Под властью пешки

А знаешь, какая фигура на шахматной доске самая сильная?

Тадмавриэль всегда был тем еще гнилым манипулятором. От него всегда исходило зловоние лицемерия, эгоистичности, лжи. И этот запах, эта аура сотрясала всех: слабых ломала под себя, сильным ломала эмоции, приводила их чувства в агрессию к себе... Но как же плевать. Наоборот, это ведь даже весело! Подчинять себе силой даже скучнее, чем заставлять людей чувствовать именно те эмоции, те чувства, что ты им вшиваешь. Захотел, и Лукий, вернее любого песика, до конца бегал "хвостиком", а всего лишь надо было показаться добрым в его глазах, внушить ему свою идею... Захотел, и обрел себе еще одного врага, чтобы за этими букашками было интереснее наблюдать. С сюжетом. Как же приятно предвкушать этот гнев, эти яростные глаза, эти вновь и вновь повторяющиеся слова гнева и вопросы непонимания. А после наслаждаться, будто раскусывая самую вкусную конфету с ликером внутри, когда человек или любое другое существо из-за твоих же слов, сказанных специально для этого, поддается этим эмоциям. Вот только в данной ситуации первым звоночком было отсутствие гневного взгляда, ведь тот был скрыт за очками, и разъяренного голоса, ведь этот парень умел держать себя в руках. Лололошка был единственным, кого эльф одобрял как друга своего сына. Даже когда они были мелкими шалунами, этот еще будущий мироходец умел удивлять. Жил в одиночку отшельником, утаивая свое прошлое, прекрасно владел любым видом оружия и, хоть не использовал магию, но имел к ней талант. А этот гениальный ум.... Будь они союзниками, Тадмавриэль был бы еще более могущественным, восседая на троне вместе с ним. Они были бы непобедимы. Но даже если Лололошка и был благосклонен к Отцу по началу, проявляя уважение, как старшему, он уже сделал выбор быть рядом с другим длинноухим, его сыном. Эти двое тоже могли бы быть великими, нет, они даже стали ими, но... Величие это было не долговечно, в отличие от силы, что имел старший эльф. В конечном итоге он остался в выигрыше. Но лишь в сражении или в целой войне? Ответ был дан... Не скоро. Сколько лет прошло? Точнее, тысяч. Или миллионов? И вот этот парень в шарфе, который до сих пор на нем, соизволил вернуться в свой родной мир... Эх, а все шло так гладко. Однако Тадмавриэль даже и не думал, что он и его альт-эго смогут хоть что-то ему сделать. Думал, но не правильно. И вот пешка, эта жалкая букашка, дает трещину подчинения ему, хотя прямого его и не было, лишь косвенное. Даже несмотря на то, что они с Эграсселем были самыми близкими существами, Лололошка все равно поднял на него меч. В тот момент даже сам Отец был поражен. Поражен в сердце. Причем так глубоко, что хотелось ногтями расцарапать кожу, разрыть внутренности и добраться до этого чувства. Схватить, сжать и...! Выбросить? А может хранить в чем-то, что даже надежнее него самого будет? Попытку заделать эту трещину неподчинения эльф не упустил. Все шло идеально по плану, выстроенному в голове. Как раз в его голове и шло так гладко, как хотелось. В реальности пешка вновь брыкнулась и ушла. Чертов мироходец. Но Тадмавриэль знал — они встретятся вновь. Пройдет много времени. Оно даже закончится. Но вот их встреча и снова любой взгляд, который мог быть в тех черных глазах, был скрыт, в этот раз уже стеклом скафандра. Снова попытка закинуть удочку, выловить шанс. Пешка должна подчиниться: она должна быть ему конем, на ком можно ездить и управлять, псом, кому можно давать команды, букашкой, чтобы развлекать. И, Отец был уверен — на союз этот парень клюнет. Что так и оказалось Но уже в этот момент в сетях был уже эльф. Союз был, но без указанных гарантий. И если длинноухий и не думал угрожать, зная, что может контролировать Лололошку лишь голосом, зная, что тот не избавится от привычки его внимательно слушать и вежливо отвечать. При этом вешая ему лапшу на уши. То вот самому парню была выгода угрожать, чтобы теперь в узде оказался сам Тадмавриэль, а они — в безопасности с силой. Заключая союз, мироходец фактически соглашался сокрывать старшего от Организации. Но вот что помешает за эти "поводья" и дергать эльфа? Одергивать каждый раз, стоит ему даже обмолвиться тем, что выходит за грани сделки. По началу Отец даже не обращал на это внимание. Пока это натяжение не стало сильнее, удушающим.

