Интервью без допуска

***

25 декабря, в самый разгар зимней сказки Петербурга, ресторан на Васильевском острове сиял огнями, будто внутри него поселился Новый год — преждевременно, громко, торжественно. Улицы были окутаны плотным, пушистым снегом, что ложился на крыши, карнизы, клумбы и перила, не тая, а украшая. Пахло ёлками, глинтвейном и топлёным сахаром. Воздух щипал нос, но был какой-то особенно вкусный — словно фильтр из детства: морозный, кристально-чистый и волнующе-волшебный. А в машине, едущей по украшенному городу, царило молчание. Юрий сидел справа, в строгой, по-новогоднему элегантной позе, но его ладонь не выпускала Лизину — пальцы были сцеплены крепко, будто в последний момент перед прыжком. Он был одет в бледно-зелёный костюм с бархатной текстурой — мягкий, изысканный, необычно праздничный. На белой рубашке — серебристый галстук. Его волосы были чуть приглажены, но чёлка всё равно чуть свисала на лоб, как он любит. Он молчал. Только взгляд скользил по окну, вбирая в себя город, будто хотел унять дрожь внутри. — Эй, ты сейчас руку мне cломаешь, — тихо проговорила Елизавета, наклоняясь ближе. Парень дёрнулся, но усмехнулся краем рта. Перевёл на неё взгляд. Она была прекрасна. В тёплом свете автомобиля её платье казалось цвета расплавленного жемчуга — мягкий, благородный оттенок, подчеркивающий линию плеч, изгиб шеи. Ослабил хватку, но не отпуская. — Тебе идёт платье, — пробормотал он, немного тише. — Очень. — Ты уже это говорил. Но можешь повторить ещё раз пять. Пока едем. Он усмехнулся чуть шире, и в этой улыбке уже не было прежней скованности. Только благодарность — за то, что она рядом. Что не даёт ему уйти в себя. — Ты волнуешься? — спросила она мягко. Юра усмехнулся, не отрываясь от окна. — Это Виктор. У него юбилей. Там будет весь этот... Я должен выглядеть как… не просто парень, а как не знаю. Партнёр. Рядом с тобой. Серьёзно. Журналистка покачала головой, чуть сжав его пальцы. — Ты и так выглядишь на миллион. Он бросил на неё взгляд — подозрительно-искренний, с той самой смешной складкой у переносицы. — Не помогло. Но... Спасибо. — Я не шучу. Ты просто невероятно красивый. Юра хмыкнул, опустил взгляд и коротко выдохнул. Молча, но благодарно. Девушка была одета в платье, выбранное не ею — а им. Юрий сам выбирал, вертел ткань в руках, гладил её по спине, как бы проверяя, чтобы всё "было на месте, но не видно". Тёмно-серое, с лёгким жемчужным блеском, оно сидело идеально, подчеркивая фигуру не откровенно, но изысканно. Платье закрывало плечи, шло с длинными рукавами и лёгкой драпировкой у талии, подол спадал волнами чуть ниже колен, а изящная капля выреза на спине добавляла особого очарования. Ни грамма вульгарности — только женственность. Он это ценил. Плисецкий посмотрел на неё ещё раз — боковым зрением, незаметно — и дыхание у него всё равно перехватило. Хотел что-то сказать, но не стал. Просто поднёс её пальцы к губам и поцеловал костяшки. — Спасибо, — сказал он. — Что ты со мной. — Я всегда с тобой, Юра, — ответила она тихо. Машина въехала на огороженную территорию ресторана — старинное здание с колоннами, подсвеченное мягким золотистым светом. На входе гостей встречал ковёр, по бокам — горящие факелы в стеклянных колбах. Оттуда доносился гул голосов, смех, звон бокалов. Фигурист вышел первым, обошёл машину и открыл дверь для Елизаветы. Она подала ему руку — изящно, почти торжественно, и на секунду он почувствовал себя настоящим кавалером. Он наклонился к её уху, когда они шли по ступенькам: — Если кто-то слишком долго на тебя посмотрит — я выпью его шампанское. — Тогда тебе придётся напиться, — улыбнулась она в ответ. — Я сегодня в опасном платье. Ресторан располагался на одной из тихих улиц Петроградской стороны — здание начала XX века, с изящным лепным фасадом, колоннами и чугунными фонарями, ныне отреставрированное и превращённое в элитное место для банкетов и закрытых вечеров. В этот вечер особняк буквально светился. Снаружи он был украшен так, будто речь шла не о юбилее, а о приёме в королевской резиденции. По периметру фасада — гирлянды тёплого золотого свечения, словно реки света, обвивали лепнину, арки, балконы. Над входом — огромный венок из хвои и шишек, перевязанный красной лентой. На кованых воротах висела табличка с гравировкой: «Viktor's Winter Ball. 30 & Thriving» У входа гостей встречали два администратора в белых перчатках и длинных тёмных пальто. У их ног лежали аккуратные дорожки красного ковра. Воздух был пропитан ароматом хвои, морозного озона и ванили — где-то у дверей пряталась тонкая аромасвеча. В этот момент двери ресторана распахнулись, и на пороге появился он. Виктор Никифоров. Он выглядел великолепно: в идеально сидящем белом пиджаке с атласным отворотом, чёрных брюках и сапфировом жилете. Его серебристые волосы чуть растрепаны, как всегда нарочно, а улыбка — та самая, обезоруживающая. И в глазах — живая искра. — Ну наконец-то! — воскликнул он, взмахнув руками. — Вы вдвоём выглядите так, будто сбежали с обложки Vogue. Только не говорите, что ради меня. Именинник первым подбежал к Юре, крепко его обнял. Юноша отстранился с привычным выражением "да ну тебя", но уголки губ всё равно дрогнули. — Не начинай, старик. Это же твой вечер. — А вот и прекрасная Елизавета! — Мужчина тут же повернулся к девушке, взяв её за руки. — Елизаветочка, ты ослепительна. Прямо праздник в одном флаконе. — Спасибо, Виктор, — с лёгкой улыбкой сказала она. — Постаралась ради твоего юбилея. — Ну всё, держите меня семеро, — театрально сказал именинник, приложив руку к груди. — Не успел начать вечер, а уже влюбился дважды. Юрий, берегись! Юрий лишь закатил глаза и буркнул: — Он так со всеми. — Конечно, — весело подтвердил Виктор. — Я так держу молодость. Пока они смеялись, на фоне появлялись уже прибывшие гости. В холле ресторана было тепло, уютно и почти волшебно: внутри пахло корицей, деревом и шампанским, в воздухе висели переливы скрипки и рояля, а со стен свисали хвойные гирлянды, ленты и золотые шары. В центре — огромная ель, почти до потолка, украшенная так, что невозможно было отвести взгляд. — Никифоров! — вдруг раздалось рядом, и к ним поспешила Ирина Куприянова, давний наставник Виктора в балете. Она была в зелёном бархатном платье с длинным шлейфом. — Ну ты посмотри, кто тут у нас! И Юрий, как из кино. Ну, Витя, балуешь ты своих. С ней рядом стоял Алексей Данилов, специалист по технике прыжков, в строгом костюме и с бокалом в руке. Он махнул Юре: — О, а вот и наш гвоздь будущего сезона. Плисецкий, только не забудь: послезавтра — утренняя тренировка. И не вздумай сегодня напиться до потери пульса. — Я вообще не пью, — буркнул Плисецкий, но, подмигнув, добавил: — Только газировку. По особым поводам. — Вон оно как, — отозвался голос позади, и подошёл Кристофф Джакометти — тёплый, улыбчивый, в синем костюме. Он крепко пожал Юре руку. — А я думал, сегодня повод особый. Но, видимо, только для Виктора. — Ты в этом не сомневайся, — Старший фигурист закружил в комнате, собирая всех в кучу. — Сегодняшний вечер — только для близких. Только тех, кто сделал мою жизнь такой, какая она есть. Среди гостей уже были: Юри Кацуки — серьёзный, но сияющий, стоящий рядом с матерью и сестрой. Его отец держал бокал и тихо переговаривался с кем-то из знакомых лиц. Мать Юри — милая, с короткой стрижкой и мягким голосом — подмигнула Елизавете, заметив, как Юрий держит её за руку. В тот вечер, когда улицы Петербурга сияли золотыми гирляндами, а внутри ресторана всё словно дышало праздником — хрустальным, взрослым, чуть театральным, — двери парадного зала открылись вновь. В проёме появилась Лилия Барановская. Вошла она так, будто каждый её шаг — отдельная сцена, репетиционно отточенная, и весь этот банкет — нечто вроде гала-вечера в её честь. На ней было глубокое бордовое платье в пол, из плотного бархата, с высоким воротником и открытой линией плеч. Волосы собраны в идеальный французский пучок. Ни одного лишнего движения. Ни одного звука от каблуков. Следом за ней, с небольшим расстоянием, в зал вошёл Яков Фельцман. Он выглядел, как всегда, по-деловому собранным: тёмный костюм, аккуратная бабочка, серебряная булавка на лацкане. Чуть сутулился, шёл медленнее, словно уступая сцену бывшей супруге. Его лицо — серьёзное, но с привычной полуулыбкой, тёплой и живой, как будто он заранее прощает всех и всё. Он держал в руках коробку — явно подарок Виктору — и что-то тихо бормотал себе под нос, пробегаясь взглядом по залу. — Лилия! — он поспешил к ней, проскользнув между гостями. — Яков! Как же я рад! — Ты становишься сентиментальным, Виктор, — спокойно ответила Лилия, позволяя себя поцеловать в щёку. — Но возраст тебе к лицу. — Да ну, я же всего на год старше Юрочки, — лукаво отозвался именинник, поглядывая на Плисецкого, который стоял в углу с Лизой и как раз отпивал шампанское. Яков тепло пожал руку Виктору: — С юбилеем, Витя. Хорошо держишься. Не как на тридцать, скорее как на двадцать девять с половиной. — Вот за это я вас и люблю, — смеялся Никифоров. — Проходите, чувствуйте себя как дома. Садитесь рядом с Юрием и Лизой — пусть юность напитает вас позитивом. Лилия оглядела зал с присущей ей сдержанной оценкой: скользнула взглядом по скатертям, по свечам, по гостям. Когда её взгляд встретился с Юрой — на мгновение застыл. Фигурист инстинктивно выпрямился. Он хорошо знал эту холодную строгость — но знал и другое: она верила в него всегда. Просто — молча, через жесты, через взгляд, через требовательное «ещё раз». Она кивнула — едва заметно. Он кивнул в ответ. Они сели за стол, рядом с Плисецким и Лизой, оба будто заняли свои роли — наставники, свидетели целой эпохи, тех, кто видел звёзд, когда те были всего лишь льдом и пылью. Кристофф Джакометти появился у их стола с двумя бокалами шампанского в руках — как всегда, с безупречной осанкой, мягкой, обезоруживающей улыбкой и неизменным светом в глазах, от которого в любой компании становилось чуть теплее. Он был в тёмно-синем бархатном пиджаке, его каштановые волосы чуть взъерошены, а золотистая брошь в виде снежинки на лацкане будто сияла в свете свечей. — Елизавета Дунтен? — произнёс он, подходя и слегка наклонив голову в приветствии. Девушка, занятая тем, что поправляла ложку в десертной тарелке, удивлённо подняла взгляд. Её серо-голубые глаза расширились на миг. — Да? — Она улыбнулась, вежливо, чуть застенчиво. — Простите, что вторгаюсь, — Кристофф поставил один бокал на столик рядом с Лизой, не дожидаясь приглашения присесть. — Но я давно хотел сказать: я читал все ваши статьи. Ещё в «Невском Вестнике». Особенно ту серию о жизни в деревнях Ленобласти. Она была… настоящая. Без лишних прикрас. Тепло и честно. И теперь, в Vanguard Ice — вы удивительно умеете писать о людях. Даже в рамках пресс-релизов. Журналистка чуть порозовела. Она не ожидала таких слов, тем более от олимпийца. — Спасибо, — сказала она, голос стал мягче, — мне очень приятно. Я думала, никто их и не читал, если честно. Особенно те про деревни. — А я читал, — уверенно сказал Кристофф. — И могу сказать: вам не только удаётся слышать людей — вы умеете передавать их так, будто мы видим их душу. А это редкость. Он слегка улыбнулся, а девушка отвела взгляд, чуть смущённо закусив губу. Юра молчал. Его ярко-зелёные глаза медленно прищурились. Он не отрывал взгляда от Кристоффа. Тон Кристоффа был слишком мягким. Слишком заинтересованным. А Лиза она так не улыбалась даже на прошлой неделе, когда он, Плисецкий, принёс ей кофе и бутерброд на подоконник в агентстве. Фигурист наклонился ближе, почти незаметно пододвинув руку к её — будто невзначай, присвоить границы. — Он всегда такой вежливый, да? — буркнул Юрий ей на ухо, глядя на Кристоффа, но с улыбкой, вежливо-сдержанной. Лиза чуть повернула к нему голову и шепнула: — Не ревнуй. Он просто был добр. Он же всегда добр. — Ага, — Плисецкий поднял брови. — И «добр» по-шведски — это что, «флирт»? Кристофф продолжал с ней говорить, не замечая тихого бурления льда рядом. А Елизавета... Она старалась держать равновесие. Но щеки всё равно предали её, покраснев слегка под светом люстры. Парень резко встал, держа свой бокал. — Пойду поговорю с Виктором. Он там в углу завис. — Голос был ровный, но в нём была та самая нота, которую Журналистка уже знала: "я ухожу, чтобы не сказать лишнего". — Юр… — она потянулась к нему, но он уже пошёл прочь, едва заметно задевая плечом Кристоффа. Кристофф, заметив напряжение, повернулся к Лизе: — Он очень тебя любит, правда? Девушка кивнула и посмотрела вслед Плисецкому. Он шёл быстро, с чуть сжатым кулаком. Она знала: он — как снег