Интервью без допуска

***

Прошла пара дней... Квартира наполнялась мягким вечерним светом и ароматами ванили, творога и чего-то ещё — немного нервного, как будто еда чувствовала, что её готовит дебютант. На кухне было тепло и уютно, над плитой лениво шумела вытяжка, а на подоконнике стояли две чашки с остатками вечернего чая, уже забытые. Елизавета стояла у стола, завязав фартук в талию — с рисунком клубники. Волосы были закручены в небрежный пучок, несколько прядей вырвались и щекотали щёки. На левой щеке — невольное пятнышко муки, словно знак: "да, здесь идёт великая кулинарная битва". Губы чуть поджаты, в глазах — лукавый огонь. Юрий стоял напротив, в домашней футболке с выцветшим логотипом и серых спортивных штанах. Руки у него были по локоть в творожной массе, на лице — смесь отчаяния и решимости. Он смотрел на тесто, как на сложный элемент хореографии: с уважением, но с лёгким страхом. — Пипец... Рыхлое, — буркнул он, с усилием пытаясь сформировать хоть что-то, напоминающее сырник. — Ты пробовала вообще тренироваться после сырников? Руки потом в лепёшку! — Юр… — Журналистка покачала головой, сдерживая улыбку. — Надо с любовью, а не с агрессией. Это творог, а не соперник. Он фыркнул, глядя, как её тонкие пальцы быстро и легко лепят идеальные кружочки. — Да мне этот творог мстит, — пробормотал он, глядя на свой очередной шедевр, разваливающийся на ладони, — он в сговоре с мукой. Девушка рассмеялась, подходя ближе. Коснулась его руки, поправила пальцы. — Вот так. Мягче. Он же нежный. Не мни его, как врага. — Да он... как разочарование. — У тебя текстура разочарования, — поддела она и, воспользовавшись моментом, провела пальцем по его щеке, стирая каплю муки. — Вот. А то ты похож на повара с войны. Плисецкий посмотрел на неё снизу вверх, всё ещё слипшимися руками, и вдруг улыбнулся. Такой искренней, чистой улыбкой, как будто всё это — мука, тесто, разваливающиеся сырники — имело смысл. Потому что она рядом. — Знаешь, если бы ты не была такой красивой, я бы уже ушёл отсюда с позором. — Повезло тебе, что я красивая, — она подмигнула и снова вернулась к сковороде. Жарка началась — весело шкворчали первые сырники. Дунтен поставила таймер и вытерла руки, а парень, внимательно наблюдая, пытался аккуратно выложить свои попытки на сковороду. — А если они пригорят? — Тогда они будут... с корочкой. — Лиза беззаботно пожала плечами. — Спортивная интерпретация: подгоревшие, но с характером. Они смеялись. Лёгко, по-настоящему. Как будто в этой кухне не было ни холодного Петербурга за окнами, ни большого мира с его шумом. Только два человека, творог, и сковорода. Когда первая партия была готова, Елизавета открыла банку сгущёнки и капнула чуть на тёплый сырник. Один кусочек отправился в рот Юры, а второй — к ней. Он жевал с осторожным удовлетворением. — М-м-м... вкусно, хотя и напоминает мне мою первую короткую программу — вроде всё есть, а что-то кривовато. — Главное — с душой. Журналистка наклонилась ближе, заметив блестящую каплю сгущёнки у него на скуле. Не думая, провела пальцем и облизала. — М-м-м, сладкий, — прошептала она. Фигурист замер, слегка удивлён, а потом покраснел — чуть-чуть, едва заметно, но достаточно, чтобы девушка усмехнулась. — Так вот чем ты меня кормишь. Сахаром. В чистом виде. Последняя партия сырников чуть подгорела — они увлеклись болтовнёй и забыли перевернуть вовремя. Но это уже не имело значения. Они сели рядом, на табуретах, поставив тарелку между собой. Ели с одной вилки. Время словно замедлилось. Лёгкий хруст, сладость сгущёнки, её босые ноги, его блестящие глаза. — Знаешь... — тихо произнёс Юра, откидываясь на спинку стула. — Это был, наверное, лучший вечер за последний месяц. — Даже с проваленными сырниками? — Особенно с ними. Потому что теперь я знаю, что ты всё равно меня любишь... даже когда у меня сырник вместо сердца. Дунтен захихикала и прижалась к нему плечом. — У тебя не сырник. У тебя... зефир. С хрустящей корочкой. — То есть я теперь кулинарное изделие? — Самое вкусное на свете. И на какое-то время всё снова стало тишиной. И плита, пахнущая теплом. И домом.

***

Утро выдалось серым. Над городом нависло тяжелое облако, словно растянутое одеяло, пропитанное мокрым снегом и недосказанностью. Сквозь шторы в комнату едва пробивался рассеянный свет, и в этой тусклой тишине что-то было не так. Непривычно тихо. Никакого мяуканья, никакого топанья мягких лап по полу, ни даже крохотного урчания из кресла. Лиза первой открыла глаза. Она лежала неподвижно, чувствуя, что-то неуловимо нарушило привычную утреннюю гармонию. Протянув руку, она посмотрела на Юру — он всё ещё спал, уткнувшись лбом в подушку, с мягко приоткрытым ртом, а волосы — взъерошенные и почти белые в свете окна. — Потя? — тихо позвала она, приподнимаясь и щурясь. — Котик? Ответа не было. И в этом молчании проскользнуло тревожное: что-то не так. Елизавета вскочила, натянула футболку и поспешила в комнату. Потя лежал в своём домике, но не в привычной позе клубком. Он вытянулся, неестественно длинно, и тяжело дышал, с тихим сипом. Его глаза были полуприкрыты, а нос — сухой. — Юр... — голос Лизы дрогнул. — Юр, иди сюда. Быстро. В следующую секунду Юрий уже стоял в проёме, встревоженный, с растрёпанными волосами, босиком. Он увидел её, стоящую на коленях у домика, и сразу понял: дело серьёзное. — Что с ним? — Я не знаю… Он странно дышит. Не встаёт. И у него сухой нос, — Журналистка провела ладонью по бокам кота, тот тихо пискнул. Он подошёл ближе, опустился рядом, аккуратно дотронулся до Потиной головы: — Эй, Потик... чего ты... Его сердце сжалось. Это был тот самый страх, о котором никогда не говорят вслух — страх потерять что-то маленькое, но очень важное. Потя не был просто котом. Он был его сын. Плисецкий резко поднялся. — Так. Ветеринар. Сейчас. Быстро. — У тебя же тренировка… — Какая к чёрту тренировка? Я не оставлю вас одних. Оденься. Я вызову такси. Он почти побежал в коридор, хватая телефон, ища в поиске ветклинику. Пальцы дрожат, дыхание сбивается — он впервые с таким сталкивается, но действует чётко, как на соревнованиях, когда надо вытащить всё из себя. Через двадцать минут они уже стояли на улице. Воздух был пронизывающе морозным — с металлическим послевкусием зимнего утра, хрустящим и слишком реальным. Асфальт поблёскивал тонким налётом инея, машины лениво прогревались у обочин, редкие прохожие кутаются в шарфы, спеша по своим делам. Но Юру не интересовал ни холод, ни пейзаж. Вся его вселенная сейчас умещалась в переноске, прижатой к груди. Кот был внутри. Их ленивый, наглый, говорливый кот. Сегодня он молчал. Он почти не двигался — только иногда слабо приоткрывал веки, глядя куда-то вбок, будто проверяя: они рядом? он ещё дома? Парень держал переноску так крепко, как будто это не сумка с застёжкой, а хрупкий сосуд из стекла. Он даже не дышал ровно — как будто боялся потревожить покой животного хоть колебанием воздуха. Девушка стояла рядом, кутаясь в пуховик. Сердце стучало слишком громко. Грудь сдавливала тревога, от которой не защитить ни курткой, ни логикой. Просто страх. Голый, пронзительный. — Всё будет хорошо, — тихо сказала она, но, скорее, самой себе. — Он же сильный. Мы же… сразу заметили. Фигурист лишь кивнул, не отводя взгляда от застёжки переноски. Такси подъехало к краю тротуара почти сразу, как по заказу судьбы. Чёрный «Киа», с запотевшими окнами, водитель выглядывал из-за руля, словно чувствуя: что-то важное. Что-то большее, чем просто «поездка». Они сели в салон. Юра аккуратно поставил переноску между собой и Лизой, как хрупкую капсулу с жизнью. Дунтен положила ладонь сверху — тонкими пальцами ощупывая ткань, будто стараясь передать тепло сквозь неё. Юрий не говорил, не шутил, не язвил, не ерзал. Только смотрел вперёд, с застывшим, сосредоточенным взглядом. Как будто боялся моргнуть — вдруг в этот момент Поте станет хуже. Вдруг он перестанет дышать. — Не думай о плохом, — пробормотала Лиза, не глядя на него, просто зная. — Он с нами. Он доживёт до старости. Будет толстым ленивым. Всё будет хорошо. Плисецкий кивнул, не отвечая. Просто дотянулся до неё, прижав пальцы к её колену — коротко, крепко. В этом касании было всё: тревога, благодарность, любовь. Машина ехала по улицам Петроградки — по мостам, над канавами, мимо старых фасадов с облупившейся штукатуркой. Всё было до боли знакомо, но всё казалось чужим. Фигурист никогда не думал, что будет так бояться за животное. За шерстяного, упрямого и всегда голодного Потю, который однажды поцарапал ему руку из-за неудачного консервного ужина, а потом полчаса топтался на его животе, мурлыча, будто извиняясь. — Он