Ведь именно пешка может стать ферзем.

В этом и заключается прекрасная манипуляция, что жертва даже не заметила, когда стала жертвой. Или Тадмавриэль сам ослеп? Хотя он не смотрел на Солнце. Нет, он видел более яркую звезду перед собой, сверкающую голубой искрой, источающей мягкое тепло, даже для него. Хотя, конечно, к другим он будет более теплым. Жарче становился свет этого луча только в постели. Тогда и длинноухий переставал быть холодным ублюдком, у которого слова были прежде только оружием, а сила — рукой, держащей его. Но иногда, сила использовалась, когда руки держали тонкое, от частых голодовок, но от этого не менее сильное тело, усыпанное прекрасными шрамами, которые он был готов даже боготворить, прокручивая в голове то, сколько боли испытал их носитель, получая все эти увечья. Слова теперь лились чем-то, что слаще любого меда, но еще приятнее их могли быть всего лишь звуки: стоны, рычания, вздохи. И даже в постели, даже прижатым, поводья были в руках мироходца. Хватает лишь схватиться за небольшой оставшийся осколок порочного скинта на чужом теле, впиться ногтями в его основание и сильно потянуть, как эльф остановится и прекратит действия. А все из-за болевой агонии, что он не смел показывать в тот жаркий момент, тем более когда она лишь подливала масла в огонь. Если бы тело не остолбевало от просто ужаснейших ощущений, не сдобровало бы тогда мироходцу. Лололошка явно наслаждался, если судить по громким крикам, которые разносились эхом по бункеру. И, честно, Отцу плевать, кричит ли тот от боли до тех пор, пока его снова не потянут за поводья. Темпы всегда были бешеным. Для Тадмавриэля это был шанс выпустить весь свой пар, весь этот гнев, но одновременно влечение. Эти эмоции, которые теперь в чужой власти. Но ему это нравится. Как оказывается хорошо быть добровольно чьей-то букашкой. Ведь только тогда тебе дадут побольше свободы. Например, сильно искусать до крови все тело, трогать абсолютно везде и сжимать до увечий, шептать все самое грязное, наслаждаться запахом и вкусом, вкушать жар внутри. Кажется, завершал Тадмавриэль тоже в мироходце. Завершал весь спектр своих эмоций, чувств, свое сознание. Понимайте, как хотите. А при этом получать лишь больше награды: стоны, дрожь, извивания, редко даже мольбы, но даже ругань и оскорбления звучали хорошо. До ужаса хорошо. Что Отец от себя же приходил в этот ужас.

Так воссели на трон король и его королева. Однако именно в руках ферзя была власть, даже над королём.

Тадмавриэль никогда не хотел так жить. Он был недоволен. Это напоминало времена, когда он был женат и жил самую обыкновенную жизнь. Отвратительно. Но эльф принимал этот момент: стоять в дверном проеме одинокого дома. Столь одинокого, что он был единственным во всем мире. Как и они сами. Только вдвоем. И сейчас ему приходилось смотреть за тем существом, что смогло подчинить его себе. И даже отпустив поводья, Отец все равно был с ним, уже нуждаясь в присутствии мироходца. Лололошка стоял в паре метров. Лил ледяной дождь и дул ужасно сильный ветер, развивая шарф. Вся кофта промокла, но парень находил в этом наслаждение, пока вдали сверкала молния, раздавая разряд, навевая лишь больше разгрома и хаоса. Длинноухому было абсолютно плевать на здоровье человека. Заболеет тот или нет — не его дело. Сейчас ему больше нравилось смотреть за этой явно вычерченной границей между спокойствием дома и ураганом природы. Обе стороны были чужды Отцу: лишний хаос, да, веселый, но несет утраты и неудобства, да и жизнь с Лололошкой показала, что не всегда идет по плану; комфорт же казался просто отвратительной скукой. Ему была по душе именно граница этих черт, что была в мироходце. Этот священный баланс, что он хранил, не колыхался и не смел рушиться. Настолько влияние этого равновесия было велико, что даже Отец подчинялся ему. Его самого оно влекло. Обернувшись через плечо, парень одарил старшего лишь коротким не дружественным взглядом, а после ушел в дом. Плечами они столкнулись, даже такой момент выводил эльфа на грань желания. Желания просто сжать шею этого человека и оставить хотя бы одну вечную метку, хоть один шрам. Пошатнувшись, он оказался на улице, а дверь закрылась за спиной Лололошки. Но тот знал, что Тадмавриэль вернется нуждающийся, даже с такой властью. А сам эльф знал, что мироходец примет его под свой контроль и не выпустит никогда.

Это не любовь — это мазохизм.