на солнце. Растает, если подойти правильно. Но пока — будет хрустеть под ногами от собственной ревности. Ресторан продолжал наполняться золотистым гулом голосов, хрустом бокалов, лёгкими переливами живой музыки. Скрипач, стоящий у ёлки, наигрывал «Have Yourself a Merry Little Christmas», а свечи в латунных подсвечниках отражались в бокалах, на лакированной мебели и в полированных полах. Ещё не был подан основной ужин — шёл аперитив, и гости рассредоточились по залу, кто стоял, кто сидел с бокалами шампанского, кто пробовал мини-кростини с лососем, кто просто любовался убранством. Люди рассредоточились по залу: кто стоял у высоких окон с бокалами, наблюдая, как снежинки медленно опускаются на улицу; кто сел на мягкие диваны у ёлки, разговаривая вполголоса; кто осторожно двигался вдоль буфетной стойки, изучая ассортимент с лёгкой улыбкой. Юра взял Лизу за руку, сжал её пальцы. Не нужно было слов. Он просто посмотрел на неё. А она кивнула — еле заметно, но этого было достаточно, чтобы внутри него стало тихо. Надёжно. И тепло, несмотря на снежную вьюгу за окном. В парадном зале, где витал аромат хвои, свечей и ванили, часы пробили ровно восемь — и в этот момент Виктор Никифоров, ловко взобравшись на ступеньки сцены у главной ёлки, взмахнул бокалом. — Друзья! — его голос прозвучал ясно, словно и сам воздух хотел услышать каждое слово. — Я знаю, что вы пришли сюда не только чтобы слушать мои речи, но раз уж мне сегодня целых тридцать — позвольте мне быть трогательно назойливым хотя бы один вечер! В зале раздался дружный смех, несколько гостей хлопнули в ладоши, а Кристофф театрально приложил салфетку к сердцу. — Спасибо, что пришли. Вы все — часть моей жизни. Кто-то давно, кто-то недавно, но каждый из вас — причина, по которой мне хочется быть лучше, ярче, живее. Спасибо. Пусть вечер будет тёплым, как ваше присутствие. — Он поднял бокал. — За жизнь. За тех, кто рядом. И за тех, кто однажды появился и остался. Гости, кто сдержанно, кто с жаром, подняли свои бокалы. Хруст хрусталя и лёгкое позвякивание оправ последовали почти одновременно. И вот, в зал вошли официанты. Словно по команде, с идеальной выверенностью движений, они направились к столам, расставленным под хрустальными люстрами. Всё выглядело, как сцена тщательно отрепетированного спектакля. Первые блюда — закуски — были поданы на тонком фарфоре: тарталетки с муссом из печени с инжиром, канапе с лососем на пшеничном тосте и лимонной цедрой, маринованные мини-артишоки с кедровыми орешками. На каждом столе стояли композиции из еловых веток, свечей и золотых шаров — не громко, но элегантно, как фон утончённой симфонии. В зале раздавались мягкие фразы, звуки лёгких ножей, короткие тосты. Кристофф, сидящий рядом с Лилией, рассказывал ей о новогодних праздниках в Цюрихе. Та слушала, изредка кивая, как будто заранее зная все его слова. Яков, держа вилку в руке, пререкался с ней вполголоса, будто они снова сидели за общим столом много лет назад — спорили о специях, обсуждали подачу, при этом оба таяли от ностальгии, хотя скрывали это в колкостях. — Это ты заказала эту пасту с трюфелем? — ворчал Яков, надкусывая. — Опять нюх у тебя, как у гончей. — В отличие от тебя, я отличаю чёрный трюфель от старого картофеля, — парировала она. Юрий и Елизавета сидели рядом, слегка касаясь плечами. Он не отпускал её руку, и хотя молчал, иногда бросал на неё такие взгляды, в которых было столько тишины и благодарности, что не требовалось слов. Напротив них — Виктор и Юри. Старший фигурист то и дело поднимал брови, подавая официантам знаки: "у него без оливок", "без лука", "и принесите ещё того игристого, третьего слева". Следом подали салаты. Зимний с мандаринами и грецким орехом в сливочной заправке, тёплый с утиной грудкой и шпинатом, салат с крабом и авокадо в хрустящей корзинке. На столах появились новые бокалы, вино сменилось: белое — к лёгкому, красное — к плотному. Всё текло плавно, как музыка квартета на заднем плане — будто звуки и вкусы сливались в единую партитуру. Юри аккуратно резал кусочек, что-то рассказывал сестре. Дунтен смеялась над историей Кристоффа про первое его падение на льду, а Плисецкий, чуть нахмурившись, медленно пережёвывал салат, ревниво наблюдая за реакцией Лизы. Он ничего не говорил, но прижимал колено к её ноге под столом — будто напоминал себе и ей: она моя. Моя. Наконец — горячее. Подача сопровождалась лёгким аккомпанементом рояля. Сервировка сменялась, столы покрывались тонкими серебристыми подставками под основные блюда. Официанты приносили утиную грудку с соусом из вишни, филе сибаса с муссом из сельдерея, медальоны из говядины с карамелизированной морковью и соусом из портвейна. На вегетарианцев ждали тарт из тыквы и шпината, подрумяненный до лёгкой корочки. Именинник поднял ещё один тост, короткий: — Пусть у нас всегда будет повод собираться вместе. Неважно — юбилей это или просто желание быть рядом. Главное — быть рядом. Зал ответил мягким "ура!", аплодисментами и ещё большим теплом. Зал будто слегка выдохнул, когда официанты убрали последние тарелки с десертами, а свечи на столах заново подожгли, чтобы мягкий свет лёг на бокалы, остатки вина и растаявшие кусочки шоколада. Разговоры притихли, но в этой тишине чувствовалась сытая, довольная, счастливая тяжесть — как после хорошего спектакля или долгого зимнего застолья в тёплом доме. Виктор снова встал из-за стола, хлопнул в ладоши и объявил с сияющей улыбкой: — А теперь, мои дорогие, у нас официальная передышка на глупости! За его спиной открылась перегородка зала, и за ней оказался второй полукруглый сегмент помещения с деревянным блестящим паркетом, зеркалами по бокам и сценой, на которой уже стояла музыкальная аппаратура. Сменился свет: из золотисто-приглушённого — на чуть розовато-сиреневый, празднично-ночной. С потолка засверкали кристаллы хрустальной люстры, и под аккорды первой песни, лёгкой и чуть дурашливой, зал словно ожил заново — но уже в другом ритме. Все, кто только что степенно вил ножами и вежливо кивал друг другу, встали как по команде. Кто-то уже захлопал, кто-то — как Кристофф — тут же кивнул Лизе и протянул ей руку с игривым «Mademoiselle?», но та, чуть улыбнувшись, извинилась, сославшись на "моего ревнивого кавалера". Юра, весь вечер будто сжавшийся от чужих разговоров и собственных эмоций, наконец улыбнулся — с облегчением. Он встал, не говоря ни слова, и потянул её за руку, ведя ближе к танцполу. — Не умею я ваши вальсы, — буркнул он, притягивая её к себе. — И не пущу тебя к этому шведу. Пусть себе танцует с глинтвейном. — А ты что умеешь? — Дёргаться под музыку. Подойдёт? И это было очаровательно. Они влились в общий круг, где уже смеялись, крутились, хлопали в ладоши. Юри Кацуки, немного смущённый, пытался вспомнить хореографию школьного вальса, а его мама в это время шла в круг с отцом, раскрасневшаяся и молодая, как девочка. Кристофф нашёл себе пару среди девушек из штаба Виктора. Алексей Данилов вдруг резко выдал стэп, чем вызвал бурные аплодисменты. Музыка становилась всё быстрее, радостнее, смелее. И вот все — все без исключения — были на ногах. Танцпол стал живым, пульсирующим телом, где сплетались руки, юбки, галстуки, повороты, смех. Ткань платьев мерцала в свете софитов, туфли скользили по паркету, как по льду. Кто-то делал глупые движения, кто-то пытался косплеить Джина Келли, кто-то просто смеялся, держа бокал и пританцовывая. Никифоров летал между людьми как дирижёр, подбегал то к одним, то к другим, пританцовывал, показывал па, хлопал в ладоши. — Это лучший вечер в моей жизни! — крикнул он в музыку. — И он только начинается! Лилия и Яков, потеряв счёт времени, уже не спорили. Она смеялась, положив руку ему на плечо, а он — впервые за вечер — кружил её, словно вспомнив, как делал это десятки лет назад. Плисецкий, держа Дунтен за талию, не отпускал её даже в быстрой смене ритма. Он не умел двигаться также элегантно со своей парой как Виктор, но у него была решимость, искренность, и то, как он держал её — говорило громче любой пластики. — У тебя получается, — прошептала она, когда он подхватил её в простой, но уверенный шаг. — Потому что с тобой. Один бы я сбежал уже давно отсюда, — пробормотал он. Елизавета рассмеялась и крепче обняла его за плечи. После того как танцы немного утихли и музыка перешла на более спокойный, джазово-мягкий лад — с лёгкими переливами саксофона и клавиш, — гости один за другим начали возвращаться к столам. Щёки раскраснелись, в глазах блестел весёлый хмель, а смех то и дело перекликался между столами, словно эхо вечера. Воздух был густой от разговоров, тёплый от тел и вина, и в нём витала удивительная — редкая — смесь искренности и праздника, как бывает только на юбилеях, где действительно любят именинника. Кто-то хлопнул в ладоши, и Кристофф Джакометти, сияющий как ёлочная игрушка в своём бархатном пиджаке, поднялся из-за стола и, с бокалом шампанского, направился к центру. Старший фигурист, заметив это, остановился у своей ёлки и чуть вытянулся в струнку, игриво щёлкнув каблуками. — Дамы и Господа, — начал Кристофф с театральным поклоном, — я не мог не воспользоваться этой возможностью сказать несколько слов человеку, без которого мои костюмы были бы скучнее, тренировки — тише, а жизнь — куда менее сверкающей! Все рассмеялись. Именинник театрально схватился за сердце. — Вить, ты — как драгоценный камень, обрамлённый льдом, талантом и харизмой. Пусть тридцать для тебя будут не серединой пути, а только стартовой площадкой для следующего витка. Он подошёл, протянул тонкий продолговатый футляр. Внутри — зажим для галстука ручной работы в виде тонкого серебряного лезвия. Простая, но элегантная вещь, сделанная швейцарским ювелиром. — Чтобы ты не забывал, — добавил Кристофф, — как красиво ты выглядишь даже в костюмах. — Merci, mon cher, — Виктор обнял его крепко. — Буду носить. Только если он не колется. Следующим поднялся Яков Фельцман. Он не любил речи. Он долго не вставал, даже когда его окликнули, но потом всё же поднялся и медленно вышел вперёд. — Витёк, — начал он, потирая переносицу, — ты… чертовски упрямый, невозможный, непредсказуемый человек. И если бы ты не был фигуристом — был бы стихийным бедствием. Смех прокатился по залу. — Но, чёрт побери, ты всегда был талантливым. И ты не растерял себя — хотя мог бы, с твоим-то характером. А это значит, что не зря мы с Лилией на тебя столько ставили. Он поставил на стол тяжёлую коробку, перевязанную строгой чёрной лентой. — Тут винтажный проигрыватель. И старые пластинки. Всё, что тебе нужно, чтобы сидеть дома и, наконец, учиться терпению. — Яков! — воскликнул мужчина. — Ты меня всё ещё хочешь переделать? В тридцать? — Нет. Просто хочу, чтобы ты иногда замедлялся. Это полезно. После Якова, с горделивой грацией, выступила Лилия Барановская. Её голос — уверенный, чуть насмешливый, словно ей не нужна микрофонная стойка. На ней всё ещё было её бордовое бархатное платье, и когда она подняла бокал, зал притих. — Виктор, — сказала она, — ты… остался собой. Это редкость. Даже под слоями славы, золотых медалей и мелькающих вспышек, ты сохранил сердце ребёнка, упрямство юноши и взгляд… взрослого. Почти. Все засмеялись. Именинник изобразил реверанс. — Пусть твоя жизнь будет как хорошо поставленный номер: с драмой, блеском, и идеально подобранной музыкой. А ещё — без падений. Она протянула конверт. — Тут приглашение в один старинный театр в Вене. Только ты и сцена. Без зрителей. Чтобы ты снова услышал себя. — Лилия… — прошептал он, и в его глазах на миг блеснула влага. И вот подошла очередь Юры, он криво улыбнулся и встал, сунув руку в карман пиджака. — Ну… — начал он. — Мы не знали, что тебе подарить. Потому что тебе всё либо не нужно, либо уже есть. А дарить ещё одну щётку для волос было бы странно. Смех в зале. — Поэтому вот. — Он протянул белый конверт, перевязанный серебряной нитью. — На что захочешь. Ну… может, на очередной отпуск в Японию. Или чтобы купить ещё пять таких жилетов. — И вообще, — добавил Юра, — не знаю, что дарить старикам. Журналистка прыснула со смеху, прикрывая рот ладонью. Виктор, напротив, вскинул брови. — Старикам? Старикам?! Я моложе тебя в душе, Юрий Плисецкий! — Вот в душе и трать, — буркнул Юрий. — Главное — с юбилеем. Никифоров засмеялся, шагнул к Юре и быстро обнял его. Музыка звучала негромко, фоново — бархатный блюз, едва уловимый, как дыхание. Люстра переливалась огнями, свечи на столах потрескивали, как живые. Воздух будто потеплел — от слов, бокалов, присутствия друзей, от этой особенной декабрьской ночи, где праздник был не столько внешним, сколько внутренним. И