сильный, — пробормотал Юра вдруг. — Он же у нас… боевой. Тот ещё пацан. Елизавета кивнула и положила голову ему на плечо. — Да. Он у нас — как ты. — Мурчит, когда злится? — И кусается за ноги, когда любит. Юрий тихо хмыкнул, но голос его сорвался. Журналистка почувствовала, как он напрягся. Как будто сдерживал себя из последних сил. Как будто если скажет что-то не то — сломается. Машина остановилась. Перед ними стояла стеклянная дверь ветклиники. Знакомая вывеска, бледно-зелёный логотип, пахнущий лекарствами воздух у входа. Плисецкий открыл дверь машины и вышел первым, снова прижимая к груди переноску. На этот раз крепче. Как будто боялся отпустить. Девушка — рядом. — Всё будет хорошо, — прошептала она у входа. Парень не ответил. Только посмотрел на неё — как на спасательный круг. И шагнул внутрь. Навстречу — белые стены, стерильный воздух, и свет в глазах Поти, который снова чуть приоткрыл веки, встретившись с их взглядами. Стеклянные двери ветклиники распахнулись, и в помещение влетел фигурист, как буря — стремительно, резко, с паникой в глазах. На руках он всё ещё крепко держал переноску. Дунтен вбежала следом, едва успевая за ним. — Кот умирает! — резко бросил Юра в сторону администратора за стойкой, — Срочно! Прямо сейчас нужен врач! Он плохо дышит! Он вялый! Женщина в белом халате и очках едва подняла голову от монитора, но её лицо сразу стало серьёзным. Она потянулась к телефону: — Звоню врачу. Секунду. — Нет, не секунду! Он дышит как… будто ему конец! Вы слышите?! — голос Юры дрогнул, сорвался, почти стал криком. Он был на грани. Его всегда сдержанный, ледяной образ рушился от ужаса — потому что там, внутри, лежал тот, кого он любит. — Уже иду! — отозвался женский голос из-за стеклянных дверей, и через мгновение в приёмной появилась молодая ветеринар с синими перчатками в руке. — Несите его в кабинет. — Данные, — спокойно, но настойчиво добавила администратор, не теряя ни секунды. — Карта, фамилия, номер. — Э-э… — Юрий запнулся, как будто его ударили. — Плисецкий… Юрий Николаевич… кот — Потя… фамилия тоже на меня… мы закреплены тут… у вас… всегда сюда… мы… — Я скажу, — вмешалась Лиза мягко, взяв его за локоть. — Потя. Гималайская порода. Шесть лет. Он у вас на учёте. Последняя вакцина — полгода назад, чип есть. Адрес — улица Чехова, квартира на Юрия. — Спасибо, — администратор уже вбивала данные. — Всё, проходите. Вас ждут. Плисецкий даже не поблагодарил. Он просто шагнул вперёд, всё ещё прижимая к себе переноску, словно от этого зависело, останется ли внутри жизнь. Кабинет был тёплым, залитый ламповым светом. На столе уже лежала белая простыня, всё было чисто и стерильно. Ветеринар аккуратно забрала переноску у Юры. Селезнёва натянула перчатки и начала осмотр. Внимательно, молча, быстро. Она проверила слизистые, посветила в глаза, послушала дыхание. — Температура снижена. Сердце бьётся часто, но слабо. Это не вирус и не простуда, — буркнула она, уже подготавливая шприц и катетер. — Похоже, он что-то съел. Что-то ядовитое для кошек. — Но что? — Елизавета вздрогнула. — Он же дома всё время. Мы не даём ему ничего… — Всё может быть. Косметика, лекарства, бытовая химия. Иногда животные облизывают капли с пола, особенно если они сладкие или с запахом. Парень сжал зубы. — Вчера ты крем роняла, — вдруг сказал он, поворачиваясь к Лизе. Она повернулась к нему, глаза расширились. — Та, что с ароматом ванили и маслами? Потя лизал пол, и я его тогда отогнала… — Ты думаешь… — Фигурист побледнел. — Он мог… слизать? — Он вечно всё лижет. Доктор Селезнёва кивнула, лицо стало ещё более сосредоточенным: — Это многое объясняет. Эфирные масла — особенно с концентрацией — токсичны для кошек. Даже крохотная доза может вызвать интоксикацию. Хорошо, что вы пришли сразу. Мы сделаем капельницу, введём сорбенты и поддерживающие. Сутки понаблюдаем — и, если всё будет стабильно, завтра заберёте домой. Юра сел прямо на край стола, закрыл лицо рукой и медленно выдохнул. — Чёрт… Чёрт… Потя… — Назовите, пожалуйста, название крема. Я посмотрю состав. Мы сделаем капельницу и дадим сорбент. Ждать — опасно. — Я сейчас найду, — Журналистка выскочила в коридор, доставая телефон. Юрий остался. Стоял над столом, глядя, как Поте вставляют катетер. Маленькая лапа, с выбритым участком, дрожала. Впервые за долгое время у Юры увлажнились глаза. Но он сдержался. Он не имел права сдаваться. — Ты же сильный, Потя. Ты же мой. Ты со мной каждый вечер мурчишь. Не вздумай меня кинуть, понял? — прошептал он, наклоняясь и осторожно целуя кота в лоб. Кот слабо дернул ушами. Живой. В дверях снова появилась девушка, запыхавшаяся. — Вот. Крем. «Vanilla & Shea – питательная формула». Я нашла его в ванне. Он лежал перевёрнутый. Наверное, лужица осталась... Селезнёва кивнула: — Есть в списке потенциально токсичных. Содержит теобромин и спирт. Всё ясно. Значит, начнём детокс. Он под наблюдением, минимум до вечера. Оставьте его у нас. Мы всё сделаем. Он справится. Дунтен прикрыла рот рукой и кивнула. Плисецкий не отрывался от кота, пока медсестра не сказала, что можно идти — Потю переведут в стационар. Когда они вышли из осмотровой, воздух в коридоре показался другим — слишком ярким, слишком шумным, слишком живым, тогда как внутри у Юры всё будто застыло в прозрачной смоле. Он шёл вперёд, машинально, плечи напряжены, дыхание сбилось. Лиза чуть отставала, глядя под ноги, будто сама боялась смотреть людям в глаза. Потя остался в кабинете — на капельнице, на холодном столе, среди белых простыней и приборов, пищащих как напоминание: не всё под контролем. Он обернулся — на мгновение, будто хотел броситься обратно и забрать его — хотя знал: надо подождать. — Всё будет хорошо… — прошептала Елизавета, но парень не ответил. Он просто начал быстро шагать по коридору туда-сюда, как загнанный зверь. Ладони нервно тёрли лицо, волосы — взъерошены, брови сдвинуты. Он был зол. И растерян. И полон страха. На ресепшене Анна снова встретила их внимательным взглядом: — Мы составим план лечения и наблюдения, но сейчас нужно оформить госпитализацию. Вот предварительный счёт, пожалуйста. Фигурист кивнул, даже не взглянув на лист бумаги. Достал карту, дрожащими пальцами протянул её, чуть не выронив. — Да, давайте. Только давайте… просто вылечите его, ладно? Я заплачу, всё равно. Сколько надо. — 5 600 рублей, включая капельницу, стационар и анализ крови, — спокойно проговорила Анна. — Да, да, вот… карта… — Юра дрожащими пальцами вставил карту в терминал, сжал челюсть. Он смотрел не на экран — сквозь него, как будто в какой-то туннель, по которому Потя уходил от них дальше. Журналистка стояла рядом, молча. Маленькая, растерянная, винящая себя. Её губы побелели, пальцы теребили рукав куртки. Пискнул терминал. Всё. Оплачено. Они вышли на улицу, и мороз врезался в щеки, словно хлестанул по ним мокрой веткой. Юрий резко застегнул куртку, вжал подбородок в ворот и вдруг остановился. Он сжал кулаки и выдохнул резко: — Ну как так, а?! Как так?! Ты же знала, что у тебя крем упал! Почему не убрала сразу?! — он говорил быстро, голос срывался. — Это же не зубная паста, это чёрт знает что! Он мог умереть, Лиза! Он не кричал в полную силу. Но в каждом его слове была боль, завёрнутая в ярость. Горечь, обида, страх. Он не хотел её ранить — но ранил. Словом. Дунтен застыла. И всё, что она могла — это молча смотреть на него, не моргая, с дыханием, что застряло в горле. — Прости… — прошептала она, и губы её дрогнули. — Я правда… я не думала… я… — Нет, ну правда! Ты же знаешь, он всё тащит, всё облизывает! Ты могла подумать! — он повернулся к ней с обжигающим взглядом. — Это же наш кот! Наш! Как можно было так?! — Прости, — тихо прошептала она, и глаза её сразу наполнились слезами. — Я не хотела… я просто не заметила… — Не заметила?! — Плисецкий повысил голос. — Лиза, блин! Он мог умереть! Её лицо дрогнуло. Она резко отвернулась, закрыв рот ладонями, будто боялась, что вскрикнет. Слёзы срывались из глаз и скатывались на щёки. Губы дрожали. Она не могла даже говорить — только глухо выдохнула сквозь руки: — Я виновата… извини… пожалуйста… Парень застыл. Его грудь тяжело поднималась, в висках стучало. Он смотрел на неё — на согнувшиеся плечи, на руки, скрывающие слёзы, и в этом — что-то щёлкнуло. Как будто сердце догнало голову. Фигурист посмотрел на неё. Несколько секунд стоял, как оглушённый. Его ярость гасла прямо на глазах — как пламя, облитоё водой. Сердце закололо. И он понял: он сломал её сейчас сильнее, чем что бы то ни было. — Лиз... Елизавета... — он шагнул к ней ближе. — Эй… т-с-с… я… прости. Я не должен орать на тебя... Только не на тебя. Прости меня... Он обнял её, аккуратно, как