Убийство с видом на счастье

Даниэль

       Пульс стучит в висках, будто по черепу бьют раскалённым железом. Мир дрожит, словно кто-то высосал из воздуха кислород. Кулаки сжимаются до хруста — костяшки белеют. Дыши, Даниэль. Глубокий вдох носом, выдох ртом. Считай… Один. Два. Три. Четыре. Пять. Упираюсь ладонями в холодное одностороннее стекло. Вижу, но меня не видят.       — Кем вам приходился убитый Якуб Лекс? — голос Патрика раздаётся из встроенного динамика в стене. Чистый. Сухой. Профессиональный. Безжалостный в своей нейтральности.       — Я… мы… любили друг друга.       Голос Михала звучит так, будто отвечает не человек, машина. Скребущий. Надломленный. Улыбка словно у школьника, вызванного к доске с трупом котёнка на руках. Неуверенная. Пронзительно фальшивая. Губы подрагивают, один уголок выше другого, глаза бегают — ищут что-то, чего давно нет.       — Он… он был как свет, — бормочет Михал. — Как… прожектор в полной темноте. Ты стоишь, и весь зал чёрный, а он один горит. Смотрит на тебя, через тебя. Я чувствовал это. Я знал.       Он сжимает ладони, притягивает к груди, как будто ловит прошлого тень. Его ногти обгрызенные, на одном пальце мясо до крови. Он прижимает этот палец к губам и невольно облизывает.       Сглатываю. Привкус ржавчины на языке, будто бы кровь чувствуется даже сквозь стекло.       — Мы не… это не называлось. Не «встречались». Это было… больше. Это как гвозди в ладони. Больно, но по-настоящему. Это… — он зажмуривается и бьёт себя кулаком в грудь. — Любовь.       — Вы были в отношениях? — уточняет Патрик.       — Нет. Нет. Он… он не понимал. Он сопротивлялся. Но ведь они все так делают, да? Когда боятся. Когда слишком хорошо. Он боялся. Я видел. Я чувствовал, как он отдаляется, когда я был рядом. Я же его… знал.       Он вдруг подаётся вперёд, его лицо искажается. Под кожей точно что-то ползёт. Он ужасен. Омерзителен. Плоть, в которой осталась только навязчивая идея.       — А потом… этот щенок. Давид. Этот… этот дешёвый сладкий мальчик с глазами как у куклы. И Лекс смотрел на него. Так, как я хотел, чтобы он смотрел на меня. Он — мой!       — Вы стали дружить с Давидом?       Михал усмехается. Губы влажно блестят.       — Держи друзей близко, а врагов ещё ближе. Он был как грязь на подошве Лекса. Как паразит. Я пытался. Я просил. Я ждал. Я… дарил. Стихи. Вино. Себя. Всё. А он — выкинул. Стёр. Засмеялся. Сказал, что я больной.       Он ударяет себя кулаком в висок. Раз. Ещё. Патрик ничего не делает — он даёт ему говорить. А я… я стою. Не двигаюсь. Это нельзя прервать.       — Он смеялся! Вы понимаете?! Как будто я — шутка. Как будто я… не человек. А я… я просто хотел, чтобы он остановился. Чтобы замолчал. Чтобы хотя бы на секунду… стал моим.       — И тогда вы убили его?       Долгая пауза. Михал опускает глаза.       Когда он снова поднимает их — там пустота. Настоящая. Абсолютная. Как тьма без дна.       — Я сделал то, что должен был. Я стрелял, чтобы он снова стал целым. Чтобы не мучился. Чтобы навсегда остался моим, — он опускает глаза. — Это всё из-за него. Из-за Давида. Если бы не он — мне не пришлось бы, — он смотрит в упор. В никуда. В меня. Словно может видеть сквозь зеркало. — Он стал таким красивым, когда умер.       Я не издаю ни звука, но чувствую, как гортань сжимается. Содержимое желудка подкатывает к горлу.       — Он был идеальным. Таким… чистым. Без слов. Без насмешек. Мягким. Тёплым. Тихим.       