вот в этой мягкой тишине Елизавета медленно поднялась из-за стола. — Можно я скажу? — тихо, но отчётливо. Все взгляды обернулись к ней. Мужчина кивнул с удивлённой, почти нежной улыбкой. — Конечно, Лизочка. Она глубоко вдохнула. В голосе всё ещё дрожала нотка волнения — но честного, светлого. Как будто она не просто гость — а кто-то, кому важно сказать. — Я не спортсмен. И не артист. Не стою на льду. Я просто… — она улыбнулась, — однажды оказалась с фотоаппаратом там, где оказались вы. Она посмотрела на Юру, и взгляд стал глубже, спокойнее. — Я помню, как впервые пришла на тренировку, когда ты сам позвал меня. Я там еще уронила стойку... Я просто хотела поймать кадр. Что-то живое. Честное. И знаешь… я поймала не только кадр, — она перевела взгляд на Виктора, — я поймала вдохновение. Вы оба — Плисецкий, ты — Виктор… — вы были живыми, настоящими, не из обложки, не из чужих слов. А своими. Искренними. Именинник чуть прищурился, его улыбка стала мягкой. — И, может быть, вы даже не заметили, но когда мои снимки разлетелись… меня стали замечать. На меня впервые обратили внимание. Я получила предложения, которых не ждала. Меня начали звать на репортажи, в редакции. Только потому, что рядом с вами — я увидела не просто фигуристов. А настоящих героев. Она чуть опустила глаза, но голос был уже твёрже. — Благодаря тем съёмкам… я по сути нашла себя. И нашла путь. Я не из богатой семьи. Я не знала, как вообще буду выживать в этом городе. Но твоя энергия, история… — она на секунду осеклась, — она дала мне шанс. И я его использовала. Парень в этот момент уже не смотрел на неё — он смотрел в бокал, но с тем выражением, которое знал лишь он сам: когда внутри всё жгло, но говорить — нельзя. Это было восхищение. И любовь. — Поэтому я хочу сказать спасибо. — Лиза посмотрела прямо на Виктора. — Огромное спасибо за то, что ты не только светишься на льду, но и светишь тем, кто рядом. Даже если не замечаешь. Ты дал толчок не только Юре — но и мне. Я никогда этого не забуду. Лиза чуть смутилась, шагнула ближе и вручила Виктору маленькую коробку — уже не с конвертом, а с подарком лично от себя. Внутри — была подвеска из белого золота: маленькая, изящная серебряная фигурка фигуриста в полёте (по её собственному эскизу), с выгнутой спиной и раскинутыми руками. Ни имени, ни даты. Только движение. Только суть. Виктор медленно достал её, покрутил в пальцах и вдруг сказал: — Это я? Елизавета улыбнулась. — Это кто-то, кто вдохновляет. Без имён. Он, не говоря ни слова, подошёл к ней и крепко обнял. — Спасибо, — сказал он в её ухо. — И за нас. И за тебя. — С юбилеем, Виктор. — С началом, Журналистка, — прошептал он в ответ. — У тебя ещё всё впереди. — Это еще не весь подарок... — загодочно шепнула она, заставив именинника вопросительно взглянуть на неё. Зал снова зааплодировал. Нежно. Искренне. И Юрий, хоть и делал вид, что занят вилкой, всё-таки тихо кивнул. Он был горд. Несказанно горд. За неё. За них. За этот миг — общий, настоящий. За ними свои подарки стали приносить и другие гости: Юри и его семья вручили коробку с несколькими бутылками редкого сакэ, которое Виктор любил. Бывший хореограф привёз вручную вышитый шарф с восточными символами. Кто-то подарил редкую фотокамеру, кто-то — сертификат на мастер-класс по живописи. Были книги, билеты, наручные украшения и даже картина — зимний пейзаж Петербурга, написанный маслом. В самом разгаре вечера, когда в зале витал тот особый, слегка искристый воздух, который появляется только после третьего бокала шампанского и десятка тёплых речей, когда гости были уже расслаблены, распарены уютом и вином, случилось нечто, что сначала вызвало растерянность, а потом — бурю восторга. Юрий Плисецкий шёл по залу, слегка нахмуренный. Он только что закончил болтать с Яковом и, снова взглянув на своё место, понял: Лизы нет. Её не было уже больше пятнадцати минут. Сначала он думал, что она пошла в туалет, потом — может, заговорилась с кем-то. Он обошёл половину зала, проверил у гардероба, на балконе, у стойки с десертами — нигде. Даже старший фигурист пожал плечами с абсолютно честным лицом: — Не знаю, Юр. Может, она сбежала с Кристоффом? — Очень смешно, — буркнул Плисецкий. Юра уже хотел снова обойти круг, как вдруг свет в зале погас. В зале повисла плотная, полная ожидания тишина. Кто-то тихо ойкнул. Погасли свечи. Гирлянды погасли. Музыка оборвалась, оставив только звук шороха тканей, лёгкого движения, удивлённого вздоха. — Что за… — Юрий резко выпрямился, напрягся. Зал погрузился в мягкий полумрак, где остались только огоньки на ёлке да свечи на столах. Гости зашептались, кто-то рассмеялся. И в эту тишину раздался щелчок — зажглись два направленных прожектора. Они ударили в центр зала. Там, на полу, стояли четверо мужчин — в идеально сидящих серых костюмах, со статной осанкой и серьёзными выражениями лиц. Позади, на небольшой импровизированной сцене, стоял ещё один — у микрофона. Его улыбка была лукавой, а голос — знакомым. — Петербург, — произнёс он. — Приготовься. Потому что… Вите надо выйти. (Вите надо выйти - ESTRADARADA) Музыка ударила по полу, по стенам, по бокалам и каблукам. Первая партия баса качнула зал. И как только включился бит — в свет вошла она. Елизавета. Елизавета Дунтен — та, которую привыкли видеть в строгих брюках, в пиджаках, с папкой или планшетом, со сдержанной улыбкой и профессиональной осанкой. Но сейчас... Она была другой. Платье в пайетках ослепительно мерцало в ритме каждого движения. Короткое, в стиле латинского танго, с бахромой, блёстками и жёлто-оранжевым сиянием, оно пульсировало огнём в свете прожекторов. Макияж — в ярко-жёлто-оранжевых оттенках, словно солнце, отражающееся в переливах ткани. Глаза — подводка, словно тень заката на улицах Рио, ресницы — крылья жар-птицы. Волосы — собраны в кокетливый хвост. Улыбка — дерзкая, вызывающая, уверенная. Она замерла на долю секунды, и музыка сорвала покров тишины. — Давай запишем эту песню, мать его... Чтоб никогда не поставили на радио... С первых слов песни Дунтен начинает двигаться — пластично, уверенно, играючи. Она словно вся состоит из ритма: бёдра качаются в такт, движения рук точны и резки, как у профессиональной танцовщицы. Мужчины в костюмах окружают её, встраиваясь в номер как живой механизм: один подхватывает её на руки, другой ведёт в парном повороте, третий эффектно ставит её на каблук, чтобы она с вызовом посмотрела прямо в камеру, которую уже держал один из гостей. — Чтоб никогда не назвали её попсой. И рядом с ней не звучал отстой. Музыка рвала зал. Танцоры выстроились за ней, повторяя отточенные, синхронные движения. Лиза была в центре вихря, будто сама музыка жила в ней. Плисецкий застыл. Он не мог поверить, что это она. Именинник, сначала моргнув от неожиданности, быстро сообразил — его лицо расплылось в широченной, сияющей улыбке. — Остановите! Остановите! Вите, Вите надо выйти! Громыхает куплет, и в этот момент прожекторы заливают светом Виктора. Он на мгновение замирает — не понимая, шутка это или правда, — а затем вдруг резко встаёт, хлопает в ладоши и смеётся до слёз. — В Турции или в Египте... Вите надо выйти... На Самуи или Пхи-Пхи... Движения Лизы резкие, быстрые, с отточенными акцентами на бёдра, плечи, талию. Она синхронно танцует с мужчинами — то ведёт их, то растворяется в их фигурах, будто в вихре. — Вите надо выйти! Витя на репите! Вите надо выйти! Движения были хлёсткие, чёткие, с отсылками к латине, к уличным танцам и даже чуть-чуть к кабаре. В какой-то момент Елизавета резко повернулась, вскинула руку и подмигнула прямо Виктору. — Это что?! — рассмеялся он, уже аплодируя и хлопая в ладони с нескрываемым восторгом. — Обожаю! Это лучший подарок! Юрий Плисецкий стоял с приоткрытым ртом. Он даже забыл, что держал бокал. Его взгляд был прикован к Лизе — он не мог понять, когда, чёрт возьми, она научилась так танцевать. А Журналистка, продолжая танец, подошла прямо к столу, где сидел именинник: — Остановите эту музыку! Она не даёт покоя мужику! И подмигнула Виктору. Юри Кацуки, уже слегка навеселе и наклонился к мужу, подталкивая его локтем: — Вить, кажется, Лиза бросила тебе вызов. Ну-ка, покажи, кто тут звезда льда, а кто — звезда танцпола! Звезда спорта не удержался.мОн вскочил, резко сорвав с себя пиджак, и буквально выскользнул на танцпол, встав рядом с Лизой. Она улыбнулась, подмигнула ему, и они синхронно вошли в такт — его движение были, конечно, грациознее, но она держала темп, не уступая. Они крутились, смеялись, подпрыгивали, сближались, и весь зал гудел от аплодисментов. Смеясь, Никифоров вышел на середину, ловко подхватывая танцевальные движения. И это был тот самый Никифоров — харизматичный, пластичный, дерзкий, юноша в теле взрослого. — Витя танцует, Витя не спит! Дунтен закружилась вокруг него, как искра, то уходя, то приближаясь. В этот момент все хлопали в такт, кто-то уже вскочил с мест, снимал видео, аплодировал. Даже Лилия улыбалась уголками губ, наблюдая из-за бокала вина. Песня близилась к концу: — Остановите! Остановите! Вите, Вите надо выйти! И когда она завершилась, грохнули финальные аккорды, свет вспыхнул вновь — зал взорвался аплодисментами. Гости кричали: — Браво! — Вот это шоу! — Лиза, ты огонь! Мужчина, раскрасневшийся, счастливый, выдохнул, подбежал к Лизе, обнял её крепко, закружил в воздухе, словно лёгкую куклу: — Это было божественно! Ты просто снесла мне голову! Он чмокнул её в щёку, смеясь как ребёнок. Елизавета засмеялась, немного запыхавшись, поправляя волосы. Но в этот момент Плисецкий стоял неподвижно. Бокал в его руке затрещал, так сильно он сжал стекло. Глаза — колючие, напряжённые. Он не мог отвести взгляд. Его девушка только что вышла в центре внимания, ослепила весь зал, а другой мужчина кружил её в танце. Даже если это был Виктор. Особенно если это был Виктор, мать его. И особенно плевать, что он замужем. Журналистка наконец поймала его взгляд. Улыбнулась. Словно говорила: "Это было для него — но и для тебя. Посмотри, я не прячусь. Я с тобой." Фигурист отвёл глаза. Медленно поставил бокал на стол. А Виктор подмигнул ему через весь зал: — Юра! Держи свою звезду крепче! Я бы утащил её прямо сейчас, если бы ты не был таким серьёзным. — Я серьёзный не просто так, — буркнул Юрий, но уголки губ всё же дрогнули. Прожектора погасли. Ослепительный центр зала вновь стал просто полом. Музыка сменилaсь на фоновую — что-то медленное, ритмичное, с чуть влажным саксофоном в тоне. Кто-то обсуждал выступление, кто-то хлопал Виктора по плечу, смеясь. Но в углу зала Юрий Плисецкий, всё ещё стоя у стены, ни с кем не говорил. Гости, ещё под впечатлением, начали рассыпаться по залу, кто-то смеялся, кто-то пританцовывал, другие стекались к столу с десертами: меренги, крем-брюле, конфеты в хрустальной вазе. Атмосфера вновь становилась камерной, вечерней. Девушка в это время уже скрылась за портьерой, ведущей к гримёрке. С яркого танца она словно сошла, как с подиума, сдерживая дыхание, не показывая дрожь в коленях. Она не оборачивалась. Знала — он заметит. И, может быть, пойдёт за ней. И он пошёл. Не сразу. Не в порыве. А будто сдерживая порыв, пряча в карман. Юра прошёл по приглушённому коридору, краем уха слыша музыку и смех из зала, но сам — внутри уже был где-то в тишине. Протянул руку, тихо закрыл за собой дверь гримёрки и, не двинувшись, остался стоять, прислонённый спиной к ней. Запах в помещении был почти интимным — не вульгарно-сладкий, не тяжёлый, а как после выступления: мускус, пот, ваниль, тающая пудра и тепло кожи. На вешалке висели костюмы. Около зеркала — косметика, бутылка воды, какие-то шпильки и помада. Свет — приглушённый, от ламп вокруг зеркала. Дунтен стояла у зеркала. Волосы уже чуть растрёпаны, рука с пальцами в кольцах касалась виска, поправляя выбившуюся прядь. Она увидела его через отражение и, не поворачиваясь, улыбнулась — спокойно, немного лукаво, как будто знала, что он придёт. — Всё-таки зашёл? Голос её был спокойным, тёплым, почти игривым. Как будто между ними не было того удара, который только что она нанесла — восхищением публики, блеском, танцем не для него. — А ты думала, что после такого громкого шоу — я не приду? — пробормотал он. Юрий казался мальчиком, который пытался выглядеть взрослым, но выдавал себя с головой: сжатые пальцы, напряжённые скулы, прикушенная губа. Лиза медленно повернулась. Свет выхватил её лицо, уже без сцены, без танца — только уставшее, тёплое, раскрасневшееся. Глаза — мягкие. А в его глазах — вспышка. И не гнева. И не восторга. Что-то посередине, между ревностью и растерянностью. Он шагнул ближе, как будто сам не веря, что