разбитые кусочки обратно. — Мне так страшно было сказать тебе, — прошептала она в его шею. — Я думала… ты посмотришь по-другому. Отдалишься. — Глупенькая… — выдохнул он, целуя её в висок. — Я наоборот стал ближе. Ты мне доверилась — для меня это важнее, чем любой "первый раз". Они долго лежали, тесно обнявшись, как будто пытались сшить свои души заново. И только сердце Юры всё повторяло: "Никогда больше не позволю ей чувствовать себя недостойной. Никогда." В комнате по-прежнему стояла та особенная тишина — не гнетущая, а наполненная чем-то добрым, теплым. Время будто замедлилось, разлилось мягким светом по их телам, по смятым простыням, по замирающим следам прикосновений. Они лежали обнажённые — телом и душой — прижавшись друг к другу в тишине, без слов. Просто дышали в унисон. Юрий лежал на спине, а Елизавета устроилась у него на груди, голая нога перекинута через его бедро, рука на животе, лицо — у самого сердца. Он медленно гладил её по спине, по волосам, по плечу, как будто боялся, что если перестанет — она исчезнет. И она молчала, только слушала его дыхание и чувствовала, как его пальцы следуют по её телу с такой нежностью, которой она никогда раньше не знала. Полчаса они просто лежали так — обнявшись, в этой уязвимой и настоящей тишине. Без лишних фраз. Они уже всё сказали. И каждое прикосновение сейчас было продолжением тех слов, которые звучали в сердце. Но в какой-то момент журналистка нехотя пошевелилась, тихо вздохнув. Потянулась к его лицу, провела пальцами по скуле и с мягкой улыбкой прошептала: — Нам надо помыться… Это обязательно. Плисецкий застонал игриво, не открывая глаз, но потом всё же сел, прикрывая пах одеялом и вздохнув с лёгким сожалением: — Да, ты права… — Он посмотрел на неё сбоку. — Иди первая. — Ага, — кивнула она, одёрнув простыню, аккуратно соскользнула с кровати и исчезла за дверью ванной. Фигурист откинулся назад, выдохнул, всё ещё немного не веря в происходящее. Он провёл рукой по лицу, потом — по груди, снова вспоминая тепло её тела. На кровать тут же, будто по команде, запрыгнул Потя и устроился рядом, махая хвостом, уставив внимательный взгляд на хозяина. — Ну что, дружище, — пробормотал парень, почесав кота за ухом. — Сложный день, да? Потя мяукнул так, будто осуждал. Примерно через пятнадцать минут дверь ванной приоткрылась, и в комнату вернулась девушка. Волосы немного влажные, но аккуратно собранные, кожа свежая, как после дождя. На ней были короткие чёрные шорты и знакомая Юре футболка — его футболка, которую она давно уже оставила в его квартире для ночёвок. Она сидела на ней свободно, открывая колени, бёдра, очерчивая её грудь мягким изгибом ткани. Юра посмотрел на неё — взглядом, в котором было всё. Восхищение. Тепло. Нежность. — Ты прекрасная… — выдохнул он. Дунтен слегка смутилась, но глаза засветились, как от лампочки внутри. Она подошла ближе и села рядом с ним, чмокнув в щёку: — Иди. Твоя очередь. Юрий ухмыльнулся, повернулся к ней лицом и, вместо ответа, поцеловал её в губы — сначала коротко, потом глубже, медленнее, с тем же вкусом, что был у него на губах с первой минуты их близости. — А может… я хочу второй раунд? — прошептал он, глядя ей в глаза, будто дразня. Лиза резко покраснела, вцепилась в подушку, прижала её к груди: — Иди давай, извращенец. Хватит на сегодня приключений, спортсмен. Плисецкий вздохнул театрально, покачал головой: — Ладно, ладно. Не даёшь разгуляться мужчине… Он поднялся с кровати, не прикрываясь. И направился к ванной — полностью нагой, будто забыл, что не один. Шёл к ванной с расслабленной походкой, а Елизавета невольно проводила его