будто боялся, что она развалится на части прямо у него в руках. Прижал к себе, обхватил за плечи, поцеловал в макушку. — Прости. Я не должен был на тебя орать. Я просто… я не могу, Лиз. Я не выношу, когда кто-то болеет. Это… с детства. Она всхлипывала у него на груди, уже не скрываясь. Он гладил её по спине, по волосам, по затылку. Всё внутри него кричало: защити её. — Ты не виновата. Это мог быть и я. Я сам часто кидаю свои штуки в ванной. Это случайность. Мы оба могли. Главное, он жив. И мы среагировали. Мы сделали всё, что могли. — Прости… — прошептала она снова. — Я всё равно виновата… — Всё будет хорошо, — тихо сказал Юра. — Просто… не плачь. Пожалуйста. Они стояли у дороги, в снежной дымке. Ветер щекотал им щеки, но казалось, будто весь Петербург затаил дыхание — давая им это хрупкое, уязвимое примирение. Юрий достал телефон, вызвал такси. Журналистка промокнула глаза рукавом, и он поцеловал её в висок. — Домой. Я сделаю тебе чай... купим твою любимую шоколадку... Такси подъехало, и они сели в салон, не отпуская рук. Потя остался в клинике. Но с ними осталась надежда. Когда они открыли дверь квартиры, их встретила тишина. Не домашняя, не уютная — пустая. Не было мягкого топота лап по полу, не было привычного мяуканья, требующего внимания или еды. Потя, как часть их мира, исчез — временно, но это чувствовалось в каждой трещине пола, в каждой неразложенной подушке. Девушка первой шагнула в прихожую и застыла. Медленно сняла куртку, шарф, сапоги. Ни одного слова. Плисецкий закрыл дверь, повесил ключи на крючок, словно по привычке, а потом понял, что никто не прибежит, не начнёт тереться о ноги, не станет проверять, что принесли. Пусто. — Я... сделаю чай, — сказал он тихо, не глядя на неё. Дунтен кивнула и медленно прошла в комнату, как будто каждый шаг отмерял тишину, которая становилась гуще. Села на диван, не включая свет. Только свет от улицы ложился синими полосами на ковёр. На кухне парень включил чайник, достал две кружки. Руки дрожали, и он машинально стиснул зубы. В шкафу нашёл мёд. Потом лимон. Потом забыл, зачем его достал. Кипяток, чёрный чай — всё как всегда, но всё не то. Он подошёл к Лизе с двумя кружками. Она откинулась на спинку дивана, глаза блестели, но она не плакала. Просто молчала. Приняла кружку. — Спасибо, — выдохнула почти беззвучно. Они устроились рядом, накрывшись пледом. Лиза прижалась щекой к его плечу, обняв его за талию. Он обнял её в ответ, прижав губы к её виску. И они сидели так долго, слушая, как где-то капает вода на кухне, как гудит отопление. Ни один из них не говорил. Впервые за долгое время. Они просто были. В этой тревоге, в этой безмолвной паузе, где даже чай остывал слишком медленно. Зазвонил телефон. Громко. Резко. Фигурист дёрнулся, глянув на экран. Яков Фельцман. — Чёрт, — пробормотал он и ответил. — Плисецкий, — раздался раздражённый голос. — Где ты, мать твою?! Тренировка с девяти! Восемь звонков! Или ты уже чемпион Олимпиады, и я не в курсе? Юра вздохнул, пощёлкал пальцами по подлокотнику и раздражённо, но не грубо бросил: — Я не приду сегодня. И завтра — тоже, возможно. Поте плохо. А значит, плохо мне. И Лизе. На той стороне — пауза. Тренер будто переваривал не саму суть, а тон. Не ожидал такого спокойного, уверенного, почти взрослого ответа. — Чёрт с тобой, Плисецкий, — сказал он наконец и повесил трубку. Юрий бросил телефон рядом, выдохнул. — Думаю, он в шоке, что я не послал его к чёрту. Елизавета хмыкнула: — Удивительное рядом. Он обнял её плотнее. — А ты? Ты ведь тоже сегодня не пошла? У тебя же… съёмки вроде были? Журналистка кивнула. — Утром должен был быть созвон с командой перед съёмкой нового материала. И ещё офис — утвердить посты и пресс-релиз о твоём рождественском гала. — И? — Написала, что сегодня ты решил фотосессию провести на катке. Олег ответил, чтобы не переживала — он прикроет. Если что, задним числом проведём, не волнуйся. Плисецкий нахмурился: — Скажи, если будут давить. Я могу... — Всё хорошо, Юр, правда. Я просто не хочу работать сегодня. Не могу. Он кивнул. И снова — тишина. Тяжёлая, как снег перед бурей. Снова звонок. На этот раз — Никифоров Никифоров. Парень ответил. — Привет, Виктор. — Привет, Юрочка, — голос был мягким, спокойным, тёплым. — Скажи, пожалуйста… что у тебя происходит, а? Юра потёр переносицу, выдохнул. — Потя заболел. Слизал крем с пола. Токсичное. Сейчас в клинике. Капают. Мы… с ума сходим. Лиза плачет, я психую. Всё как по классике. С другой стороны послышался вздох. — Бедный Потя. Бедные вы... Слушай. Если что-то нужно — деньги, врач, помощь, просто звоните. Я помогу всем, чем смогу. Юрий моргнул, стараясь не показать, как сильно это тронуло. — Спасибо, Вить. Правда. Ты не представляешь, как это важно. — Представляю, — мягко сказал старший фигурист. — Передай Лизе привет. И обними её от меня. Всё будет хорошо. Потя — сильный. У него гены хулигана. — Передам. Спасибо. — Береги себя, Юра. До связи. — До связи. Он отключился, отложил телефон и посмотрел на Лизу. — Виктор передаёт тебе привет. Говорит, Потя — с характером. Дунтен усмехнулась через слёзы. — Он прав. Прошло не меньше часа. Чай остыл, Елизавета всё ещё сидела, прижавшись к Юре, будто боялась, что если встанет — опять хлынет тревога. Но она уже не плакала. Просто молчала, обнимая его за талию. Парень гладил её по плечу. Его ладонь была тёплой и тяжелой — как якорь. Он тоже устал. Но чувство, будто они должны что-то сделать, начало грызть его изнутри. — Лиз… — тихо начал он. — Мы же не можем совсем отключиться. У тебя работа. Тебя же там ждут. Она медленно повернула голову, взглянула на него. В её взгляде — сомнение, страх, но и благодарность. — Ты хочешь поехать? Фигурист кивнул, чуть напряжённо, но твёрдо: — Надо. Я иначе взорвусь. Мы же не можем только ждать и сидеть в пустой квартире. И ты, кстати, обещала фотосессию для журнала. Ты же мой пресс-атташе. Представь, сколько крутых кадров получится на катке. Журналистка слабо улыбнулась: — Только ради хорошего света, — пошутила она и встала. — Но давай. Всё равно уже не усидеть. Юра обнял её, крепко. — Мы с тобой. И мы с Потей. Всё вытащим. Обещаю. Через полчаса они уже выходили из дома. Снег шёл мягкий, пушистый, ложился на капюшоны и перчатки. Девушка сжимала в руке камеру, перекинутую через плечо. Она снова собрала волосы в низкий хвост, лицо чуть румяное от холода. В глазах — та же тревога, но уже и решимость. Такси подъехало. Юрий открыл дверь, пропуская её вперёд. Сел рядом, сразу взял за руку. — До «Снежного» катка, пожалуйста, — сказал он водителю. В салоне было тепло, окна чуть запотели. Дунтен молчала, но Плисецкий смотрел на неё, чувствуя, как возвращается её обычная сила — не показная, но настоящая. Он знал: если она снова берёт камеру в руки, значит, может снова видеть мир не только через страх. На катке уже было оживлённо. Сквозь широкие окна тренировочного зала проглядывали знакомые силуэты. В самом центре — Никифоров, с роскошным шарфом и термосом в руке. Рядом с ним — Яков в своём неизменном пуховике и вязаной шапке. У бортика — Мила, завязывающая коньки, и Георгий, громко что-то обсуждающий по телефону. Парень и Лиза зашли в фойе, и в ту же секунду Витя, будто почувствовав их присутствие, обернулся. Его взгляд был мягкий, понимающий. Он чуть кивнул, не говоря ни слова — и это было гораздо теплее любых «как дела?». — Ну ты смотри, кто явился, — проворчал тренер, подходя ближе. — Я уж думал, ты решил сорваться и стать кототерапевтом. Фигурист пожал плечами, почти без привычной колкости: — Просто не смог сидеть и ждать. Хочу хотя бы попытаться быть в форме. — Хочешь — катай. Не хочешь — не катай. Но без фокусов, понял? — буркнул Фельцман, но уже без настоящей строгости. Он кивнул на Лизу, — спасибо, что пришла. Будешь снимать? Елизавета улыбнулась сдержанно: — Да. Думаю, получится хороший материал для зимнего выпуска. И… для поддержки. — Поддержка — вещь важная, — заметил старший фигурист, подходя ближе. — Рад, что вы здесь. Как он? — Пока в клинике, — тихо ответил Юра. — Но врачи сказали — есть шансы. Главное — пережить сутки. Виктор кивнул и сжал его плечо, тепло, по-отечески. — Тогда давай покатаемся. Для Поти. Он ведь твой фанат. Юрий хмыкнул. — А я бы сфотографировала это для афиши, — тихо добавила журналистка, улыбнувшись, уже поднимая камеру. И как только Плисецкий вышел на лёд — как только услышал скрип коньков и прохладу под ногами — его сердце впервые за сутки чуть отпустило. Он делал это не для золота. Не для баллов. А чтобы не сойти с ума. И Девушка это знала. Поэтому она ловила кадры — не просто кадры катания. А моменты, в которых он живой.