вот — они одни. И у него есть шанс задать тот вопрос, что крутился всё выступление: — Ты… Ты месяц на ЭТО тратила? — пробормотал он, глядя в пол. — Каждый день? — Не понравилось? Он поднял взгляд. — Понравилось. Даже слишком. Просто... — он замялся, глядя мимо неё. — Я... не знал, что ты можешь быть такой. Как будто… я тебя впервые увидел. — Увидел — и испугался? — с мягкой иронией сказала она. Плисецкий напрягся, сжал пальцы. — Да. Потому что ты была не со мной. — Он помолчал пару секунд. — Сама это шоу поставила? Щека у него вздрогнула. Глаза всё ещё не поднимались. — Почти. Нашла танцовщицу по объявлению. Ходила в студию вечером и занималась. Она подошла к столику, взяла бутылку с водой, отпила. Всё так просто. Но в её движениях была магия: тишина, танец без музыки, сама женственность. А Юрий... Юрий остался стоять. Словно прибитый гвоздём. Он чувствовал, как в груди всё еще пульсирует необъяснимая обида. Он не знал, что именно его задело — что не знал об этом, что не был первым, кто увидел это выступление, или что сейчас её обожают другие, а не он один. — Так нечестно, — выдохнул он. — А для меня ты таких танцев не устраиваешь. В голосе — ревность. Прямая, честная. И одновременно просьба: заметь меня. Заметь, что я хочу тебя только для себя. Елизавета прищурилась, приблизилась к нему — не спеша, будто снова на сцене. Свет из-за зеркала мягко скользнул по её коже, по линии плеча, по вспышкам пайеток. Она остановилась почти вплотную. Он чувствовал, как от кожи Лизы идёт тепло, аромат духов, как у неё дрожит грудь после выступления. — А ты хочешь? — спросила тихо, чуть склонив голову. Её губы были близко. Почти касались. — Я... — Он сглотнул. Веки дрогнули. Лицо покраснело, словно огонь вспыхнул изнутри. — Не знаю... Плисецкий солгал. Хотел. Безумно. Но внутри всё сжималось от стыда, от желания, от попытки сохранить лицо. Она приблизилась ещё сильнее. Дыхание коснулось его губ, щеки, шеи. — Я для тебя приватно станцую, — шепнула она. — Дома. Только для тебя. Договорились? Юра почти зажмурился. Он не ожидал такого… Да, он знал, что она красивая, он знал, что она может быть смелой. Но сейчас — она была женщина, перед которой хочется пасть на колени и держать за запястья, как нечто священное. — Да… — он выдохнул, еле слышно. — Договорились… И сразу же, словно испугавшись собственной слабости, своей растерянности — он резко развернулся, вышел за дверь, почти захлопнул её за собой. Губы его дрожали. Он шёл обратно в зал — молча, пытаясь стереть с лица то выражение, с которым нельзя выходить к людям. Выражение влюблённого, растаявшего, уязвимого мальчика, который хочет только одного — чтобы она была его, и только его. Когда он вернулся в зал, шум, веселье и музыка снова были на своих местах. Никифоров рассказывал анекдот Юри и матери Кацуки. Кристофф болтал с Яковом. Свет, гул голосов, музыка, вспышки телефонов. Как только дверь за Юрой закрылась, в гримёрке повисла плотная тишина, как будто весь воздух взял паузу, оглядываясь на неё. Журналистка всё ещё стояла на месте, будто сама не до конца поверила в то, что только что сказала. Она чуть наклонилась к зеркалу, подперев щеку рукой — лицо всё ещё хранило румянец не от танца, а от того самого взгляда Юры. Его смущение, ревность, желание — всё это было в нём таким настоящим, сырым, живым… таким, от чего у неё щекотно закладывало грудь. — Ну и ты даёшь, Дунтен… — выдохнула она одними губами и улыбнулась себе в зеркале. Смущённо, но с искрой. Это чувство дерзости, которое прорвалось сквозь шёлк блёсток и макияжа — оно было новым. Незнакомым. Но невероятно приятным. Лиза, конечно, покраснела, сразу после фразы про «приватный танец». Она не умела быть такой — развязной, театральной, напористой. Но с ним с ним почему-то хотелось. Хотелось играть, провоцировать, чувствовать, что за этим идёт настоящая реакция. Что он не просто рядом — он горит. Она сделала пару глубоких вдохов. Закрыла глаза, затем открыла, провела пальцами по ключицам, поправила платье и вышла в зал. Там всё снова жило своей праздничной жизнью. Кто-то уже перешёл на кофе, кто-то — на десерты. Юри Кацуки и его отец оживлённо спорили о каком-то ресторане в Хакодате, Кристофф смеялся, присев на край сцены, а Лилия беседовала с Ириной Куприяновой о премьере в Мариинке. И только Виктор — как будто ждал. Он заметил Лизу сразу, и шагнул к ней, глаза его сияли так, будто она подарила ему не танец, а целое шоу из другой жизни. — Елизавета... Ты, конечно, дала жару всем в этом зале! — он подошёл и обнял её крепко, по-настоящему, от сердца. — Ты мой личный бразильский парад. Ты понимаешь, что ты только что сотворила? — Немного, — мягко рассмеялась она. — Я не забуду этот вечер, честно. Никогда. Вот пройдёт двадцать лет — и я всё равно буду вспоминать это платье и эту песню. А потом внезапно вздрогну и закричу: «Вите надо выйти!» где-нибудь в супермаркете, — он засмеялся. — Ты подарила мне не номер. А... веселье, которое никто не заказывал, но все запомнили. Она смущённо хихикнула, и они ещё немного постояли в кругу гостей. Но время уже тянуло к полуночи. Словно с командой дирижёра — начали собираться шарфы, застёгиваться пальто, мужчины вынимали из карманов перчатки, женщины искали сумочки. Лёгкий шум прощаний наполнял зал: хлопки в ладони, слова благодарности Виктору, поцелуи в щёку, обещания встретиться в новом году. Юрий, в это время вернувшийся к ней, уже был спокоен. Но внутри, как она чувствовала — по нему по-прежнему плескалось что-то молчаливо уязвлённое, что он пока прятал. Они оба помогли Виктору попрощаться с гостями — он был уже навеселе, размахивал руками, крепко обнимал каждого, кто выходил за дверь. — Только осторожно! — крикнул он вслед Лизе и Юре. — Не дайте Петербургу испортить вам волшебство ночи! — Уже не получится, — кивнула Дунтен, и взяла Юрия под руку. Они шли по улице, залитой фонарями и гирляндами. Воздух был морозным, звенящим, но лёгким — как будто сама зима улыбалась им в след. Машина такси стояла немного в стороне, на парковке у арки. Плисецкий всё ещё молчал, но прижал её руку крепче к себе. — Всё ещё злишься? — спросила она тихо. Он покачал головой. — Уже нет. — Точно? — Точно. Просто хочу домой. — Домой, — повторила она, посмотрев на него. — И чтобы никто больше не смотрел? Он усмехнулся. — Только я. Только я. Спустя час с лишним они едва вошли в квартиру, как захлопнулась дверь, и весь официоз, весь блеск, весь пафос вечера — соскользнул с плеч, как накрахмаленное пальто. В прихожей было полутемно, Потя, не шелохнувшись, спал калачиком на диване, и Парень сразу скинул ботинки, чуть не зацепившись за коврик. — Ну вот, наконец-то, — протянула Лиза, бросив клатч на комод. — Я чувствую себя как перетянутый подарок. Хочется разорвать на себе это платье. — Дай я, — хмыкнул фигурист, подходя к ней и притягивая за талию. — Медленно. Как ленту с коробки. Она шутливо ткнула его в грудь локтем: — Ты сегодня уже получил шоу. Отдыхай, моряк. Он рассмеялся и, не отпуская, уткнулся носом в её шею: — А ты у нас кто? Штурман? — его голос был чуть хриплым. — Ты мне весь вечер курс меняла. Елизавета фыркнула и резко отступила: — Слишком красиво заговорил. Надо сбить романтику. Музыку включи. Юра, уже расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, нащупал телефон, пару свайпов — и из колонок мягко зазвучало вступление к "Моряку" Feduk'а. Мелодия волной прокатилась по комнате: чуть тёплая, расслабляющая, с солоноватым послевкусием лёгкого хмеля. — О-о-о, — вытянула Журналистка, — вот под это можно и без вечерних платьев танцевать. — Так раздевайся, — тут же подкинул Юрий, потянув на себя её за руку. — Не тут! — засмеялась она, выбивая ногу из туфельки. — Давай в гостиную. Там больше пространства. И меньше шансов за что-то зацепиться. Они переместились в комнату — босиком, растрёпанные, но счастливые. Девушка расстегнула молнию на спине и сбросила платье, осталась в нижнем белье и тёплом кардигане, наброшенном сверху. Плисецкий — в одной рубашке, расстёгнутой до пояса, и брюках. Волосы у обоих были растрёпаны, на щеках — розовый след вина и усталого тепла. Когда заиграли строки: — "Я бы трубку курил, если б был моряком..." — Вот это я, — усмехнулся парень, делая шаг вперёд и пританцовывая, вальяжно, почти нелепо. — Гроза штормов и пресс-туров. — Тебе только трубки не хватает, — подхватила Дунтен, хлопая в ладоши в такт. — И ещё маяка за окном. — Мне ты за окном не нужна, — сказал он, и, схватив её за руку, провернул вокруг себя, как в танце, — она хихикнула, споткнулась, и они вместе рухнули на диван, продолжая смеяться. Музыка не сбавляла темпа. Их движения стали хаотичными, но в этом и была магия момента: не репетиция, не сцена — их комната, их смех, их музыка. Фигурист вскочил, потянул Лизу за руку, и она вскрикнула, но поднялась. Он скомандовал: — Внимание! Танец любви и вино с чечилом! — и пошёл размашисто по комнате, будто бы шагал по палубе. — "Тёплый вечер, тёплый вечер… Саксофон живьём…" — Ты моё тёплое всё, — сказал он, вдруг остановившись. Голос стал тише. Искреннее. Он притянул её к себе, положив руку на поясницу, лбом уткнулся в её висок. — Я всё ещё не могу поверить, что ты моя. Лиза моргнула, и вдруг все их дурачества остановились, как замерзшая в кадре киноплёнка. Она просто прижалась к нему — без слов, без жестов, без мыслей. В этом была правда. В этом — они. Музыка стихала. Они стояли в полутемноте, дыша в унисон. — "Ничто не вечно, ничто... но с тобою я живее день за днём." — Знаешь… — тихо выдохнула Елизавета, — мне с тобой всё время кажется, что жизнь — не просто настоящая, а больше, чем она есть. Юра закрыл глаза. — Я тоже это чувствую, Лиз. Особенно вот в такие ночи. Когда не надо быть Плисецким. Можно быть просто Юрой. Дверь в спальню захлопнулась с тихим щелчком. Юрий нежно прижал Лизу к косяку, его пальцы скользнули по её запястьям, прижимая их к стене. — Ты обещала приватный танец, — напомнил он, голос низкий, чуть хриплый. — И я ждал весь вечер. Журналистка закусила губу, но глаза её блестели – вызовом, азартом, тем самым огнём, который разжигал его ещё сильнее. — Ну так что, капитан? — прошептала она. — Где твой корабль? Плисецкий ухмыльнулся, достал телефон, и через секунду комната взорвалась битом "Black Bacardi" – тяжёлым, густым, как тёмный ром. — "Танцы в моей кровати…" Он шагнул назад, давая ей пространство, но взгляд его не отпускал – голодный, пристальный, будто он уже видел её без всего, без этого кардигана, без намёков, без игры. — Ну? — бросил он, кивнув на музыку. — Ты же умеешь. Девушка медленно провела руками по бёдрам, будто сбрасывая невидимые оковы, и двинулась в такт. Плавно, чувственно, с той самой дерзостью, что зажгла зал, но теперь – только для него. — "Не говори мне "Хватит"! Снимай своё платье!" Парень застыл, сжав кулаки. Его дыхание участилось, когда она, не сводя с него глаз, провела ладонью по шее, дальше – к декольте, к застёжке кардигана. — Чёрт… — вырвалось у него. Она рассмеялась, повернулась спиной, и кардиган медленно соскользнул с её плеч, обнажая тонкую цепочку на спине, ту самую, что он подарил ей месяц назад. — "Музыка танцует сзади… Нас накроет эта пати!" Фигурист не выдержал. В два шага он был рядом, руки обхватили её талию, прижимая к себе. — Ты играешь с огнём, — прошептал он в самое ухо, чувствуя, как она вздрагивает от его дыхания. — А ты – мой чёрный ром, — парировала она, откидывая голову назад, к его плечу. Его пальцы скользнули под тонкие бретельки, губы прижались к её шее, к тому месту, где пульс бился так же часто, как ритм этой песни. — "Бери меня всего!" Юрий развернул Елизавету к себе, и теперь уже не было ни танца, ни музыки – только они, только это безумие, только жар кожи и шёпот имён между поцелуями. — Ты моя, — рычал он, срывая с неё последние преграды. — Только моя. — Танцы в моей кровати… — тихо напела она вместе с треком, и тот в этот момент не выдержал. Он резко притянул её к себе, одной рукой за талию, второй скользнув вдоль её спины. Их тела соприкоснулись, и, не говоря ни слова, он начал двигаться вместе с ней, подхватывая ритм. Это уже был не танец на сцене — это был танец друг для друга, интимный, почти как поцелуй в движении. Дунтен выдохнула, руки обвили его шею. — Юра... — тихо. Он не ответил. Только прижался крепче. Губы его скользнули по её щеке, шее, уху. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал он. — Я хочу только тебя. Всю. Сейчас. И она не сопротивлялась. Всё, что было в них — весь день, весь вечер, всё напряжение, желание, флирт, гордость и ревность — всё сплавилось в одно.