взглядом. Остановилась. Заметила, как играют мышцы на спине, как плавно движется его тело и её взгляд скользнул ниже. На ягодицы Юры. И она непроизвольно прикусила губу. Журналистка улеглась обратно на кровать, потянулась. Одеяло приняло её с теплотой, как старый друг. Потя тут же, с довольным видом, запрыгнул к ней и улёгся на живот. — Ох ты, хвостатый предатель… — прошептала она, поглаживая его. — Видел всё, да? Но молчишь. Молодец. Кот мяукнул и улёгся, а девушка замолчала, уставившись в потолок. Она проводила пальцами по его мягкой шерсти и думала — о том, как всё изменилось, как всё стало настоящим. О том, как она боялась, и как сейчас чувствует себя впервые по-настоящему защищённой. — Юра… — имя отозвалось внутри неё мягко, как лёгкая вибрация под кожей. Она улыбнулась. И впервые за долгое время — не чувствовала вины за то, что просто счастлива. Прошло чуть больше получаса. Комната всё ещё была наполнена мягким полумраком — вечер окончательно опустился за окнами, и теперь всё освещалось только тёплым светом ночника на тумбочке. Потя дремал на животе Лизы, обмякшим серо-кремовым шаром с хвостом, и тихо посапывал, иногда дёргая лапкой во сне. Дунтен лежала на спине, задумчиво глядя в потолок, поглаживая кота по спине, и чувствовала, как внутри всё ещё отзывается каждое прикосновение Юры, каждая его фраза, каждый взгляд. Её тело отдыхало, а душа словно дышала впервые за долгое время — глубоко, ровно, спокойно. В этот момент с лёгким скрипом открылась дверь ванной. — А вот и я! — объявил парень. Он появился в проёме, вытирая волосы полотенцем, а потом шагнул в комнату уже в своей зелёной пижаме — свободные шорты до колена и зелёная футболка с крупной белой надписью «ЧЕМПИОН». Волосы были немного взъерошены, кожа ещё тёплая после душа, и от него шёл свежий аромат шампуня и чего-то чистого, домашнего. Он, не задумываясь, плюхнулся на кровать всем телом, буквально отпружинив матрасом — и тем самым смахнул Потю с живота Лизы. Кот с оскорблённым «мр-р-р!» спрыгнул на пол и ушёл, выразительно тряся хвостом. — Эй! — Лиза рассмеялась, глядя на него. — Мы так хорошо лежали с Потиком! — А со мной не хочешь полежать, да? — с притворной обидой сказал Юра и тут же, легко, обнял её, прижав к себе. Он лёг на бок, так, что её голова оказалась на его согнутой руке, чуть ниже плеча, а сам смотрел на неё в упор, прищурившись, будто изучал. Елизавета, не раздумывая, ответно обняла его, проведя ладонью по его боку, цепляясь пальцами за ткань пижамы. — Офигенно пахнешь, — прошептала она, вдыхая его аромат — чистый, с ноткой ванили и чего-то его собственного, дорогого, родного. — Ты тоже… — Юрий фыркнул и ткнулся носом в её волосы. — Опять мой шампунь стырила. — Ничего я не стырила! — театрально надулала губы журналистка, игриво сверкнув глазами. — Я… позаимствовала. На время. И вообще, тебе жалко, что ли? Плисецкий засмеялся. Настоящим, глубоким, тёплым смехом, от которого у неё по спине пробежала дрожь — не от холода, а от того, как он звучал. Этот смех был её любимым. — Конечно не жалко, — сказал он, потянувшись к её щеке и погладив её большим пальцем. — Ты если не заметила, мне для тебя вообще ничего не жалко. Ни капли. Девушка вздохнула и уткнулась носом ему в плечо. Мягко, по-домашнему. Она чувствовала его кожу сквозь тонкую ткань футболки и то, как его сердце стучит где-то рядом с её ладонью. — Знаю, — прошептала она. — Я просто тебя дразню. Потому что могу. — Можешь, — усмехнулся он. — Только ты у меня одна такая. И дразнить тебя — я тоже буду. Каждый день. Пока не надоем. А Потя с обиженным видом забрался на комод, сел, закрыл