Он гладит воздух перед собой. Я не дышу. Он представляет, будто касается трупа. Снова. Снова. И снова.       — Теперь он со мной. Навсегда. Вы ведь не отнимете его, да?       Он улыбается. Как умственно отсталый ребёнок, нашедший дохлого голубя и прижавший к себе — чтобы никто не забрал.       Поворачиваюсь. Вываливаюсь из комнаты, будто из горящего дома — с запахом гари в лёгких. Воздух. Мне нужен воздух. Боль в груди тупая, как удар под рёбра. Она всегда такая, когда сталкиваюсь с подобным. Кому я лгу, уверяя, что эта работа для меня? И всё, что во мне остаётся, — омерзение. Звериная злость. Глухое отвращение. И что-то… ещё. Жалость. Потому что он действительно любил. Только любовь его была гнилая. Мёртвая. Как и Лекс. Искалеченная. Больная.       Как же люди прекрасны в своей отвратительности. Они умеют изуродовать даже то, что должно быть чистым. Любовь. Может, начать курить? Или пить. Или выть. Что-нибудь, кроме вот этого вечного «держаться». Возвращаюсь в кабинет. Стены здесь будто давят. Кофемашина плюётся жижей, словно издевается. Глотаю — горечь, будто расплавленный металл. Но нужно что-то, хоть что-то — влить в себя, чтобы не распасться. На столе дело Полины Беньер. Я уже в шаге, я чую этого ублюдка. На стене одиннадцать фотографий. Одиннадцать отнятых жизней, разрушенных судеб. Восемь девушек. Трое парней. Все совсем юные.       Головная боль душит, сдавливает виски. Достаю обезболивающее из ящика и запиваю глотком холодного кофе. Осталось лишь дождаться подтверждения. Короткий имейл от криминалистов — и можно брать тварь. Почему-то дрожат пальцы. Беру в руки телефон — Давид звонил дважды. В висках стучит всё сильнее. Закидываю в рот ещё одну таблетку. Тыкаю пальцем в кнопку вызова.       — Привет! — такой чистый, красивый голос.       — Привет. Извини, что не отвечал. Я ещё на работе, — стараюсь звучать естественно.       — Так я и поверил. Все так говорят, когда проводят вечер с любовниками, — смеётся, и я невольно улыбаюсь в ответ. Молчу, чувствуя, что пауза затянулась, но просто не знаю, что сказать. — Даниэль…       — Ты не против, если я приеду к тебе где-то через полчаса?       — Мог бы и не спрашивать.       Дорогу к нему почти не помню — всё смешалось в голове. Больная любовь Михала, истерзанные тела с погасшей в них жизнью… Паркуясь, наскакиваю на бордюр. Сука. Экран телефона вспыхивает. СМС от отца: «Даниэль, перенесём встречу. У меня сложное дело, но рассчитываю на победу в суде. Пожелай мне удачи. Люблю тебя». Прикрываю глаза. Ком вязкой слюны мешает вдохнуть.       Хлопаю дверью. Звук глухой, как выстрел.       Выхожу в дождь. Не бегу. Нет ни сил, ни желания. Тянусь к звонку. Недавно поменял его. Давид опережает меня. Словно почувствовал. Сгребаю его в охапку, утыкаюсь носом в макушку. Не говорю ни слова. Просто стоим. Он ничего не спрашивает. Только обнимает в ответ. И в этом спасение. Я знаю: Давид не станет лезть с расспросами. Не станет требовать внимания, когда я едва балансирую на грани. Не станет обижаться или чего-то ждать от меня сейчас. Он удивительным образом умеет тонко чувствовать меня. Понимать — без слов. Слышать, когда я молчу. Я не знаю, чем заслужил его.       — Идём спать.       — Угу.       Стягиваю рубашку. Не нахожу сил на брюки — и так и валюсь в кровать. Он ложится рядом. Обнимает. Мягкие губы едва ощутимо касаются уголка моих. Наконец-то выдыхаю. Проваливаюсь в сон.