***

30 декабря. Морозный воздух пахнул в лицо остро, как ледяное яблоко, только что вынутое с балкона. Снег под ногами поскрипывал, будто подпевая шагам, а небо было таким чистым и хрупким, что казалось — если вскрикнуть, оно треснет. Юрий шёл, чуть пригнув плечи, таща на себе пять плотных пакетов — синие, золотистые, красные. Один звенел чем-то стеклянным. Другой пах шоколадом. В третьем угадывалась мягкая игрушка — белый нос высовывался сквозь ткань. Лиза шагала рядом, смеясь и поглядывая на него с явным удовольствием. — Ты уверен, что не хочешь рюкзак? — поддразнила она. — Я — несу Новый год на себе, — буркнул Плисецкий, но глаза его смеялись. — Для Тима, для мамы… для деда. Всё честно. — Осталось ещё для Поти что-нибудь взять, — заметила она. — Я взял. У него отдельный мешок. Он, между прочим, важная персона. Почти как Санта-Кот. Всё это было похоже на какой-то рождественский фильм: пара влюблённых, блестящие пакеты, вечерний Петербург в снегу и их шаги, уводящие к самому тёплому дню года. Забежали домой, забрали кота в переноске и вышли. Они пересекли площадь, где на встречу шла Светлана Анатольевна в тёплой шубе и шапке с мехом, и Тимофей — прыгающий по сугробам, одетый в яркую жёлтую куртку. Светлана прижала Лизу к себе, глядя с благодарностью на Юру, который, несмотря на усталость, не отпускал пакеты. Такси приехало вовремя. Чёрная иномарка с просторным багажником. Водитель с бородкой, в вязаном жилете, быстро всё погрузил, переноску с Потей, который ехал, как настоящий аристократ — не мяукнув ни разу, поставил на заднее сиденье и застегнул ремень безопастности. Дорога до деревни заняла два с половиной часа. За окнами проплывали белые поля, серо-синие леса, заиндевелые деревья с блёстками инея на ветвях. Юра держал Лизу за руку. Она иногда дремала, склонив голову ему на плечо. Тимофей ел мандарины и строил планы на салаты. Светлана рассказывала водителю, как важно выбирать хорошие семена на весну. Когда машина свернула к знакомому дому, дед Николай уже вышел на крыльцо. Его щёки были алыми, руки — в варежках. Он широко улыбался, как только увидел внука. — Ну вот вы и приехали! Внутри дома пахло печкой, деревом и тем особым уютом, который бывает только в деревенском доме. Потя первым вышел из переноски и с важным видом прошёлся по прихожей, осматривая владения. Его даже никто не трогал — все знали, что у него сейчас осмотр территории. Плисецкий помог занести сумки, Тимофей первым подбежал к коробке с украшениями, а Елизавета, смеясь, сняла пальто и направилась к ёлке — та уже стояла, но была ещё не наряжена. — Начнём? — спросила она. — Конечно, — кивнул парень. — Но только если я вешаю первую игрушку. — Только не ту уродливую с позапрошлого года! — воскликнула журналистка. — Она символ! — с важностью ответил он и подмигнул. Ёлка наполнялась игрушками: стеклянными шарами, звёздами, леденцами, самодельными фигурками. Тимофей с удовольствием наблюдал, как девушка, стоя на цыпочках, поправляла звезду на верхушке, а фигурист держал её за талию, подстраховывая. Мальчик сам с удовольствием помогал, иногда в шутку задирая то Юру, то Лизу. На кухне Светлана вместе с Николаем обсуждали рецепты. Он рассказывал, как сажал картошку, какой сорт лучше, а она — какие грядки планирует весной. Салаты шли параллельно разговору: варёная морковь, свежие огурцы, запах зелени, шелест ножей. — А ты в городе-то нашла нормальную работу? — спрашивал Николай. — Нашла, — улыбалась Светлана. — Даже неплохую. Руками работать всё равно не перестаю. Привычка. А в другой комнате Юра дразнил Тимофея, забегая от него за ёлку, а потом хватал и поднимал, кружась. — Сдаёшься? — кричал Юрий. — Никогда! — смеялся мальчик. Дунтен смотрела на них с мягкой улыбкой, прижимая к груди коробку с гирляндами. Снег за окном продолжал падать. А в доме было светло, тепло и шумно. Как должно быть перед Новым годом — когда семья в сборе, дом украшен, кот с достоинством спит под батареей, а впереди — целый вечер счастья.