***

Следующий день. 15:58 День был холодный, но светлый. Небо застыло в стеклянной синеве, как будто замёрзло между зимним солнцем и декабрьским дыханием. Скрежет лезвий по льду ритмично разносился по катку, как дыхание огромного механизма. Почти два часа Юрий без перерыва отрабатывал каскады, прыжки, повороты, и каждый раз — чуть злее, чуть точнее, будто загонял в лёд собственную тревогу. Потя не выходил у него из головы. Каждый толчок — как будто бы в пустоту, каждый приземлённый лутц — мольба о стабильности. На льду было прохладно, но по его спине стекали капли пота. Снаружи — бело, чуть ветрено. Внутри — ледяное зеркало, над которым витал звук коньков, глухие толчки прыжков и эхом отдающийся голос Виктора: — Ногу жёстче! Прыжок с пятки! Не роняй плечо, Юр! Парень, обливаясь потом, снова заходил на каскад. Мышцы ныли, но не сдавались. Он прыгал с упрямой решимостью. Не чтобы доказать что-то судьям — а чтобы не чувствовать себя беспомощным. Потя болел. Он не мог лечить. Но мог кататься. Мог держать себя в руках. Ради него. Ради Лизы. Ради дома. Телефон завибрировал в кармане куртки, оставленной у борта. Никифоров остановился и махнул рукой: — Пауза. Передохни. Ты на пределе. Фигурист подошёл, вытер шею полотенцем, достал телефон. Номер ветклиники. Сердце дернулось — будто сразу в горло. Он поднёс телефон к уху, выдохнув дрожащий воздух: — Да! Алло! Это Плисецкий! На том конце — женский голос, спокойный, профессиональный, но тёплый: — Здравствуйте, Юрий. Хотим сообщить, что состояние вашего кота стабилизировалось. Он поел сам, реагирует на голос. Температура пришла в норму. Вы можете забрать его сегодня. Юра не сразу смог ответить. У него перехватило горло, а потом голос дрогнул: — Он... точно в порядке? Ничего не угрожает? — Сейчас — нет. Мы продолжим мониторить, но самое тяжёлое позади. Главное — обеспечить покой и питание. Мы дадим вам все рекомендации. Он закрыл глаза и выдохнул, как будто впервые за день позволил себе расслабиться. Тело обмякло, он уткнулся лбом в перчатки. — Спасибо… Спасибо вам огромное… — Не за что, Юрий. Приезжайте. Фигурист сбросил вызов, уставился на экран. А потом — сдавленный, тихий смех вырвался из него, как всплеск облегчения. — Он в порядке… — сказал он в пространство. — Что? — Мужчина обернулся. — Потя. Его можно забирать. Всё… нормализовалось. — Ох… — Старший фигурист выдохнул и улыбнулся. — Ну, вот видишь. Сильный у тебя кот. Такой же упрямый, как ты. — Да… — Юрий вдруг почувствовал, что всё тело как будто подгибается. Сел прямо на лёд, не дождавшись лавки. Протянул ноги вперёд, прислонился затылком к бортику, запрокинул голову и закрыл глаза. Лёд холодил через форму, но он чувствовал только одно — облегчение. Дрожащую радость. От того, что сердце возвращалось на место. Он достал телефон, тут же набрал Лизу. Дунтен в этот момент сидела в офисе «Vanguard Ice», в тёплом пуловере и с чашкой холодного кофе на столе. Перед ней — экран, на котором она выбирала лучшие кадры Юры с тренировки: как он завис в воздухе, как приземлялся, как смотрел в камеру. Но всё казалось блеклым — потому что Потя был в клинике. — Алло? — её голос был чуть выше обычного, тревожный. На другом конце трубки раздалось быстрое, прерывистое дыхание. Потом — голос Юры. С хрипотцой, срывающийся, как будто он только что сдерживал крик или проглатывал слёзы. — Лиз… он в порядке. — Пауза. Тяжёлая, наполненная сдержанными эмоциями. — Всё хорошо. Он поел сам. Можно забирать. На мгновение её разум просто отключился, но она быстро сообразила выйти в коридор. Туда, где потише. Весь шум офиса исчез, как будто вырубили электричество. Она замерла посреди коридора с планшетом в одной руке и телефоном в другой, глядя в никуда, будто через неё прошёл ток. — Правда? — еле выдохнула она. И вдруг глаза наполнились слезами, но от счастья. От облегчения. Губы дрожали, но на них уже расцветала улыбка — трепетная, усталая, живая. — Господи... Юр... спасибо... — Через полчаса поеду за ним, — выдохнул он. — Такси возьму. Хотел… хотел заехать за тобой. Ты со мной? Она зажмурилась на секунду, нащупывая ответ внутри. И ответ был горьким. — Чёрт. Прости... — сказала она мягко, с отчаянием. — Я не смогу. У нас сегодня встречи с рекламным, а вечером сводка по контракту. Олег уже предупредил — без меня всё встанет. — Она стиснула зубы. — Не отпустят. В трубке стало тихо. Ни вздоха, ни слова. Только слабый шорох — будто Плисецкий отвёл телефон от уха и уткнулся лбом в стену. — Ладно… — наконец, спокойно сказал он. Но даже в этой спокойности Лиза почувствовала, как ему горько. — Не переживай. Я сам. Главное, что он возвращается. Я справлюсь. — Точно? — тихо переспросила она. — Точно в порядке? — Да, — выдохнул он. — Всё под контролем. Я просто... хочу, чтобы он снова спал у нас на диване. Рядом. Елизавета молчала пару секунд, сглатывая ком в горле, а потом с теплом, почти шёпотом сказала: — Тогда увидимся вечером. Пусть только вернётся домой — и я устрою ему вечер мурлыканья. Пусть только попробует не мурлыкать, этот пушистый наглец. Парень хрипло рассмеялся. Сдавленно, но искренне: — Он соскучился. Мы все соскучились. — Обязательно позвони, когда приедешь в клинику. И сфоткай его, как он на тебя смотрит. Я хочу видеть эту мордочку. — Хорошо. Обязательно. И… спасибо, Лиз. Она закрыла глаза, прижимая телефон щекой. Они ещё пару секунд молчали, просто слушая дыхание друг друга — как будто этого было достаточно, чтобы на сердце стало немного легче. А потом звонок оборвался, и Журналистка стояла посреди офиса, улыбаясь сквозь слёзы. Юра ещё несколько секунд стоял с телефоном в руке, вглядываясь в тёмный экран, как будто в нем могла отразиться Лизина тёплая улыбка. Но вместо лёгкости после звонка — на сердце осталось едва уловимое разочарование. Не в ней — в обстоятельствах. Он понимал, что девушка делает всё, что может. Но ему хотелось, чтобы именно она держала переноску, гладила Потю по спине, первой увидела его глаза, когда откроется дверца клетки. Чтобы они вдвоём забрали его домой. Он шумно выдохнул, убрал телефон в карман и провёл рукой по лицу. Сжал челюсть, чтобы не показать, как тянет в груди. — Не сможет? — раздался голос рядом. Юрий обернулся. Виктор стоял неподалёку, скрестив руки, с тем самым лёгким прищуром, который появлялся у него всегда, когда он чувствовал чужую эмоцию быстрее, чем её осознавал сам человек. — Нет, — коротко отозвался Плисецкий, будто отмахиваясь. — Работа. — Понимаю, — спокойно кивнул Никифоров. — Всё равно ведь хорошо, что его можно забрать. — Конечно, хорошо, — буркнул Плисецкий, глядя в сторону. — Я же не идиот, чтобы из-за этого психовать. Просто… — он замолчал, потянулся за бутылкой воды, сделал глоток. — Просто странно. Хочется делить такие моменты. С ней. А выходит, что снова один. Мужчина подошёл ближе, положил руку ему на плечо: — Не один. Ты забираешь кота, а не переживаешь развод. Лиза всё равно рядом, Юр. Она же твоя. Просто сейчас… работает. Как и ты утром, когда на лёд вышел. Фигурист чуть скривился: — Ты как терапевт сейчас говоришь. — Ну извини, я просто ещё и старше, и мудрее, и красивее. Юра хмыкнул. Но в голосе была благодарность. — Знаешь, что? — продолжил Старший фигурист. — Я могу поехать с тобой. Юрий поднял глаза, удивлённо: — Чего? — Ну а что. Всё равно тренировку мы закончили. А я в последний раз возил больного зверя ещё когда Макачин был щенком. Надо восполнить пробелы. Кроме того — ты выглядишь так, будто если поедешь один, сам себя по дороге сожрёшь от нервов. — Не надо. — Плисецкий на автомате отступил на шаг. — Я справлюсь. — Справишься. Конечно. — Виктор пожал плечами. — Но будет лучше, если рядом будет кто-то, кто в случае чего скажет: "Успокойся, Плисецкий, кот не сдаёт Гран-при, а просто чихнул". Ну? Что скажешь? Парень замер. Пару секунд смотрел на него исподлобья, потом шумно выдохнул и пробормотал: — Ладно… поехали. Только не ной в такси, что замёрз. — Я, между прочим, как и кот, существую на высоком уровне приязни к теплу. — О, началось… Они