глаза и фыркнул, мол: вот так всегда! Стоишь, мурчишь, доверяешь людям, а потом приходят чувства. Они лежали в полумраке спальни, где за окном то и дело вспыхивали фары проезжающих машин — тусклый свет мягко скользил по стенам, будто отзвуки чужих историй, которым не было дела до их тишины. Потя уже устроился возле ног, свернувшись в пушистый клубок и едва слышно урча сквозь сон. Фигурист слегка пошевелился, не отрывая Лизу от себя — только потянулся одной рукой к краю одеяла. Ткань зашуршала, и он аккуратно, словно укрывал не девушку, а хрупкий сон, натянул его повыше, чтобы накрыть её плечи. Он знал: она всегда зябнет, даже когда в комнате тепло. Дунтен чуть прижалась ближе, её ладонь легла на его грудь, пальцы лениво двигались по ткани футболки. Дышала ровно, но ещё не спала — и он это чувствовал. Он провёл пальцами по её спине, круговыми движениями, почти в такт её дыханию. — Тебе тепло? — прошептал парень. — Угу... — раздался сонный ответ. — Особенно... здесь. Она ткнулась носом в его шею, и от этого едва заметного касания у него защемило в груди. Странное ощущение — когда всё в жизни наконец-то на своём месте. Просто кровать, просто вечер, просто девушка в его руках — но внутри что-то пульсировало мягко и пронзительно: смыслом, нужностью, домом. — Спасибо, что ты у меня есть, — выдохнул он, уже почти во сне, и губами коснулся её лба. Лиза не ответила. Только вздохнула, чуть крепче обвивая его за талию. Минуты текли незаметно. Их дыхания постепенно выравнивались, сливаясь в одну общую волну. Потя пару раз перевернулся, взмахнув хвостом, но тут же снова затих. А Юра… Юра ещё пару минут смотрел в потолок, чувствуя, как её тело становится всё мягче, расслабленнее. Он бережно прижал её к себе, положил подбородок на её макушку и закрыл глаза. Словно по сигналу, вся тревога, что копилась днями, медленно рассыпалась. Он погрузился в сон — глубокий, тёплый, настоящий, как будто даже во сне они больше не были одни.

***

Утро в квартире Юры было наполнено мягким светом и запахом свежесваренного кофе. Сквозь приоткрытую штору медленно пробивалось солнце, играя бликами на полу и кровати. Потя уже успел разбудить Юру ранним прыжком на живот, а теперь важно вышагивал по подоконнику, следя за голубями, будто проверяя границы своих владений. Сквозь неплотно прикрытые шторы пробивался зимний свет Петербурга — молочный, чуть рассеянный, но по-своему тёплый. На кухне шкворчал тост, кофемашина тихо жужжала, а в спальне на краю кровати Елизавета надевала тёплые колготки, поправляя брюки и бросая короткие взгляды на телефон. Сборы были быстрые, автоматические, но в них сквозила какая-то непривычная домашность. Словно она уже здесь живёт. Словно осталась. Плисецкий вышел из ванной, вытирая волосы полотенцем, в спортивных трениках и своей дежурной чёрной футболке. Щёки чуть порозовели от воды, а на шее отпечаталась влажная линия от воротника. Он остановился в дверях и посмотрел на Лизу — в тёплом свитере, с сосредоточенным лицом, завязывающую волосы в хвост. — Ты же снова наденешь эту кофту? — спросил он, чуть прищурившись. — У неё ворот греет, — отозвалась журналистка, — и вообще, я её люблю. Не ворчи. — Не ворчу… — Фигурист взглянул на неё. — Ты опять уходишь, — тихо сказал он, не обвиняя, просто фиксируя факт. Девушка подняла взгляд, в нём промелькнуло извинение. — У меня утренка сегодня. Съёмка спортивной базы. Пресс-служба просила быть пораньше... Парень кивнул. Помолчал. Она уже встала, пошла на кухню за термокружкой с кофе. А он стоял и смотрел, как её силуэт двигается по квартире — по его квартире, где она снова