***

Вечер в деревенском доме словно вытекал из самого сердца зимней сказки. Когда ёлка уже сверкала огнями и игрушками, а за окнами в темноте тихо кружились снежинки, настало время для самой уютной части подготовки — украшения дома. Юрий принёс коробки, в которых лежали свернутые кольцами мишуры, бумажные гирлянды, еловые ветки с искусственным инеем ещё со времён СССР, банты, маленькие фонарики на батарейках. В этот момент вся семья будто превратилась в творческую мастерскую: в доме стало весело, шумно, пахло хвоей, выпечкой и чуть-чуть клеем. Светлана, засучив рукава, аккуратно развешивала мишуру вдоль косяков дверей и карнизов. Её движения были плавны и ловки — видно, что она делала это не раз. Тимофей с восторгом вскакивал на табурет, чтобы повесить блестящие снежинки над полкой с книгами. Лиза вытянулась на носочках, прикрепляя к стене серебристую звезду, а Плисецкий, нахохлившись, с серьёзным лицом примерял, под каким углом лучше закрепить гирлянду на шкафу. — Это не просто гирлянда, — буркнул он, щурясь. — Это композиция. Световая архитектура. — Композиция… — хихикнула Елизавета. — Ты бы видел себя. Такой важный. — Профи, — отрезал он, будто бы обидевшись, но уголки его губ уже предательски тянулись к улыбке. Потя, как всегда, наблюдал за происходящим с величественной невозмутимостью. Его любимое место — плед у батареи — было теперь украшено бантом, но он даже не пытался его снять. Настоящий новогодний кот. Когда все украшения нашли своё место, а дом засветился огоньками и блестками, Светлана крикнула из кухни: — Пора пить чай! Пирог остыл! На кухне уже стоял чайник, а на большом деревянном блюде — румяный пирог с клюквой и творогом, посыпанный сахарной пудрой. Тёплый, рассыпчатый, он пах корицей и праздником. Елизавета накрывала на стол, Тима уже уселся, подперев щёку рукой, — ему не терпелось попробовать. Юра помогал деду с кружками, а Светлана разливала чай с облепихой. Они сидели за столом, уютно прижавшись друг к другу, как большая и немного странная семья. На подоконнике потрескивали свечи, снаружи светились гирлянды, а в комнате — светились глаза. — Ну как юбилей Виктора? — спросил Николай, отпивая чай. — Великолепно, — ответила девушка с улыбкой. — Всё было… как в кино. Танцы, шампанское, крики «браво!». Мы даже с Юрой поучаствовали в сюрпризе. — Она станцевала перед всеми, — хмуро сказал фигурист. — Я до сих пор не могу это забыть. — Танец? — приподнял бровь дедушка. — С шоу и певцом, — вмешался Тимофей. — Я это в сторис видел. Там ещё свет выключили! Крутяк. — Я думал, что лопну от ревности, — буркнул Юрий. Дунтен засмеялась, прикрывая рот ладонью. — Ну ничего, дома был приватный показ. Николай кашлянул в кулак, а Светлана сделала вид, что не услышала. — А как твои дела в спорте? — спросил дед у внука. Юрий тут же выпрямился. — В феврале международный этап. Я планирую показать новую программу. Ставлю с Виктором и Лилией. Хочу выйти на максимальную сложность. И… — он чуть замялся, — думаю попробовать кое-что на льду в паре. Пока неофициально. Просто для себя. — Ты не перестаёшь удивлять, — тихо сказала Лиза. — А ты? — повернулся к ней Николай. — Как работа? — Агентство набирает новых фигуристов. После Нового года будет большая пресс-конференция. Я курирую сразу троих. Плюс пару рекламных съёмок. Хочу… — она на секунду задумалась, — сделать цикл материалов про фигуру в фигурном катании. Эстетика, давление, вес, публика. — Серьёзная тема, — кивнула Светлана. — Надеюсь, тебе дадут сказать всё, что нужно. — Постараюсь. Главное — говорить честно. А Тимофей в это время рассказывал про новогодний выпуск своего любимого сериала. Увлечённо, с блеском в глазах, он пересказывал, кто кого спас, кто кого предал, и как главный герой признался в любви прямо на ёлке. — Это было круто! И ещё — у него был свитер с единорогом! — с восторгом сказал он. — Мне тоже такой надо! — Мы подумаем, — усмехнулась Светлана, вытирая крошки с уголка рта. Когда чай закончился, и в воздухе остался только запах пирога, хвои и мандаринов, они начали расходиться. Светлана с Тимофеем заняли старую комнату Юрия. Там всё ещё стояла кровать, шкаф с книгами и альбомы с наклейками, которые Юра когда-то собирал. Тимофей, завалившись на постель, с восторгом разглядывал старые комиксы, смеясь над героями и комментируя вслух. — Не мешай деду, — сказала Светлана, выключая свет. — Спокойной ночи. Николай уже тихо похрапывал в своей спальне, укрывшись мягким пушистым одеялом. А Елизавета и Юрий устроились в гостиной на диване. Рядом — пушистый плед, ароматическая свеча на подоконнике, мягкий свет гирлянд. Потя устроился у них в ногах, растянувшись как варёная колбаса. Юра притянул Лизу ближе, прижал к себе, вдохнул её запах — волосы пахли мёдом и теплом. Она тихо выдохнула, поглаживая его по спине. Весь день прошёл, как во сне, и сейчас они просто молчали — в обнимку, в покое.