***

      Я не сразу понимаю, где нахожусь. Голова гудит не от похмелья, нет — от ночи. Ночи, которая прошлась по мне, словно бульдозер. Как будто всё внутри перекроили. Или наоборот — разломали окончательно.       Открываю глаза. Комната в полумраке. Занавески неплотно закрыты — тонкая полоска света режет воздух. Давид спит рядом, лицом ко мне. Дышит медленно, ровно. Подбородок чуть прижат к груди, губы приоткрыты. Он всё ещё держит меня. Рука на моём боку. Тепло от ладони разливается по телу. Я осторожно сжимаю пальцы на его запястье. Проверяю, что он реальный. Что это не мой мозг пытается утешить сам себя. Он настоящий. Мне хочется остаться. Хочется уткнуться лбом в его шею, спрятаться в это тепло, пока снова не станет легче дышать. Так отчаянно хочется.       Медленно высвобождаюсь из его рук. Вздыхает, чуть шевелится, но не просыпается. Сажусь на край кровати. Провожу ладонью по лицу. Кожа сухая, под глазами жжёт. Плечи ломит, как после побоев. Наклоняюсь, поднимаю с пола рубашку. Одеваюсь медленно, будто собираю себя по частям. Шорох простыни.       — Ты куда? — голос сонный, тихий.       — На работу, — отвечаю, не оборачиваясь.       Молчит. Несколько секунд.       — Ты всегда уходишь вот так? — почти шёпотом.       — Иногда. Только когда особенно больно уходить.       Несколько секунд тишины. Я смотрю на него и понимаю: если не скажу это сейчас, не скажу уже никогда.       — Переезжай ко мне. — Тишина сгущается. Я сам удивляюсь, как просто это вышло. Без долгих предисловий, объяснений. — Чтобы я больше не должен был уходить.       — Даниэль… поговори со мной. Ты же на грани, — садится, притягивая меня к себе.       — Я… — затыкаюсь, не находя слов. Боюсь быть слабым в его глазах. Но и лгать, притворяться тем, кем я не являюсь, — не хочу. — Я не вывожу эту работу. И казалось бы, выход есть. Отец уже давно намекает, что устал и хочет передать бизнес мне. Но это… это хуже смерти.       — Даниэль! — заставляет смотреть на себя. — Пожалуйста, говори со мной. Ты пугаешь меня.       — Всё нормально.       — …сказал он, просовывая голову в петлю.       — Всё… просто… знаешь, какой средний процент выигрышных дел в суде у фирмы отца? Более восьмидесяти процентов! Это значит, что в восьми из десяти случаев какой-то ублюдок вместо пожизненного отделывается условным. Или штрафом. Или… вообще выходит на свободу.       — Но ведь услугами адвокатов не всегда пользуются убийцы и подобные им. Порой в неприятности попадают и хорошие люди. А адвокаты вашей фирмы защищают и их.       — Адвокаты нашей фирмы защищают того, кто в состоянии заплатить. И плевать, кто даёт деньги. Бедняга, попавший в передрягу, или отнявший жизни урод.       Знаешь, я сейчас веду дело… я случайно встретился в морге с родителями одной из жертв, у её искалеченного тела. Я смотрел на них. Я знал, что найду убийцу. А ещё я понимал, что если он наскребёт нужную сумму, то в суде защищать его будет мой отец. Или мама. Или их адвокаты. Они профессионалы. Ты даже не представляешь насколько. Я не удивлюсь, если этого урода отправят на пять лет в дурку, потому что его мамочка в детстве била, а потом выпустят на волю! Я… я не хочу сказать, что их бизнес — зло. Так устроена судебная система: сторона защиты против стороны обвинения. И, наверное, так и должно быть. Я не знаю. Просто это не для меня. Я не хочу этого! Я столько раз видел, как гибли полицейские, пытаясь защитить мирных людей от преступников, столько раз сам попадал под пули… А теперь что? Стать против них?       — Даниэль, поговори с родителями. Они войдут в положение.       — Ты не понимаешь! Они всю жизнь готовили меня к этому!       — А мне кажется, это ты недооцениваешь их. И да. Я согласен. Если заедешь вечером за мной и вещами, то ночь проведём вместе уже у тебя.       — У нас… — улыбаюсь глупо, тянусь к красивым пухлым губам.       — А что теперь будет с Михалом? — спрашивает, прерывая разгоняющий кровь поцелуй.       — Это теперь решать судье. Или психиатру.