как гость. И это царапало. — Слушай, — Юра подошёл ближе. Его голос был ниже обычного. Спокойный, но с тем напряжением, которое он почти не умел скрывать, — а может и не хотел. Дунтен обернулась, держа кружку двумя руками. — А давай ты переедешь обратно. Она моргнула. Он продолжил, с теми же нотками, в которых слышались и неуверенность, и решимость: — Ну… как тогда. Когда мы были просто друзьями. Когда ты тут оставалась часто. Только теперь — всё по-настоящему. Мы уже не играем, мы вместе. Месяц, Лиз. Больше. И я понимаю, что мне… тяжело без тебя. Не хочу больше жить на расстоянии. Он шагнул ближе. Его пальцы нащупали её запястье, провели вверх, к локтю. Осторожно, не навязываясь, просто дотрагиваясь до неё — как до чего-то важного. — Я не прошу прямо сейчас. Просто… подумай. — Юр… — Лиза тихо выдохнула. — Ты уверен? — Уверен в одном: я хочу, чтобы ты была рядом. Чтобы ты приходила домой не к себе, а ко мне. Чтобы я мог встретить тебя ужином, а не сообщениями в телеграме, на которые ты отвечаешь на следующий день, потому что падаешь без сил. Он усмехнулся, но грустно. — Я хочу, чтобы ты могла быть уставшей — здесь. Чтобы я мог тебя обнять. Чтобы Потя снова спал на твоём животе. Чтобы твои носки валялись в ванной, а не где-то в Купчино. Она смотрела на него, и в её взгляде — не просто растерянность. А страх. Ответственность. То самое давление, от которого она всё это время убегала. Но в глазах Юры не было упрёка. Только желание быть ближе. — Я... подумаю, — шепнула она, — честно. Просто мне нужно быть уверенной. Что не развалюсь посреди этого "вместе". Юрий кивнул, обнимая крепче. Потом отстранился, поцеловал её в висок. — Развалишься — я соберу. Честно. Только будь здесь. Хотя бы чаще. Он провёл пальцами по её щеке, задержался у подбородка, всматриваясь в лицо. — Обещай, что подумаешь. — Обещаю, — кивнула она и чуть улыбнулась. — Но ты всё равно страшно напористый, знаешь? — А ты всё равно страшно упрямая. Так что подходим друг другу идеально, — ухмыльнулся Плисецкий. И пока Елизавета натягивала пальто, он уже паковал ей в рюкзак банан, шоколадку и свои старые перчатки — потому что её снова где-то потерялись. И в этом простом жесте было больше любви, чем в любых словах. Фигурист стоял у подъезда, застёгивая молнию тёмно-серой спортивной куртки, с наушниками в ушах и капюшоном, едва прикрывающим растрёпанные волосы. Взгляд у него был чуть рассеянный, но губы всё ещё хранили остатки утренней улыбки — той, что осталась после поцелуя с Лизой перед её уходом. Она уже давно была в офисе — и судя по голосовому в телеграме, где бодро рассказывала о какой-то утренней летучке и кофе с ванилью, чувствовала себя энергично и деловито. Парень же, сонно зевнув, вызвал такси и теперь стоял, неторопливо прокручивая в голове вчерашнюю ночь, её голос, прикосновения, тепло её тела. Машина подъехала быстро. Юра устроился на заднем сиденье, глядя в окно, где мимо проносились улицы Петербурга: холодные, влажные, но привычно любимые. Он не думал о прокате, о технике, даже о соревнованиях — всё это отодвинулось. Сейчас в его теле всё ещё жила Лиза. И это было новым, странным ощущением — лёгкость, наполненность, как будто внутри него поселился кто-то ещё, нежный, родной. Каток встретил его обычным шумом: в холле мельтешили спортсмены, кто-то спешил, кто-то смеялся, кто-то громко жевал протеиновый батончик. Мила махнула ему рукой, Георгий Попович вовсю отрабатывал шаги к своей новой программе. Яков, уже в куртке, что-то говорил Виктору — тот, вечно как будто ни при чём, с улыбкой хищника, просто слушал, подперев щёку рукой. — Ну