***

Утро 31 декабря началось с аромата. Сначала — легкий запах кофе и мандаринов, затем — варёных овощей, пряностей и щепотки шума. На кухне, окутанной тёплым паром от кастрюль, кипела предновогодняя жизнь. Светлана и Николай проснулись первыми, будто по зову внутреннего новогоднего будильника. Уже в шесть утра они расселись на кухне, закипятили воду в двух кастрюлях и варили картофель, морковь, яйца, и всё необходимое для салатов, одновременно увлечённо споря. — Говорю тебе, колбаса! — настаивала Светлана, перемешивая ложкой. — Да в СССР нормальные люди делали с говядиной, — хмыкнул Николай. — А колбаса — это уже от лени. Понимаешь, от лени! — А я тебе скажу, говядина сейчас — это не то, что было в восьмидесятом. Лучше хорошая «Докторская», чем нынешняя говядина! Никто не будет у нас её есть! — Светка, я тебе говорю — в новогоднем салате должна быть говядина, как положено! Это не просто салат, это символ! К восьми утра кухня уже благоухала уютом и спором, как полагается настоящему дому. В это время наверху послышались шаги. Через несколько минут в дверном проёме появились заспанные, но довольные Лиза и Юра. Он — в тёмной футболке и пижамных брюках, она — в мягком халате. — Доброе утро, кулинары, — зевнула девушка. — Уже началось? — Уже в разгаре, — с ухмылкой отозвался дед, поправляя фартук. — Пора и вам, молодёжь, руки в дело. — Только зубы, и мы ваши, — подмигнул фигурист, потянув Лизу в ванную. Через двадцать минут они вернулись — уже бодрые и вооружённые ножами и разделочными досками. С этого момента кухня превратилась в настоящий гастрономический цех. Каждому нашлось дело: Юра шинковал яйца и огурцы, иногда нарезая себе «пробный кусочек»; Дунтен ловко разбиралась с луком, терпя слёзы; Светлана колдовала над мимозой, выкладывая слоями, как художник палитру; Николай настаивал на том, чтобы в каждый салат было положено немного лука "для иммунитета". На столе постепенно появлялись: «Зимний» — с говядиной, по настоянию Николая, но с добавлением колбасы в одну из чашек — ради мира в доме. Классическое оливье с хрустящими огурчиками. Греческий с маслинами, фетой и каплей лимонного сока. Мимоза — нежная, почти воздушная, как воспоминание о детстве. Потом перешли к закускам. Юрий торжественно достал баночку чёрной икры и поставил её на стол: — Так, внимание. Это — момент инициации. Никто из вас этого не ел, правильно? — Я боюсь даже пробовать, — призналась Лиза. — Ну и зря, — с важным видом ответил он. — Сейчас поймёте, почему я её так люблю. Они сделали хрустящие тарталетки с икрой, с красной рыбой, с кремом из творожного сыра и укропом. Потом пошли закуски на хлебцах, рулеты из крабовых палочек с яйцом и сыром. Николай же, довольный, как ребёнок, поджарил ржаной хлеб, натёр его чесноком и выложил шпроты вровень, как по линейке. — Вот это — как в СССР, — вздохнул он, довольный, — пусть хоть в Новый год всё будет, как тогда. Юра с Лизой засмеялись, даже не спорили. К вечеру кухня блестела чистотой, а стол — изяществом. Белая скатерть, хрустальные бокалы, тонкие салфетки, свечи в деревянных подсвечниках, салаты в стеклянных вазах, закуски на многоярусных блюдах. Всё аккуратно, изящно и по-семейному. Оставалось только — переодеться. Елизавета накрасилась легко — золотистый хайлайтер, голубоватые тени, немного туши и нежно-розовый блеск на губах. Она помогла маме — подчеркнула брови, сделала румянец, завила локоны. Светлана, несмотря на строгое тёмно-синее платье, выглядела свежо, торжественно и радостно. Как женщина, которую любят дети, и которая умеет всё — от заготовки огурцов до любви к жизни. Тимофей выпрыгнул из ванной и гордо надел синюю рубашку, чёрные брюки и чёрную бабочку. Парень его немного поправил и взъерошил брату чёлку: — Ну что, красавец? — Ага! — Мальчик заулыбался. — А Поте тоже будет бантик? — У него уже есть. Юрий переоделся в бежевый костюм, с белой рубашкой без галстука. Волосы аккуратно пригладил, адеколон — только немного, еле уловимый запах свежести и дерева. А Елизавета вышла из комнаты, и Юра замер. Платье цвета северного сияния — мерцающий голубой с холодным отливом, открытые плечи, приталенный силуэт. Волосы завиты и собраны на затылке, несколько прядей спадали на шею. В ней было что-то неземное. Тихое, сияющее, праздничное. — Ты... — Юра подался к ней ближе. — Ты как подарок. Самый лучший. — С наступающим, — ответила она и поцеловала его в щёку. Время близилось к восьми вечера, и в доме дедушки Николая наконец прозвучало то самое долгожданное: — Ну, всё, садимся! — воскликнула Светлана, протирая руки о полотенце и улыбаясь. — А то салаты уже сами просятся быть съеденными! — Ура-а-а! — выдохнул Тимофей, первым юркнув за стол. — Я уже думал, что мы так и будем украшать весь день! Они расселись за щедро накрытый стол: хруст салатов, аромат жареной курицы, игривые пузырьки газировки и тихое потрескивание свечи в середине. Лиза с Юрой сели рядом, их колени соприкасались под скатертью, и Юрий периодически наклонялся к ней шепнуть: — Мимоза твоя — бомба. Только мне больше нравится то, как ты ею гордишься. — Это мамин рецепт, — тихо ответила Дунтен, коснувшись его руки под столом. Николай, важно поправив салфетку, поднял бокал: — За семью. За то, что вы рядом. За то, что дом не пустует. Чтобы и следующий год был в радость, без нужды и с любовью. — Ура! — Тимофей радостно стукнулся своим бокалом с соком об бокал Юры, потом мамы, потом Лизы. Смех, лёгкие разговоры, перебрасывание кусочков хлеба, подливка «ещё ложечку» и тепло — всё это наполнило дом. Плисецкий с удовольствием уплетал картошку с курицей, а Светалана восхищалась бутербродами с чёрной икрой, повторяя: — Никогда бы не подумала, что это настолько вкусно. Когда наконец-то насытились и немного откинулись на спинки стульев, Света вдруг хлопнула в ладоши: — Так, мои дорогие. Если мы сейчас не встанем, то встречать Новый год будем в состоянии салатного анабиоза. — Она права, — поддержал Николай, — надо размяться. — Одеваемся? — спросил парень, поднимаясь. — У нас с Лизой кое-что припасено. — Сюрприз? — оживился Тима. — Да-а-а! — Елизавета хитро прищурилась. — Фейерверк. И... десять упаковок бенгальских огней. — Крутяк! — радостно заорал Тимофей и рванул надевать куртку. Через пятнадцать минут они уже шли по деревне, кутаясь в тёплые шарфы. По небу тянулся морозный пар, воздух звенел от тишины, прерываемой лишь треском снега под ногами. На улицах встречались соседи: кто с собаками, кто с детьми, кто просто с термосами и фонариками. Все улыбались, махали друг другу, здоровались. Где-то доносился звук далёкого хлопка — в небе вспыхнул одинокий фейерверк. Праздник чувствовался в каждом вдохе. — А вон за тем домом, — рассказывал Николай, указывая тростью, — мы в своё время устраивали ёлку для всей улицы. С гармошкой, самоваром, с песнями… — А ты танцевал? — смеясь, спросила Светлана. — Танцевал, — гордо ответил дед. — С Настенькой... Особенно, если наливали. Фигурист с мальчиком шли впереди. Не выдержав, Юра вдруг пихнул Тимофея снежком в плечо. — Эй! — возмутился тот, оглянувшись. — Получай! Снежки взлетели в воздух. Через минуту в битву включилась Елизавета, а затем и Светлана с Николаем — тот ругался для приличия, но глаза его светились от веселья. — Да что вы затеяли, черти малолетние! — ворчал он, отбиваясь рукавицей. — Мне завтра зубы не собрать после вашего обстрела! Смех был повсюду. Снег ложился на ресницы, на воротники, на шапки. Воздух искрился. Вышли на широкую поляну, посреди которой темнел сугроб — там Юрий заранее запланировал запуск. — Твою ж... — Плисецкий замер. — Мы спички забыли. Блин! — Ты серьёзно? — Девушка схватилась за голову. — Ща, бегом! — Парень уже разворачивался. — Пять минут! Он действительно пробежал за три. Задыхаясь, протянул спички деду. — Ну что, давай? — Николай прищурился. — Только чтоб не разнесло ничего. — Спокойно. Мы с Лизой выбирали — безопасные. Они отступили на безопасное расстояние. Николай с Юрой подожгли фитиль, быстро отошли. Дед отпрыгивал, бормоча: — Черт тебя дери, Плисецкий, зачем я на старости лет в подпольных фейерверках участвую?! И тут — вспышка. Небо вспыхнуло огненным веером: то жёлтые искры, то изумрудно-зелёные шлейфы, то багровые звёзды, рассыпавшиеся над деревней, как будто кто-то бросил горсть драгоценностей на чёрное бархатное небо. — Вау... — выдохнул Тима, задирая голову. Лиза стояла, прижавшись к Юре. Он обнял её за плечи. Светлана держала Николая под руку, а он, несмотря на свой возраст, глядел наверх с той же радостью, что и его внук. Холодная ночь 31 декабря окутывала деревню мягкой темнотой, а на чёрном небе уже начали загораться первые звёзды. Снег скрипел под ногами, ветер утих, как будто сам затаился в ожидании полуночи. На руках у каждого ещё плясали искры — бенгальские огни. Вокруг царила искренняя радость, та самая, редкая, настоящая, когда никому не нужно притворяться. Лиза, вся сияющая от мороза и счастья, в одной руке держала бенгальский огонь, а в другой — телефон. Она ловко меняла ракурсы, фотографируя всех: Юру с Тимофеем, Николая с мамой, кадры сменялись один за другим. — Тим, стой смирно! — смеясь, воскликнула она. — Ты весь огонь в кадре размахал. — Я как Джедай! — Тимофей фехтовал бенгальским огнём. — Никто не остановит меня! — Вот и отлично, — подхватила Светлана. — Теперь ты будешь на фото как всадник апокалипсиса. С фейерверком. Фигурист улыбался, стоя рядом с братом, и прикрывал глаза от искр. — Лиз, хватит, ты уже сделала тысячу снимков. — Это ты так думаешь, — ответила она и передала телефон Светлане. — Мам, давай, теперь ты нас. Только смотри, чтобы в кадре не было коробки от фейерверков. — А ты меньше скакала бы, — проворчала Светлана, но всё же взяла телефон. Юрий и Елизавета встали рядом, огни в руках, их лица освещались оранжевыми искрами. Он приобнял её за талию, она прижалась к нему плечом. — Раз, два... — щёлк. — Готово. Красавцы мои, — с нежностью сказала Светлана. Потом Журналистка подошла к Николаю и обняла его: — А теперь с вами, мой любимый дедушка. — Что уж ты, старика фотографировать, — смущённо пробормотал он, но встал ровно и даже поправил пиджак. Следом — Юрий с Николаем. Старик сдержанно улыбался, а Плисецкий, как мальчишка, кивнул: — Дед, улыбайся, ты же главный у нас. — Вот ещё, — фыркнул Николай, — я тут, между прочим, за шпроты отвечаю, не за улыбки. Девушка, наконец, поставила телефон на коробку и выставила таймер: — А теперь все вместе! Все-все! Они сгрудились в кадре: Дунтен и Плисецкий в центре, Николай с одной стороны, Светлана с другой, Тимофей впереди с огнём как флагом. Бенгальские огни мерцали, лица сияли, щёки алели от мороза. Щёлк. Истинное новогоднее фото. — Вот это будет рамочка на полку, — тихо произнёс Николай, глядя на получившийся кадр. — Семья. Они неспешно пошли обратно по заснеженной дороге. Деревня будто выдохнула светом: за окнами домов — гирлянды, ёлки, тени людей за праздничными столами. Воздух пах хвойной свежестью, печным дымом и чем-то неуловимо домашним. Все возвращались в приподнятом настроении, с лёгкой усталостью в ногах, но с радостью в сердцах. — Слушай, Юр, — сказал Тимофей, догоняя его и Лизу. — А давай на следующий год фейерверк ещё больше купим! Чтобы такой… как салют на День Победы! — Если хорошо себя вести будешь, договорились, — улыбнулся фигурист и натянул его шапку прям до подбородка, вызвав недовольный возглас у мальчика и смех у остальных. Когда они вернулись домой, на часах было 23:30. Все разделись, помыли руки, и снова уселись за праздничный стол. — Я, наверное, ещё оливье съем, — заявил Тимофей. — Пока президент не начал. — Тебе бы только есть, — смеясь, ответил Юра, но сам уже протягивал ложку к салату. — Вкусно же, — пожала плечами Лиза, — особенно когда сами делали. Николай налил по бокалам — взрослым шампанское, Тимофею — сок. Светлана укуталась в шерстяную шаль и села рядом с Лизой, потирая ладони. — Минута до полуночи, — прошептала она. Все затихли. На экране телевизора — последние слова президента. Елизавета смотрела на тёплые лица рядом, и в груди поднималась волна чего-то по-настоящему большого. — Пять, — начал Юрий, глядя на экран. — Четыре, — подхватила Лиза. — Три, два, один… Куранты. Тихо — звонко — по-настоящему. Каждый в это мгновение, как и миллионы людей по всей стране, загадал желание. Плисецкий: "Пусть Елизавета всегда будет рядом. Пусть дед будет здоров. Пусть у меня всё получится на льду на международных." Дунтен: "Пусть у Юры всё получится. Пусть Тимофей и мама никогда не болеют. Пусть это счастье останется с нами." Светлана: "Дай Бог, чтобы дети были счастливы. Чтобы дожить до внуков. Чтобы огород уродился." Николай: "Чтобы внук был силён и не сгибался. Чтобы Елизавета осталась с ним надолго. Чтобы у Светки и Тимы всё было хорошо." Тимофей: "Хочу, чтобы мама не плакала. Хочу, чтобы Парень стал чемпионом. И чтобы мне подарили вертолёт. Нет… чтоб у нас каждый Новый год был такой!" — С Новым годом!!! — раздалось в один голос. Чокнулись бокалами, кто-то громко захохотал, Потя прошёл мимо и чихнул, будто тоже отметил момент. Смеялись, обнимались, глаза сияли. Никто не думал о прошлом. Только здесь. Только сейчас. Только вместе.

***

Первый день нового года в деревне выдался тихим и ленивым. Никаких будильников, никаких планов — только горячий чай с мёдом, вязанные носки, кошачий топот и медленные разговоры. Потя ходил по дому с торжественной важностью, будто именно он отвечал за праздничный уют. Тимофей весь день пересматривал видеозапись салюта, записанную на телефон, снова и снова восхищаясь, как «Фигурист с дедом почти взорвались». Вечером 2 января вся семья вернулась в Петербург. Дорога пролетела незаметно — все ещё не отпускало новогоднее тепло, воспоминания о свежем снеге, искрах бенгальских огней и смехе, плывущем над деревней. Теперь на одной из полок рядом с фигурками стояла их общая рамка с фотографией из деревни: все в куртках, с бенгальскими огнями, с ветром в волосах и счастьем в глазах. Январь проходил неспешно: тренировки, работа в агентстве, вечерние фильмы, прогулки по заснеженному городу. Иногда Елизавета забирала Юру после катка, они пили кофе в старом скрипучем кафе у Невского, говорили о будущем и просто молчали, держась за руки под столом. Потя прыгал по подоконникам, глядя на падающий снег. Время будто замерло, но в этом было свое волшебство. — А ты вообще помнишь, что за день сегодня? — спросила журналистка, усмехаясь, стоя у окна в мягком домашнем свитере. Юрий тут же поднял голову от планшета. — Конечно. Сегодня ты впервые вторглась в мою жизнь с диктофоном и взглядом как у охотника. — Эй! — рассмеялась она. — Я была очень деликатной. — Ты была чертовски настырной. И странной. И... слишком красивой. — Он отложил планшет и встал, подходя к ней. — Я тогда был уверен, что никогда никого не подпущу ближе. А потом ты просто… осталась. Девушка обняла его за талию. — Ты первый, кто дал мне почувствовать, что я нужна. Они решили не устраивать ничего помпезного. Просто вечер вдвоём. Сок. Паста. Плед. Музыка в колонке — что-то тихое, джазовое. Они снова вспоминали тот день: как Плисецкий не хотел говорить, как Дунтен дождалась его, как он в итоге сказал: "Ладно. Пять минут". Сейчас он сам обнимал её, вдыхая аромат её волос. — Пять минут. А теперь ты тут уже целый год. — И ещё много впереди, — прошептала Лиза.

***

Февраль выдался стремительным. Юрий вернулся к активным тренировкам — готовился к предстоящему чемпионату Европы. С утра — лёд, днём — видеоразбор, вечером — Елизавета. Она была рядом во всём: помогала разбирать материалы, следила за его расписанием, готовила лёгкие перекусы прямо в агентстве, когда он уставал. Лиза, в свою очередь, получила первый в этом году контракт на авторскую колонку для большого спортивного портала. Она писала не только о Юре, но и о новых звёздах, о закулисье спорта, о женских историях в мужском мире.