вышли на улицу, засунув руки в карманы. Снег припал, воздух был хрустким, и Фигурист снова почувствовал, как под этой зимней плотностью дышится чуть легче. Вскоре подъехало такси. Юра сел первым, Никифоров — за ним. — В клинику «Белый Лист», — бросил Юрий водителю. И всю дорогу он смотрел в окно, пальцы барабанили по колену, а внутри всё гудело от желания увидеть Потю, взять его на руки, убедиться, что он дышит ровно. Что живой. Что вернулся. И Мужчина, сидевший рядом, даже не шутил. Только однажды сказал: — Ты добрый. Даже если вечно огрызаешься. Плисецкий хмыкнул, не отвлекаясь от окна, но уголки его губ дрогнули. Через пол часа такси остановилось у знакомого белого фасада с зелёной вывеской. На ступенях клиники было немного снега — кто-то явно недавно чистил. Двери, как всегда, стеклянные, а за ними — тепло, стерильность и тишина, в которой решались судьбы пушистых любимцев. Парень вышел первым, расплатился с водителем, оглянулся на Виктора: — Идёшь? — Разумеется. Кто ж тебя, зверюгу, одного отпустит. — Старший фигурист поправил воротник пальто и последовал за ним внутрь. Клиника «Белый Лист» стояла в глубине двора, будто спрятавшись от шума города. Светло-серое здание, стеклянные двери, за которыми всё было вымыто до блеска. Внутри — тепло и тихо, но Фигурист ощущал, как его собственное напряжение становится только плотнее, пока он шёл к входу. Он толкнул дверь и первым оказался в фойе, Виктор — следом. На ресепшене сидела женщина в светло-зелёном халате, повернувшись к экрану компьютера. Она подняла глаза — и сразу заметила выражение лица Юры. Он выглядел как сжатая пружина, готовая сорваться. — Добрый день, — в голосе администратора звучала отточенная вежливость. — Вы по записи? — Мы за котом. — Юра чуть повысил голос, подошёл ближе. — Потя. Гималайский. Его вчера оставляли… Юрий Плисецкий. Его можно забрать. Мне звонили. Она кивнула и начала быстро набирать что-то на клавиатуре: — Да, вижу. Вас уже ожидают. Пожалуйста, одну минуту. Юрий кивнул и отступил в сторону. — У меня сердце сейчас выскочит, — пробормотал он. — Нормально. Главное, что кот не выскочит, — спокойно ответил Никифоров, опираясь на подоконник. — Ты только не рыдай при встрече, ладно? Плисецкий закатил глаза, но ответить не успел — из боковой двери вышла ветеринарный врач, та же, что осматривала Потю в первый день. В руке — несколько бумаг. В другой — переноска. Потя был внутри, свернувшись калачиком, но глаза его были открыты — мутноватые, ленивые, но живые. Когда парень нагнулся, кот тихо мяукнул — еле слышно, как будто просто подтвердил: Я здесь. И тогда у Юры будто сжалось всё внутри. Он опустился на корточки перед переноской, положил руку на крышку клетки и просто смотрел на своего пушистого друга. — Потя чувствует себя гораздо лучше. Он ест, пьёт, температура стабилизировалась. Мы ещё будем наблюдать за анализами, но сейчас — он готов ехать домой. Я дам инструкции по восстановлению и, пожалуйста, обязательно проследите, чтобы подобные вещества, как тот крем, о котором мы говорили, больше не были в зоне его доступа. Фигурист только кивнул. Не доверяя себе говорить. Но губы дрогнули в лёгком, благодарном движении. — И вот… — она протянула лист с рекомендациями. — Если что-то — звоните. Даже ночью. — Спасибо, — вмешался Мужчина, чувствуя, что Юра вот-вот сорвётся либо в слёзы, либо в тишину. — Большое. Юрий тут же взял переноску в руки. Внутри сидел Потя — глаза немного мутные от медикаментов, уши чуть прижаты, но взгляд узнал. Кот поднял голову и ткнулся носом в стенку переноски. — Эй… малыш… — Плисецкий присел прямо на корточки, сквозь решётку провёл пальцами по его лбу. — Домой. Понял? Мы домой поедем. Потя тихо мяукнул. Слабо, но уверенно. Старший фигурист, стоявший чуть позади, выдохнул: — Ну… Юрочка, я рад, что ты всё-таки не растерялся. А то я думал, сейчас начнёшь рыдать на руках с котом. Парень хмыкнул: — Я просто выдохнул. Впервые за трое суток. Можно? Они поблагодарили врача, оформили бумаги, расписались. Оплата прошла быстро. Фигурист почти машинально протянул карточку, не обращая внимания на сумму. Всё, что он чувствовал — это тепло живого тела, которое теперь снова ехало с ним домой. Когда они вышли на улицу, небо уже начинало синеть, предвещая вечер. Свет фонарей отражался в снежных лужах. Потя тихо дышал, прижавшись к стенке переноски. Юра осторожно прижал её к груди, будто вез что-то хрупкое и бесконечно ценное. — Спасибо, — вдруг сказал он, не глядя, но отчётливо — Виктору. — За что? — тот приподнял бровь. — Что поехал со мной. Не думал, что это будет так важно. Виктор улыбнулся, легко, почти незаметно: — Да ты сам был бы готов пешком его нести через весь город, я просто рядом шёл. Вот и всё. Когда они уже собирались расходиться, Юрий неожиданно замялся у дверей клиники. Потя спокойно лежал в переноске, тёплый, живой. И в груди у Юры, помимо облегчения, появилось странное чувство — как будто он не хочет быть сейчас один. Он посмотрел на Виктора и вдруг выдал: — Слушай… — начал он, чуть сжав пальцы в кулаки. — А давай поехали ко мне? Ну… в смысле, домой. Никифоров замер, приподняв брови: — Ты… что? Зовёшь меня в гости? — Ну да. Чего ты уставился, как будто я тебе руку и сердце предложил. Просто… — Плисецкий на мгновение отвёл взгляд. — Ты выручил... И я сейчас один приду, Лизы нет, Потя полудохлый — и всё, тишина в квартире. А ты хотя бы болтать без остановки будешь. Мужчина медленно улыбнулся, с той самой мягкой, взрослой теплотой, которая в нём редко проявлялась: — Это так мило, что я даже не буду шутить. Хотя нет, вру. Плисецкий, ты пригласил меня домой… Скажи честно — это ловушка? У тебя там мой фанплакат? — У тебя там сотрясение башки? Я сейчас передумаю! — огрызнулся парень и, не дожидаясь ответа, решительно пошёл к подъехавшему такси. Старший фигурист искренне рассмеялся и без раздумий последовал за ним. Они доехали быстро. Пока поднимались в лифте, Виктор что-то напевал себе под нос, а фигурист закатывал глаза, делая вид, что сожалеет о своём решении. Они зашли в квартиру. Юра первым снял куртку, разулся, аккуратно поставил переноску на пол у дивана и только потом взглянул на Виктора. Тот уже, улыбаясь, оглядывался по сторонам, неспешно стягивая своё пальто. — Ну… уютненько. Даже слишком. Это что — плед? Два пледа? Не узнаю тебя. — Да иди ты… — пробурчал Юрий. — Лизе холодно. Не тебе же со мной спать. — И слава Богу, уверен, что ты ночью четверные аксели делаешь, — хмыкнул Никифоров, проходя чуть дальше. — Хотя, знаешь, мне нравится. У тебя тут прямо по-домашнему. Кухня, диван, Потя, ковер. А я думал, у тебя берлога и кресло-подушка вместо дивана. — У тебя там в голове кресло-подушка, понял? — отозвался Плисецкий, заходя на кухню и ставя чайник. — Садись, сейчас что-нибудь накидаем поесть. Лиза макароны оставляла. Мужчина присел на край дивана и посмотрел на Потю в переноске. Тот не двигался, только чуть дышал. — Он крепкий. Всё будет хорошо, — тихо сказал Старший фигурист. Парень стоял у кухни и вдруг как-то по-детски выдохнул, опершись локтями на столешницу: — Я знаю. Просто я привык, что нас трое. И когда кого-то нет, даже если это кот… будто воздух другой. Виктор поднял на него взгляд. И впервые за весь день не пошутил. — Ты вырос. По-настоящему. Фигурист тут же фыркнул, прикрывая неловкость: — Не начинай. Лучше иди помоги. Или сиди молча и не мешай, как мебель. — Мебель, которая принесла тебя в себя в нужный момент. Не забывай, Плисецкий, я — антиквариат. Ценный. Юра рассмеялся. И в этом смехе наконец-то была не истерика, не облегчение — а лёгкость. Настоящая, домашняя, где всё было на своих местах. Где в углу лежал Потя. Где на кухне был чай. Где Елизавета скоро вернётся. Где был друг, который остался. Пар от чайника лениво поднимался вверх, подсвеченный тусклой лампой. Юрий уже открывал холодильник, доставая контейнер с макаронами, когда Никифоров — в уютной тёплой кофте, — подкатился на носках ближе и заглянул через плечо. Кухня заполнилась мягким гулом работы микроволновки