наконец, Плисецкий, — заметил Георгий. — А то уже подумали, что ты опять ушёл в творческий запой. — Бывает, — Юрий усмехнулся, бросив рюкзак на лавку. — Сегодня я в ударе. Плисецкий быстро прошёл в раздевалку, сбрасывая с себя куртку и меняя кроссовки на мягкие носки. Пространство заполнялось запахом замшевых чехлов, мятного бальзама и свежего льда. Он снял с полки сумку, достал форму, переоделся в тренировочные чёрные штаны и обтягивающую майку, сел на скамью. Шнурки на коньках тянул туго, с привычной резкостью, но внутренне чувствовал себя как-то по-новому спокойно. Всё происходило автоматически, с отточенной точностью — только на губах всё ещё играла улыбка. Он чувствовал себя легче. Ярче. Почти невесомым. И когда вышел на лёд, это чувство только усилилось. Фигурист влетел на каток легко, с ходу. Скользнул, будто тело само знало, куда нужно. Он ловил ритм не музыки, а внутреннего ощущения — лёгкости, влюблённости, уверенности. Прыжки, повороты, связки — всё давалось с таким удовольствием, что Яков пару раз буркнул что-то одобрительное себе под нос, а Виктор только наблюдал, улыбаясь. После тренировки, переодеваясь в раздевалке, Парень вытер полотенцем шею, тяжело выдыхая. Тело приятно ныло от нагрузки. Он уже собирался надеть футболку, как рядом на скамью с характерным только ему звуком, плюхнулся Виктор. Взгляд — лукавый, голос — лениво-дразнящий. — Ну… — начал он с той самой полуулыбкой, от которой у Юры начинало покалывать в затылке. — Судя по твоему катанию… у вас всё было? Юрий вздрогнул. Щёки тут же вспыхнули алым, он резко дёрнул полотенце, словно надеясь спрятаться за ним. — Бл… ты серьёзно? Вот так сразу? С порога? — пробормотал он, опуская голову. — Ну я просто интересуюсь! — Никифоров рассмеялся. — Ты как ракета летал по льду. У всех сразу мысли только об одном. Юра откинулся на скамейку, прикрыл лицо рукой. — Это ненормально, что ты так метко всё угадываешь. Старший фигурист рассмеялся, хлопнув его по плечу: — Ну, прости, но ты светился, как ёлка на Новый год. Такой лёгкий на льду — я аж прослезился. Значит, всё было? Плисецкий ещё немного помедлил, потом сдался. Он тяжело вздохнул, будто собирался прыгать четверной. — Да. Было. Вчера. Вечером. — И? Парень чуть улыбнулся — растерянно, но искренне. — Это было… по-другому. Серьёзно. Не как в историях. Не как в порнухе... Больше, чем просто секс. Это… мы просто стали ближе. Я чувствовал каждый её вдох. Я боялся сделать больно. Боялся не справиться. И получилось не идеально... Виктор посмотрел на него с неожиданной серьёзностью. Потом кивнул. — Вот теперь ты говоришь как мужчина. Настоящий. Не за галочкой гоняешься, а чувствуешь. Это… редкость, Юр. Юра опустил глаза. Потом всё же добавил с мягкой улыбкой: — Но я хочу быть для неё лучше. И на льду, и в постели. Всегда. Никифоров взъерошил ему волосы, как в детстве: — Ну ты и заноза, Юрочка. Но правильная. Будешь для неё самым лучшим. Только не забудь, что иногда просто быть рядом — уже больше, чем всё остальное. Юрий кивнул, на этот раз уверенно. — Спасибо, что поговорил со мной тогда, — Плисецкий пробурчал, опустив взгляд. — Без тебя… я бы всё испортил. Или сдурел. — Для этого и нужны друзья. Даже если они в два раза старше. Виктор встал, хлопнул Юру по плечу. — И скажи Лизе, что она тебя вдохновляет. А то я уже боюсь, каким будет следующий прокат, если вы снова целоваться не будете. Фигурист рассмеялся. — Сам скажи. Она тебя любит, ты её кумир. — Только после тебя, звезда, — подмигнул мужчина и вышел из раздевалки, оставляя Юру сидеть с мокрыми волосами, щемящим теплом в груди и лёгкой улыбкой на губах.