***

14 февраля они отметили сдержанно, но трогательно. Фигурист принёс Лизе веточку мимозы, завернутую в серую бумагу. — Почему не розы? — спросила она, удивлённо. — Потому что они — банальность. А ты — свет, весна и чуть щекочешь нос. Она хохотнула и поцеловала его в щёку. В этот вечер они смотрели любимый мультфильм, ели фрукты и печенье, а в конце Юра, вдруг покраснев, достал из ящика коробочку с браслетом, как когда она ему подарила на день рождения: на нём маленькое сердечко, серебряное, с выгравированной надписью «Моя любовь». — Это просто память, не подумай ничего такого… — забормотал он. — Я думаю, что это — самое трогательное, что ты когда-либо делал, — прошептала девушка, надевая украшение.

***

Утро выдалось пасмурным, но в квартире царила тишина и тепло. За окном ещё лежал мартовский снег, не решаясь уступить место весне. Потя мурлыкал, свернувшись клубком у изножья кровати. На часах было чуть больше девяти, когда Дунтен осторожно поднялась, стараясь не разбудить Юру. Он спал на спине, раскинув руки, с лёгкой нахмуренной бровью — даже во сне выглядел будто готовый спорить с миром. Она прошмыгнула в коридор, проверила телефон: «Ваш заказ доставлен в подъезд. Поднимаемся через 2 минуты». Лиза подхватила толстовку и, не сдержав предвкушающей улыбки, прошептала себе под нос: — Сейчас ты у меня проснёшься, Юрий Плисецкий. Как никогда в жизни. Она вернулась в спальню, села рядом с ним и легонько потрясла за плечо. — Плисецкий... вставай... ну, давай-давай... тебе уже восемнадцать. — Чего? — буркнул он, не открывая глаз. — Рано ещё… У меня выходной… — Неа. У тебя день рождения. И тебе нужно… — она игриво потянула его за руку, — встать и открыть дверь. — Лиза-а… если там опять твои курьеры с кофе — пусть просто оставят под дверью… — Это не кофе. Это лучше. Давай, иди. Он с трудом встал, шаркая босыми ногами по полу, и сонно поплёлся в сторону входной двери. Волосы растрёпаны, майка сбилась на плече — настоящий невыспавшийся подросток, только что ставший взрослым. Он открыл дверь и застыл. Первый курьер едва протиснулся в прихожую с охапкой из 15 ярких шаров. За ним второй — ещё больше. И третий. Шары были всех цветов — голубые, серебряные, золотые, с надписями «Happy 18!», «Ты теперь совершеннолетний, Юрий!», «Король льда», и даже один с портретом Поти. И все с гелием. Они летели вверх, шуршали, цеплялись за потолок и стены, заполняя всё пространство, будто облака. — ЧТО ЗА… — Парень отступил назад в коридор, потрясённо глядя, как в его квартиру вплывает радужный воздушный шквал. — Ты что, с ума сошла?! Это ж их сто, как минимум! — Сто десять, если быть точной! — радостно отозвалась Журналистка и в следующую секунду буквально прыгнула ему на шею. — С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ!!! Она осыпала его поцелуями — в щёки, в шею, в висок, смеясь: — Восемнадцать тебе уже! Забирай меня скорей, увози за сто морей! — она пела и смеялась одновременно, прижавшись к нему крепко-крепко. Фигурист крепко держал её за талию, до сих пор не веря в происходящее. Кругом — шары, звенящий её смех, Потя, ошарашенно выглядывающий из спальни. — Лиз… ты... ты ненормальная. — Голос у него дрожал от смеха и неожиданной нежности. — Это... офигеть просто. — У нас только начало, — прошептала она ему в ухо. — Дальше будет завтрак. И подарок. — Ты уже превзошла всё, что можно было представить, — выдохнул он, не отпуская её. — А я думал, ты просто поцелуешь меня и скажешь "С днюшкой". — Поцелуев ещё будет много, — она подмигнула. — А теперь пошли… именинник. Они вернулись в гостиную, которая теперь больше напоминала воздушную фабрику счастья. Юра стоял посреди этого шарового безумия, в футболке, с растрёпанными волосами и сияющими глазами. Он оглянулся на Лизу и сказал тихо: — Спасибо тебе. За всё. Девушка подошла, взяла его за руку и улыбнулась: — У нас впереди целый день. Только для тебя. Кухня наполнялась ароматом свежих тостов, кофе и сладкого малинового варенья. Сквозь десятки парящих под потолком гелиевых шаров пробивался мягкий утренний свет, окрашивая всё вокруг в радужные пятна. Юрий сидел за столом ещё не до конца проснувшийся, но уже довольно улыбающийся. — Ну что, — Дунтен поставила перед ним тарелку с омлетом, украшенным веточкой зелени в форме сердечка, — именинник, поздравляю тебя с совершеннолетием. Теперь ты официально взрослый. Можешь… покупать шампанское и голосовать. Плисецкий хмыкнул, отпивая кофе: — Спасибо. Значит, теперь могу принимать серьёзные решения. Например, не есть брокколи. Никогда. — Ах ты бунтарь, — Лиза рассмеялась и села рядом, опираясь локтем на стол. Он был в своём старом домашнем худи и с чуть растрёпанными волосами после сна. На столе уже стояли блины, крем-чиз, варенье, горячий чай в любимой кружке с тигрёнком и даже торт с надписью «18 — официально взрослый!». Елизавета, сияющая, с собранными в небрежный пучок волосами, в уютной кофте и мягких штанах, сидела напротив и наблюдала за ним, подперев щеку рукой. — Как ты вообще это всё провернула? — Парень оглянулся на ворох шаров. — Я думал, курьер — это коробка с тортом. А не стадо аэростатов... — Это не стадо, — деловито возразила Журналистка, — это персональная воздушная флотилия для самого вредного, самого красивого и самого любимого человека на свете. Фигурист тихо хмыкнул и подцепил блины. — Ну, спасибо, любимая вредина. Очень... эпично. Хотя Потя теперь, кажется, уверен, что это его коронация. Кот в ответ фыркнул, запрыгивая на диван и тыкаясь носом в летающий шар. Девушка встала, подошла, встала за его спиной и обняла за плечи. — А теперь — подарок. — Я думал, это и был подарок. — Это было... интро, — она хитро улыбнулась. — Основное — сейчас. Она протянула Юре плотный конверт, перевязанный лентой. Юра, удивлённый, аккуратно разорвал бумагу и достал оттуда сертификат. Его глаза расширились. — Это... — он моргнул. — «Полный курс вождения. Категория B. Школа "Северная дорога". ВИП-группа, индивидуальные занятия...» Подожди... — Да, — кивнула она, улыбаясь всё шире. — Это та самая школа, куда ходили двое олимпийцев и где учился сын министра культуры. Одна из лучших в Питере. С самой адекватной теорией и настоящими трассами. Я всё проверила. Юрий перевёл взгляд с сертификата на неё. В его лице было что-то неуловимо мягкое, почти ранимое. — Ты... правда? — Ты ведь давно хотел, но всё "не сейчас", "не время", "потом"... Ну вот, теперь у тебя и "сейчас", и "время", и "взрослая жизнь". Он встал. Не сразу. Сначала просто держал сертификат в руках, как что-то очень ценное, потом медленно поднялся, подошёл к ней — и обнял крепко. Молча. Минуту. Две. — Спасибо, — сказал он негромко, но с чувством. — Я... чёрт, я даже не знаю, что сказать. Это очень круто. И очень ты... — Я ломала голову, правда, — она коснулась его щеки. — Хотела что-то, что не будет "ещё одна вещь". Ты у меня и так сам себе всё покупаешь. А вот это... это шаг. Это свобода. Это взрослая жизнь. Твоя. Плисецкий посмотрел на неё чуть снизу вверх. Его глаза были влажными. — А можно я скажу банальность? — Можно. — Я тебя люблю, Елизавета. И это — лучший подарок на 18 лет. Ты. И вот всё это. — Тогда бери в руки блины, свой курс вождения — и иди к своей взрослой жизни. Только права с первого раза сдавай, а то мне будет неловко перед этой школой, — засмеялась она. — Права сдам, а вот трезво мыслить рядом с тобой — никогда, — буркнул он в ответ и поцеловал её прямо в лоб. Дверной звонок раздался неожиданно — резкий, не в такт уютной тишине позднего утреннего Петербурга. Парень, сидевший за кухонным столом в одной майке и спортивных штанах, оторвал взгляд от чашки кофе и лениво произнёс: — Это опять курьер твой, а? — Он косо взглянул на Лизу, которая, сияла после утреннего фейерверка из шаров. — Да я тебе клянусь, — хихикнула она, — я ничего больше не заказывала! Хотя… могла бы. Но нет, не сейчас. Честно! Фигурист нахмурился, встал, пробурчав: — Ну ещё кто-нибудь с шариками… Сейчас ещё дед приедет на оленях... Он лениво потопал к двери и открыл её — и в ту же секунду его накрыл шквал энергии, парфюма и... клубничного аромата. На него, как ураган, налетел Виктор Никифоров — в шубе до пят, с чуть растрёпанными светлыми волосами и громогласным: — Юра-а-а-а-а-а-а-а!!! Мой взрослый, мой совершеннолетний, мой блондинистый шедевр!! Прежде чем Юра успел отшатнуться, Виктор уже сжимал его в объятиях, одновременно держа огромный букет — композицию из розовых роз и клубники в швейцарском шоколаде, украшенную сверкающей ленточкой. — Боже, — выдохнул Плисецкий, — это чё, снова клубника, как у Лизы на ДР было? — Конечно! — Виктор театрально развернулся, покачав букетом. — Это наш коронный стиль! Символ сладкой зрелости! В прихожую неуверенно зашёл Юри Кацуки, в очках, в мягком бежевом пальто, с застенчивой улыбкой и бутылкой французского шампанского в руках. — С днём рождения, Юрий… — тихо, с тёплой искренностью произнёс он. — Нам очень хотелось поздравить тебя лично. Лиза из кухни засмеялась: — Проходите, проходите! У нас всё готово — только руки помойте, пожалуйста, а то тут кто-то с дороги скакал как оленёнок! — Это она про меня, — Никифоров сдул с себя снежинку и, раздеваясь, воскликнул. — Я хотел быть первым! Юри предлагал позвонить заранее… Но я сказал: нет! Мы врываемся без предупреждения — как блестящие конфетти в скучную жизнь. Юрий, до сих пор в лёгком оцепенении от букетного нападения, взъерошил волосы: — Вы чё, реально с ума сошли… — пробормотал он, принимая от Юри бутылку. — Спасибо. Правда. — Пошли мыть руки, Витя, — спокойно сказал Юри Кацуки. — И не забудь полотенце аккуратно повесить потом, как я учил. — Мой капитан, — шутливо поклонился мужчина и исчез в ванной, откуда донеслось бульканье воды и довольное мычание. Плисецкий оглянулся на Лизу и прошептал: — И этот человек — олимпийский чемпион... Елизавета рассмеялась и подала Юре полотенце: — А ты всё ещё думаешь, что у тебя странная жизнь? Через несколько минут все уже сидели за столом. Пар закручивался над горячими омлетами, на подносе стояла свежая клубника и миндальные круассаны, которые Журналистка разогрела специально к их визиту. Старший фигурист сиял, как гирлянда, Юри одобрительно кивал, глядя на интерьер, а Юра... Юра вдруг поймал себя на мысли, что чувствует не просто счастье — он ощущает, что рядом его люди. Его история. Его семья, хоть и собранная не по крови, а по смыслу. — Давайте за него! — Именинник поднял бокал с апельсиновым соком, пока шампанское охлаждалось в ведёрке. — За нашего тигрёнка, который теперь, увы, официально взрослый. Придётся признать. Хотя бы на один день. — Только один, — добавила девушка, подмигнув. — А завтра снова мой вредный парень снова будет катать с бутербродом в зубах. Юра закатил глаза, но улыбнулся, прикоснувшись к её руке. — Просто ешьте, — пробурчал он. — А то остынет.

***