и запахом разогревающихся макарон с сыром. — Смотрю на всё это… вы с Лизой уже как муж с женой. Быт, кот, пледы, макароны… Плисецкий резко выпрямился, покраснел до корней волос и буркнул: — Да отвали ты… Мы просто… вместе. Это не значит… — Ой, да ладно тебе, Юра, — хмыкнул мужчина, — ты бы себя со стороны видел. Готовишь, волнуешься, кота спасаешь, пригласил меня домой — чего раньше, напомню, никогда не делал. И ведь уют у вас тут, будто ты всю жизнь в браке. Парень скрестил руки на груди, смотрел в сторону и тихо бурчал: — Просто нормальная жизнь. Без выкрутасов. Что тебе не нравится? — Всё нравится. Даже слишком. Меня прям пробирает от умиления. Щас заплачу. — Старший фигурист театрально утер несуществующую слезу. — Я тебя сейчас макаронами накормлю так, что ты говорить не сможешь. — Точно как муж, — не унимался Виктор. Фигурист с шумом вытащил из микроволновки контейнер, разложил по двум тарелкам и поставил их на стол: — Садись, пока я не передумал тебя вообще кормить. Они сели. На столе — простые, домашние макароны с тягучим сыром, румяные котлеты, чай в кружках. Тепло и просто. — Знаешь… — начал Никифоров после пары ложек, — я решил. Буду брать золото. Юра сразу перестал жевать и уставился на него, прищурившись: — Чего? — Ну, как тебе сказать… — Мужчина помешал макароны вилкой. — Просто решил. Пора уже. Все думают, я отошёл от формы, тренерствую больше, чем катаюсь. А я выйду и сделаю. Всех. Даже тебя. Юрий помолчал, глядя прямо в его глаза. Потом откинулся на спинку стула и хмыкнул: — Смело. Хотя старичку, может, и пора на покой. — Это ты сейчас так говоришь, потому что боишься, — подмигнул старший фигурист. — Бояться тебя — всё равно что бояться собаки, которая раньше умела кусать, а теперь хромает, — язвительно сказал Плисецкий, но без злобы. На самом деле он уже чувствовал, как внутри вспыхнул соревновательный азарт. — Ау! А зубы у старой собаки всё ещё есть, Плисецкий. Так что не расслабляйся. И вообще — это будет интересно. Парень прикусил губу. Он восхищался Виктором с детства, несмотря на всё своё гонорливое презрение. Он знал, насколько тот хладнокровен, точен, артистичен. И как умеет выигрывать, не просто побеждая — а ставя точку. Уважал его за дерзость, за талант, за то, что не сдался. За то, что даже сейчас, когда мог бы спокойно отойти в тень, он продолжал рваться в бой. — Если ты выйдешь — я выйду лучше. — тихо, но твёрдо сказал фигурист. — Потому что теперь у меня тоже есть, ради чего кататься. И ради кого. Виктор взглянул на него с теплом и лёгкой улыбкой: — Вот теперь я тебя узнаю. Ты стал другим. Но к лучшему. Они доели в молчании, но не в напряжённом — в том, которое рождается между теми, кто давно друг друга понял. В этом молчании не было тяжести, только тёплая, чуть усталая тишина, как после долгого дня на льду. Юра молча встал, отнёс посуду на кухню и, привычным движением, запустил посудомойку. А Никифоров, притихший, сидел на краю дивана и смотрел на переноску, внутри которой Потя лежал, тихий и немного потерянный. — Эй, — вдруг сказал Юрий, вытирая руки о полотенце. — Давай выпустим его? — Думаешь, не рано? — мягко спросил Мужчина, взглянув на него. — Он же только с клиники. — Я не хочу, чтобы он думал, что его снова куда-то увезли. Тут — его дом. Плисецкий подошёл к переноске, присел рядом на корточки. Старший фигурист последовал его примеру, и вдвоём, молча и бережно, они вместе отстегнули замок. Крышка медленно поднялась. Внутри, на мягкой простынке, свернувшись клубочком, лежал Потя. Его глаза чуть приоткрылись, он лениво моргнул, поводил усами, будто улавливал знакомые запахи. — Привет, — прошептал парень, едва слышно, словно боялся спугнуть. — Ты дома. Потя осторожно вытянул переднюю лапу, принюхался к полу. Потом, с характерным гималайским достоинством, медленно вылез наружу. Сначала передние лапы, потом задние. Весь его вид говорил: "Я не до конца доволен, но доверяю вам". Он не стал никуда бежать — просто прошёл пару шагов, потерся мордой о Юрино колено, издал хрипловатое, слабое "мр-р" и плюхнулся прямо на ковёр, свернувшись у батареи. Фигурист опустил голову и провёл рукой по пушистой спине: — Вот и всё, малыш. Всё позади. Виктор смотрел на эту сцену с неожиданной нежностью: — Он тебя любит, знаешь? — Да, — выдохнул Юра, — и я его тоже. Это же… мой Потя. Они сидели так ещё немного, пока кот, начав тихо урчать, не задремал, зарывшись носом в свой хвост. Юрий медленно поднялся с пола, чуть потянув спину. Никифоров остался сидеть, лениво наблюдая за тем, как мягкое дыхание кота чуть приподнимает его бок. — Он у тебя и правда как король, — заметил он, тихо, почти с восхищением. — Даже болеет по-королевски. — И не говори, — буркнул Плисецкий, протягивая руку и помогая Вите подняться. — Я тут весь день по потолку бегал, а он только хвостом вильнул. Они прошли на кухню. Парень автоматически достал чашки, поставил чайник. Мужчина кивнул одобрительно: — Смотри, а ведь ты почти стал взрослым. Чай готовишь, кота лечишь, людей в гости зовёшь. Осталось только начать гладить рубашки и покупать туалетную бумагу в запас. Фигурист уставился на него исподлобья: — Я покупаю туалетную бумагу в запас. Я что тебе, безответственный? — Прости-прости, не хотел обидеть олицетворение стабильности, — ухмыльнулся Старший фигурист. Чайник закипел, они разлили чай — Юра себе чёрный, Виктор с мёдом и лимоном. Минуту они сидели, облокотившись о стол, и просто пили в тишине. На фоне доносилось ленивое "мр-р" и редкое капанье воды из крана. — Знаешь, — тихо сказал Юрий, — я стал больше любить тишину. Не раньше, когда она давила, а вот теперь. Когда дома кто-то есть. Когда кот просто лежит, а Лиза на работе. Но я знаю, что она вернётся. — Потому что ты теперь не один, — сказал Никифоров. — Она твой дом. Даже когда её нет рядом. Плисецкий кивнул. Ему нечего было добавить. Минут через двадцать, они устроились на диване. Потя по-прежнему дремал неподалёку. Мужчина зевнул и потянулся: — Слушай, у тебя есть что-нибудь посмотреть? Только не катания. Давай без травм сегодня. — У меня есть мультики про кота-детектива. Тима любит. Лиза его включает, когда он у нас гостит. — Идеально. Давай кота. Они включили на телевизоре какой-то не слишком шумный, наивный мультсериал с пухлым котом в шляпе и тростью, который решал загадки и всё время натыкался на бутерброды. Старший фигурист смеялся так, будто видел гениальную сатиру, а парень, развалившись, только качал головой: — Тебе бы с Тимофеем соревноваться, а не со мной. — Эй, не завидуй, что я умею расслабляться, Юра. Фигурист усмехнулся, подложив под затылок руку. Телевизор бормотал о похищенном сыре и коварной мыши-антагонисте, Потя издал один короткий "мр-р", перекатившись ближе к теплу батареи, а в комнате воцарилась тишина, наполненная запахом мёда, чая и вечернего спокойствия. — Слушай, Юр, — вдруг сказал Виктор, отставив чашку, — я всё хотел спросить… а как мама Лизы и её брат? Ты вроде говорил, что они с вами Новый год не будут встречать? Юра моргнул, удивлённый, и на секунду завис — просто не ожидал от Виктора вопроса, да ещё такого тёплого, бытового, почти семейного. — Ну… да. Светлана Анатольевна работает. У них там в магазине всегда завал перед праздниками. Не знаю сможет ли поменяться на смене, — он почесал шею. — А Тима, её брат, у нас останется. На каникулах. Мы в деревню к деду поедем. — Светлана Анатольевна, — повторил Никифоров с улыбкой. — Ты прямо как взрослый. По имени-отчеству. Юрий фыркнул: — А как ты хотел? Она строгая. Но хорошая. По-своему. Не сразу меня приняла… теперь вроде нормально. — А мальчишка? Тимофей? Плисецкий усмехнулся, и уголки его губ дрогнули так, будто он пытался не улыбаться, но всё равно не смог: — Он прикольный. Увидел нас с Лизой, сразу вцепился в неё — не хотел отпускать. Потом мне конфеты выдал и обнял так, будто я не её парень, а его брат. Сказал, что рад, что у Лизы такой… ну, типа, «муж». — Муж, да? — Мужчина поднял бровь. — То есть ты уже проходишь по семейному статусу? Парень вспыхнул. — Он