***

Поздний декабрьский вечер опускался на город лениво и тихо. Петербург за окном будто замирал — в улицах отражались гирлянды витрин, окна затягивались дыханием, и над крышами висело густое небо. В квартире Юры пахло чуть подгоревшими макаронами, сыром и чем-то уютным — может, корицей из глинтвейна, который он решил вскипятить «для атмосферы». Музыка в колонке звучала тихо — «Cigarettes After Sex», меланхолично и в точку. Он суетился с кастрюлями, забыв, куда поставил тёрку, обжёг палец о край сковородки, вытер о штаны — и всё равно продолжал, упрямо, с азартом. Хотел, чтобы этот вечер у них был — не как все. Чуть важнее, чем просто ужин после работы. Парень метался по кухне. На плите кипела паста, в духовке доигрывали последние аккорды запечённой индейки в томантном маринаде. На кухонном гарнитуре большая миска с простым салатом из огурцов и томатов. На столе — две простые тарелки, тонкие свечи, зажигалку он искал по всей квартире, матерясь про себя, два бокала — в одном вода, в другом сок. Его хвостик волос чуть растрепался, а майка с надписью "сам себе шеф" уже была в небольшом пятне от томатного соуса. Потик уселся на стуле, как "батон", внимательно наблюдая, как Юра судорожно проверяет, не подгорело ли что-то. Всё это было не идеальным, не инстаграмным. Но было настоящим. Настолько, что даже воздух был другой — живой, волнительный, тёплый. В прихожей скрипнул замок. Дверь открылась. — Привет... — Девушка ввалилась внутрь, снимая сапоги, будто сбрасывая с них весь день. Волосы растрёпаны, нос красный от холода, плечи чуть опущены от усталости. — Боже, я как варёная лапша... Юрий вынырнул из кухни, вытирая руки о полотенце. — Отлично. Ещё одни макароны в придачу. Она рассмеялась, подошла, и он — не дожидаясь ни секунд, ни слов — обнял её. Долго, крепко. Просто прижал к себе, уткнувшись носом в макушку. Дунтен замерла в его объятиях, а потом вздохнула — в этом выдохе растаял целый день. Он отпустил, чуть отстранился: — Руки холодные. Иди мой. Ужин почти готов. — Ты готовил? — изумлённо приподняла бровь. — Почти не взорвал кухню. — Ты герой. — Лиза поцеловала его в щеку и пошла в ванную, а Плисецкий за это время расставил на стол всё, как задумал. Даже салфетки сложил треугольниками — правда, криво, но с душой. Когда она вышла, в мягком свитере и домашних тёплых штанах, волосы распущены и чуть влажные, на столе уже дымилась еда. — Запах — странный, но приятный, — сказала она, понюхав воздух. — Это потому что я добавил в макароны корицу вместо базилика. По ошибке. Но салат нормальный. Думаю. Вроде. — Всё, что ты готовишь, я съем с удовольствием, — ответила Елизавета на цыпочках, поцеловав его в щеку. — Хотя бы потому, что это ты приготовил. Они поужинали без спешки. Журналистка рассказывала о съёмке — как один из спортсменов внезапно ушёл в отказ и как ей пришлось вытаскивать интервью из младшего тренера. Фигурист слушал, смеялся, комментировал. Он почти не ел, смотрел на неё, будто запоминал каждую деталь: как она держит вилку, как улыбается, когда вспоминает курьёзы, как наклоняет голову, когда стесняется похвалы. После еды Парень забрал тарелки, плеснул себе сока, и уже с пледом и подушками позвал Лизу в гостиную: — Иди сюда. Я сегодня романтичный кролик. Устроимся на полу. — Кролик? — она рассмеялась. — Окей, ведущий кролик вечера, веди. Они сели на ковёр — плед, подушки, тёплый свет свечей. Юра вытащил большую папку с фотографиями. Настоящими — не цифровыми, а бумажными, с уголками, с датами, с местами, где фотка чуть погнулась или стерлась. Девушка удивлённо приподняла брови. — Откуда? — Я как-то их нашёл, когда ты забыла сумку. С тех времён, когда ты ещё в "Невском Вестнике" работала. Смотри… Юрий