Давид

      Я пою. Как умалишённый. Сам с собой, под нос, фальшиво и совершенно искренне. На полу старая спортивная сумка, в которой вечно заедает молния. В ней мои любимые носки с лисами, свитер, что колется, но почему-то такой удобный, зубная щётка в треснутом футляре и где-то на дне — тюбик крема для рук, о котором я вспоминаю, только когда руки уже как наждак. Собираю всё. Всё своё — чтобы отнести это в новый дом. К Даниэлю. К нам.       Улицу за окном припорошило снегом. Красиво. Хоть я и не люблю снег. Я даже не раздражаюсь, когда наступаю босой ногой в мокрое пятно на кухне — слишком тщательно мыл пол. Даже когда попугай орёт что-то нелепое в ответ на моё «Ты поедешь со мной, псих». Я целую его в клюв — он кусается. Всё по расписанию.       — Поживёшь у серьёзного, большого и страшного полицейского. Он тебя выдрессирует, — бормочу, пакуя его корм и вкусняшки.       — Иди нахй, — огрызается попугай и разве что фак когтистой лапкой не тычет.       — Прекрасно, — смеюсь. — Просто идеально.       На фоне работает телевизор. Я не особо вслушиваюсь. Новости — скукотища. Иду в ванную, забрать зубную пасту. Прокручиваю в голове, как сказал ему «да» — и от этого стало легче дышать, как будто всё, что болело, мешало жить, внезапно исчезло.       Интересно, какими будут наши вечера? Он будет в халате? Нет, я не видел у него халата. Наверное, в этой своей чёрной футболке. Или вообще без неё. Боже, я счастлив, как идиот.       Голос диктора привлекает внимание. Что-то про перестрелку. Я даже не сразу понимаю. Просто слышу: «Попытка задержания подозреваемого в череде жестоких убийств. По предварительным данным — не менее одиннадцати жертв».       Любопытно. Возможно, тот самый ублюдок, которого искал Даниэль…       Потом — слова, что режут изнутри: «…двумя выстрелами в грудь был ранен один из сотрудников полиции…»       Замираю.       «…его состояние на данный момент остаётся тяжёлым. Он экстренно госпитализирован…»       Видео. Мелькает кадр. Слишком быстро. Пиксели, кровь, чёрная куртка.       Но я знаю эту фигуру. Эту походку. Качество — ужасное. Но видно, как преступник поднимает руку — и дважды стреляет. В грудь. В него. Он падает.       Он падает.       Мир вокруг начинает сыпаться. Опускаюсь на пол. Сердце выскакивает из груди. Рукой задеваю переноску с птицей — попугай орёт, но я его даже не слышу.       Хватаю телефон. Он в режиме тишины.       Экран загорается. Четырнадцать пропущенных.       Габриэль.       Габриэль.       Габриэль.       Габриэль.       Тычу пальцем в звонок, но дрожу так, что промахиваюсь. Он отвечает сразу.       — Давид…       — Он жив?       — Он… он в операционной. Два попадания в грудь. Один — рядом с сердцем. Врачи… пытаются стабилизировать.