ребёнок, Витя! У него всё просто: живёте вместе — значит, женаты! Не начинай. Старший фигурист только фыркнул и с притворным смирением поднял руки: — Ну-ну. Я молчу. Просто звучит… мило. Фигурист закатил глаза и фыркнул. — Ага... Охренеть, как мило. Сейчас умру от милоты. Он встал, будто это могло хоть как-то разогнать тепло в груди, и пошёл к окну. Застыл там, сложив руки на груди. За стеклом вечерело: фонари мягко размывались на припорошенном снегом стекле, машины медленно ползли по улицам, где-то вдалеке слышался лай собаки и плеск шин по наледи. — Но ты ведь рад, да? — прозвучал за спиной у него тихий, почти нежный голос Виктора. Юра вздохнул. Долго смотрел в окно, и только потом кивнул: — Очень. Страшно даже, как рад. Он обернулся. В глазах — не злость, не колкость. Только усталость, смешанная с чем-то новым, непривычным. — Я, наверное, не знаю, как быть… ну, «мужем». Или типа того. Я ведь ещё сам учусь быть взрослым. Виктор улыбнулся — по-настоящему, без издёвки: — Это и есть быть взрослым, Юрий. Когда боишься — но всё равно остаёшься. Не сбегаешь. Не сдаёшься. Плисецкий слегка склонил голову. Потом подошёл к дивану и сел, опершись локтями о колени. Посидел так молча, уставившись в пол, а потом вдруг, ни с того ни с сего, бросил через плечо: — Слушай… а ты как сделал предложение Юри? Никифоров замер, потом медленно оторвался от чашки, и его лицо расплылось в широкой, искренней, почти детской улыбке: — Ого-о-о… А ты, Плисецкий, похоже, и правда собираешься жениться? Ну-ну… не зря, значит, макароны с котлетой грели. — Не начинай! — вспыхнул фигурист, как и всегда, резко. — Я просто спросил. Просто интересно. Чисто гипотетически! Мне чё уже нельзя спросить, что ли? — Можно-можно, — с удовольствием протянул мужчина, подаваясь вперёд. — Разрешаю. И знаешь что… сядь поудобнее. Это длинная история. Юра вздохнул и откинулся на спинку дивана, упрямо сцепив руки на груди. Старший фигурист, сияя как новогодняя ёлка, начал рассказывать: — Значит так. Это было в Киото. В начале ноября, когда клёны краснеют, и там весь город как из фильма. Я договорился с местным рестораном, где подают омурайсу в форме котиков — у него же слабость к этому. Устроил весь вечер по точкам, где мы встречались впервые — тот же парк, те же лавки, те же глупые автоматы с игрушками… Юрий слушал, кивал, что-то бурчал, но после пятнадцатой детали — про особые носки, в которых он тогда был, — слегка прищурился и уронил голову назад. А Виктор всё говорил: — И, конечно, кольцо я спрятал в чайной чашке, потому что он обожает сюрпризы. А потом, когда он его достал, то сначала подумал, что это подарок, а я такой: «Юри, выйдешь за меня?» — и он расплакался! Представляешь? Настоящие слёзы! Плисецкий прикрыл глаза. — Ещё я купил ему цветы, которые по значению символизируют «дом» и «вечность». И когда мы вернулись домой, у нас уже на стене висела гравировка с нашими инициалами… Прошло пол часа. Старший фигурист без умолку, но с радостной ностальгией рассказывал про мельчайшие детали. Парень, не шевелясь, пробормотал: — Ага. Круто. Никифоров замолчал. Посмотрел на него в упор. Приподнял бровь: — Ты вообще меня слушал? Фигурист приоткрыл один глаз, мрачно: — Ну… где-то до котиков, наверное. Мужчина медленно, преувеличенно театрально поднялся с кресла, встал посреди комнаты, потом вздохнул и со всем трагизмом Шекспира упал на пол, звёздочкой: — Меня никто не любит! Никто не слушает! Даже Потя отвернулся! Юра не удержался от усмешки. Поднялся и пнул Виктора носком в бок — мягко, почти по-дружески. — Вставай, мелодрама. У тебя там позвоночник не настоящий. — Он хрупкий! — отозвался Старший фигурист снизу. — Я вообще-то заслуженный муж, между прочим! Но тут в замке повернулся ключ. Щелчок. Дверь открылась. Тёплый сквозняк. На пороге стояла Дунтен — в пальто, с сумкой на плече и уставшим, но светлым лицом. Оба замерли. Юрий тут же резко обернулся к двери, будто кто-то включил свет внутри него. Виктора он мгновенно забыл. — Лиза? — голос его сорвался с лёгкой хрипотцой. — Агась, — отозвалась она, ставя ключи на полку. Плисецкий, не раздумывая, вскочил, пролетел мимо всё ещё лежащего на полу Виктора и бросился к ней в коридор. — Ты пришла. Наконец. Он прижал её к себе, уткнувшись лицом в её волосы, и выдохнул, как будто весь день держал воздух внутри. Из комнаты раздалось ленивое: — А я-то, значит, никто, да? Мёртвый драматург Виктор… Парень всё ещё обнимал Лизу, уткнувшись носом в её виски, когда Никифоров неспешно поднялся с пола и подошёл ближе, мягко улыбаясь. Он остановился в двух шагах, скрестив руки за спиной, и с тем самым озорным блеском в глазах, который всегда выдавал его слабость к красивым моментам, произнёс: — Вот так смотришь на вас и думаешь: ну всё, любовь победила. Финальные титры, свет гаснет, зрители плачут. Елизавета хихикнула, обнимая Юру чуть крепче: — А потом внезапно появляется Виктор Никифоров. В роли камео. Юрий тут же отлепился от девушки, отпрянул на шаг назад и раздражённо рявкнул, даже не глядя на Виктора: — Ты вообще можешь молчать хоть пять минут?! — Всё-всё, ухожу в тень, — Старший фигурист поднял руки, но улыбка не сходила с его лица. — Только сначала… Он шагнул вперёд и прежде, чем Юра успел что-либо сообразить, обнял Лизу — легко, тепло, с тем дружеским обаянием, которое могло растопить лёд на Байкале: — Елизаветочка! Рад тебя видеть. Даже не знал, как соскучился! — Виктор… — Журналистка с удивлённой улыбкой обняла его в ответ. — Не ожидала тебя тут, но я тоже очень рада! Как Потя? Юрий всё рассказал? — Потя дома. И, кажется, на нас уже кто-то очень злится, — Никифоров бросил взгляд через плечо на Юру. Тот, сжав челюсти, смотрел на них как на сцену измены. Губы скривились в возмущённую линию, руки сжались в кулаки — не от настоящей ревности, а от того, что мужчина снова влез в его пространство. В его территорию. — Ну всё, хватит! — буркнул он и ловко, с присущей ему резкостью, разомкнул их объятия, взял Лизу за плечи и мягко, но решительно подтолкнул в сторону ванной. — Иди руки мой. А то я ещё кое-кого в посудомойку загружу, если продолжится. Девушка засмеялась, заходя в ванную. — О боже… — пробормотала она, включая воду. — Нашёл к кому ревновать… Старший фигурист, театрально вздыхая, отступил назад и кивнул: — Вот-вот! Я вообще-то замужем. У меня кольцо на пальце и муж с аллергией. И целая жизнь, между прочим. — Тогда нечего мою девушку лапать! — взорвался Плисецкий, скрестив руки на груди, но в глазах уже играли смешинки. — И вообще, отойди на метр. Безопасная зона. — Всё-всё, капитан собственничество, — Виктор поднял руки вверх, будто сдаваясь полиции. — Только не надень наручники на меня, а то Юри будет неловко. Он, всё ещё улыбаясь, двинулся в гостиную, а парень остался стоять у двери ванной, слушая, как Дунтен в шутку бормочет сквозь шум воды: — Надо же… ревнует к Виктору. Пожалуй, это даже… мило. Фигурист тяжело выдохнул и пробормотал сам себе: — Ну а чего он к тебе лезет, а? Знает же... специально, зараза... Из ванной Лиза вышла уже вытирая руки о полотенце. Щёки розовые от тепла, волосы слегка растрепались, когда она стянула заколку. Увидев Юру в дверях, она приподняла бровь: — А вы хоть поели? Юра фыркнул, отступая, чтобы она прошла на кухню: — Макароны с котлетами. С тех, что ты приготовила. Грели с Витей как два студента на первом курсе. — Приятного аппетита было? — Елизавета усмехнулась, но в голосе звучала нежность. — Да вроде, — пробормотал Юрий. — А тебе погреть? Она уже махала рукой: — Не, не надо. На работе коллега угостила каким-то безумным салатом — с креветками, яблоком и кедровыми орешками. Я еле доела. А ещё я принесла печеньки! Журналистка прошла мимо него, потянулась к сумке и достала плотно закрытую коробку — сдержанный аромат корицы и ванили тут же наполнил кухню. — Как раз на всех хватит. На звук открывающейся коробки с характерным «щёлк» в гостиную, а затем в кухню, словно по команде, вбежал Потя. Но не он был первым — из-за угла, ничуть не уступая коту по