взял один из снимков — уголок слегка загнут, как будто его много раз перекладывали или держали в руках. Он положил фотографию на колени Лизы. Та наклонилась чуть ближе, прищурилась в полумраке. На фото был он — Плисецкий, в чёрной олимпийке с белыми полосками на рукавах, у борта катка. Камера поймала его в тот момент, когда он пристально смотрел в объектив, будто в душу стрелял. Холодный взгляд, зажатая поза, приподнятый подбородок. Ни намёка на улыбку. Ни капли расположения. — Ого… — прошептала Дунтен. — Это… тогда? — Угу, — кивнул Фигурист, усевшись на пол, подтянув колени и уткнувшись подбородком в руки. — Первый съёмочный день. Ты тогда притащилась с этим своим танком вместо камеры и блокнотом, будто в киношку пришла снимать, а не интервью. Я ещё подумал: «Чего ей от меня надо вообще?» Лиза усмехнулась, пальцами коснулась края снимка. — А я подумала: «Почему этот красивый ледяной гад смотрит так, будто я украла у него кошелёк?» — Красивый, да? — Парень приподнял бровь. — Так, значит, сразу запала? — Не льсти себе, Плисецкий. Сначала ты просто бесил. Все вопросы игнорировал, отвечал через губу. Один раз вообще послал. — Ну и чё ты осталась? — Не знаю… — она пожала плечами. — Наверное, потому что под этим всем ты был живой. И я это чувствовала. Только спрятался глубоко. Юра отвёл взгляд, криво усмехнулся. — Я тогда сам от себя спрятался. А ты… ты была как комар, который жужжит и не даёт мне спокойно быть один. — Приятно, конечно, быть сравнённой с насекомым, — хмыкнула Елизавета, но с нежностью. — Ну ты и укусила, чёрт тебя дери, — тихо сказал он. — Причём насмерть. Они замолчали. Журналистка смотрела на фото. Потя на полу сопел, вытянув лапы, будто знал, что атмосфера — тонкая, как лёд на рассвете. — Странно… — прошептала девушка. — Держать в руках фото, где ты меня вообще не переносил. — Я не знал, что можно так. Сначала ты была просто… раздражающей. А потом стала моей самой нужной. Постепенно. Невыносимо медленно. И знаешь, я не жалею. Юрий покраснел, но выдавил ухмылку. — Ты вообще понимаешь, что с момента этой фотки прошёл почти год? Одиннадцать месяцев. А я до сих пор помню, в чём ты тогда была. — Серьёзно? — Бежевое пальто. Ты его всегда носила. И синий шарф, как будто с чужого плеча снят. В свитере и синих джинсах. Дунтен растерялась, не зная, смеяться или смущаться. В груди защемило. — Юр, ты тогда смотрел на меня, будто я вторглась в твою жизнь. — А ты и вторглась, — серьёзно ответил он, глядя прямо. — И, слава Богу. На миг повисла тишина. Только Потя перевернулся на спину, протянув лапки, и громко выдохнул. — Я не жалею, что всё было именно так. Если бы я сорвался тогда — мы бы не были здесь. Не сидели бы с тобой, среди этих фоток, под пледом, со свечами, и Потей на полу. — Фигурист сделал глубокий выдох, словно избавлялся от тяжести в душе. — А теперь я вот думаю — если бы ты тогда отвалилась… всё, к чертям. — Юра… — она повернулась к нему, глаза блестели. — Не, я серьёзно. Я тогда был дерьмом с эмоциями, а ты — как лампа в темноте. И да, я злился. И нет, не хотел, чтоб ты ушла. Просто не знал, как тебя впустить. А ты стучала, стучала, потом открыла сама, и я понял — уже поздно. Ты везде. Он наклонился, взял её ладони в свои. — Спасибо, что не послала. Хотя поводов было больше, чем достаточно. — Спасибо, что не остался тем придурком, каким был. Юра мягко потянул её на себя, прижал лоб к её виску, вдохнул запах её волос и прошептал: — Одиннадцать месяцев. И, чёрт возьми, я хочу ещё хотя бы сто лет с тобой. Она обняла его, уткнулась в плечо и тихо, с тем самым кривым смехом, сказала: — А я всегда хотела знать, каково это — быть любимой на полном серьёзе. Теперь знаю.

***