скорости, с сияющими глазами появился Никифоров. — Что это я слышу? Печенье? Плисецкий закатил глаза и скрестил руки на груди: — Только на запах еды ты можешь телепортироваться. — Признаю, — Мужчина уже тянулся к коробке. — Бессовестен, но не сопротивляюсь судьбе. — Ты как кот, честное слово, — Девушка сдержанно хихикнула. — Только с ногами и без хвоста. — Увы, и без усов. — А вот Потя не увы, — Парень аккуратно поднял кота, отставил от стола. — А теперь, Потич, марш на ковёр. Тем временем фигурист поставил чайник. Через несколько минут они уже сидели втроём на кухне: Дунтен — с подогнутыми ногами на табурете, Старший фигурист — вполоборота к столу, Юра — напротив, чуть развалившись, с усталым, но довольным выражением лица. Печенье оказалось мягким, с орехами и шоколадом. Чай — горячим и душистым. Разговор — неторопливым. Они болтали о съёмках, о катке, о том, как Лиза однажды едва не уронила прожектор, а Виктор всерьёз сказал, что следующий сезон "разнесёт всех к чёртовой бабушке". Смех звучал легко, непринуждённо, как будто ничего в мире не тревожило их. Но ближе к девяти Никифоров посмотрел на часы, вздохнул и отставил чашку: — Ладно, мои дорогие. Спасибо за приём, но пора мне возвращаться к мужу, а то подумает, что я сбежал к новой семье. — Так вёл себя, будто да, — буркнул Юрий. Елизавета встала первой, провела его до прихожей. Плисецкий тоже неохотно поднялся. Пока Мужчина натягивал куртку и шарф, Журналистка тихо сказала: — Спасибо, что побыл с Юрой. Мне правда стало легче от мысли, что он был не один. Старший фигурист ответил с мягкой, чуть задумчивой улыбкой: — А я рад, что провёл с ним время вне катка. Парень, стоя сзади, хмыкнул, но ничего не сказал. — Ладно, — Виктор застегнул куртку, хлопнул Юру по плечу. — Держите друг друга. А я поехал. Передавайте Поте привет и не забывайте звать меня почаще, раз уж пускаете в дом. — В следующий раз зови сам, — бросил Фигурист, открывая дверь. — Я так и сделаю. Пока! Дверь захлопнулась, в квартире снова стало тише. Юра и Лиза, оставшись в прихожей, переглянулись и оба чуть улыбнулись — как будто с одной волны. — Устал? — тихо спросила она, прижавшись к его плечу. Юрий кивнул: — Устал... — И как-то по-хитрому улыбнулся. Дунтен вздохнула, потянулась и уже направилась к комнате, но не успела сделать и пары шагов, как Плисецкий остановил её лёгким движением руки. — Знаешь, — начал он, чуть прищурившись, — на тренировки, съёмки, уборку, готовку — сил может не быть... но на тебя они всегда есть. Прежде чем она успела что-либо ответить, он резко и с лёгкой ухмылкой подхватил её на руки, и, несмотря на её лёгкий вскрик и смех, понёс в сторону спальни. — Юра, блин! — Лиза захохотала, обвивая его за шею. — Я устала, ты изверг. Я, между прочим, с девяти в офисе. — Знаю, знаю, — усмехнулся он. — Поэтому я и не требую подвигов. Просто… массаж. Только массаж. Клянусь. — Ага, клянётся он… — буркнула она, но уже прижималась к его груди, зная, что сопротивление — чистая игра. Он аккуратно опустил её на кровать, и Елизавета мгновенно растеклась по простыням, выдохнув и раскинув руки, будто сдаваясь. Свет приглушённый, мягкий. Фигурист сел рядом, провёл пальцами по её волосам, потом по шее и плечам. Он не торопился, будто сам себе напоминал: вот она, здесь, моя, настоящая. — Ложись на живот, — тихо попросил он. — Ого. Началось, — пробормотала она, но с улыбкой перевернулась, сдвинув волосы вбок. Юра устроился сверху, слегка оседлав её бёдра, и начал массировать — медленно, уверенно, начиная с плеч. Его руки были горячими и сильными, но нежными. Он знал, где её шея напряжена, где застряла усталость. Журналистка вздыхала глубоко, её веки тяжело опускались. Но когда он склонился ниже и коснулся губами её затылка, она тихо засмеялась: — Это массаж такой, да? — Такой. С бонусом, — ответил он, продолжая ласково целовать кожу за ухом, по шее. — Юр… — Девушка растянула его имя на выдохе, с тем особым оттенком, который он знал. И который всегда заставлял его сердце сжиматься. Дунтен выгнулась навстречу, даже не осознавая, как сама уже тянется к нему. Но он сдержал обещание. Его пальцы впились в ее плечи, сильные, уверенные, разминая застывшие от напряжения мышцы. Лиза застонала, расслабляясь под его прикосновениями. — Боже… Ты правда умеешь это делать… — Я много чего умею, — он наклонился, и его губы коснулись ее шеи, медленно, чувственно, пока пальцы продолжали работать. Она закрыла глаза, растворяясь в ощущениях. Его прикосновения были идеальными — не слишком мягкими, не слишком грубыми, такими, чтобы разогнать кровь, но не причинить боли. А его поцелуи… Они почти обжигали кожу и каждый раз, когда его дыхание касалось кожи, по ее телу пробегала дрожь. — Юр… — ее голос звучал уже не так уверенно. — М-м? — он приподнялся, чтобы посмотреть на неё, и его рука медленно скользнула под свитер, касаясь обнаженной спины. — Ты же… обещал массаж… — Я его и делаю, — он ухмыльнулся и снова опустился к ее шее, на этот раз оставив тёплый, влажный поцелуй. Она застонала, ее пальцы впились в простыни. Массаж быстро превратился в нечто большее. Его руки уже не просто разминали мышцы — они исследовали, скользили по бокам, обходили ребра, задерживались на талии. А его губы… Они жгли. — Ты… обманщик… — прошептала она, но ее тело выгибалось навстречу, предательски отзываясь на каждое прикосновение. — Я просто расширенную версию предложил, — он наконец стянул с нее свитер, и его ладони сразу же прижались к обнаженной коже. Он не говорил больше ничего. Только продолжал. Его ладони скользили вдоль её спины, поглаживая, надавливая, обнимая. Затем он лег рядом, притянул её к себе, прижавшись лбом к её виску. Елизавета повернулась, обвила его руками и поцеловала — сначала медленно, нежно. Потом чуть глубже. Вздох — общий, единый. Их дыхание синхронизировалось. Они не торопились. Мир замкнулся на этой кровати, на этих руках, на усталости, которую уже не хотелось прогонять, потому что рядом было всё, что нужно. Плисецкий скользнул пальцами по её щеке и прошептал: — Я люблю тебя, слышишь? — Слышу, — ответила Журналистка, глядя ему в глаза. — И я люблю тебя... Он смотрел в её глаза, и весь шум в голове стих. — Скажи ещё раз, — хрипло попросил он, касаясь её пальцев, сжимая их. Девушка улыбнулась, мягко, с той искренней теплотой, от которой у него щемило грудную клетку: — Я люблю тебя, Юра. Он прижался ко лбу её, закрывая глаза. Его ладонь лежала на её талии, вторая — в её волосах. — Не отпущу, — выдохнул он. — Никогда. — Я и не прошу. Фигурист медленно наклоняется, его пальцы осторожно скользят по ее щеке, отводя непослушную прядь за ухо. Дунтен прикрывает глаза, чувствуя, как его дыхание смешивается с ее — горячее, неровное, живое. И вот их губы встречаются. Первый поцелуй — легкий, почти невесомый, пробный. Как будто они заново узнают вкус друг друга. Его губы чуть шершавые, но такие — тёплые, настойчивые, но не спешащие. Она отвечает ему медленно, позволяя ощущению разлиться по телу, как меду. Второй поцелуй глубже. Он притягивает её ближе, его рука скользит за спину, прижимая так, чтобы между ними не осталось ни миллиметра пустоты. Их дыхание сбивается, но движения губ остаются плавными, ласковыми. Он исследует ее — то чуть прикусывает нижнюю губу, то медленно проводит языком по её небу, заставляя вздрогнуть. Она стонет ему в рот, тихо, сдавленно, и он ловит этот звук, впитывает его, как драгоценность. Его пальцы запутываются в её волосах, но не тянут — просто держат, как что-то хрупкое и бесконечно дорогое. Они отрываются, чтобы перевести дыхание, но их лбы остаются соприкасаться. — Ты такая красивая… — он шепчет, и его голос дрожит. Она не отвечает — просто тянется к нему снова, целуя уже иначе: нежно, но ненасытно. Ее руки скользят под его футболку, ладони прижимаются к горячей коже спины, чувствуя каждый мускул, каждый вздох. Её пальцы вцепились в его волосы, когда он опустился ниже, оставляя поцелуи на груди, на животе, на бёдрах... И массаж действительно оказался очень хорошим...

***