Не железный

Пожалуй, лучше было бы остаться дома. На этом, слыша, как тяжело и мучительно он кашляет, настаивала Лизанька, да и он, правду сказать, чувствовать себя нездоровым. Совершая утренний туалет, он задумчиво рассматривал в зеркале свое иссиня-бледное лицо и залегшие под глазами тени. Вначале он решил было, что всему виной слабое освещение, но тут же покачал головой. Проклятая лихорадка, усиливавшаяся в ночные часы, и частый надсадный кашель, не оставлявший шансов хотя бы на пару часов сна, никого не красят. «Краше в гроб кладут», — с усмешкой подумал Бенкендорф, дрожа всем телом от лихорадочного озноба. Безусловно, стоило бы остаться дома. Но как быть со службой? Он нужен там. Нужен своим подчиненным, стране, и, конечно же, Его Величеству. Разве мог он, военный, герой Рущука и Отечественной войны, позволить себе хоть малейшую слабость? Даже когда он сломал ключицу в молдавском походе, то не сказал никому ни слова, до последнего держался и не оставлял армию, и только после того, как боль в руке стала невыносимой и это стало заметно всем, он был вынужден возвратиться в тыл волею командования. Лихорадка была несравненно меньшей напастью, нежели боль от перелома, поэтому Бенкендорф поцеловал на прощание жену и дочерей и отправился на службу.

* * *

За ночь погода значительно ухудшилась — тихий снегопад превратился в дождь со снегом, а полный штиль накануне обернулся пронизывающим ледяном ветром. Бенкендорф забился в самый угол кареты и все плотнее кутался в шубу, словно это могло хоть как-то унять бившую его дрожь. Он полагал, что работа принесет ему облегчение. Что он отвлечется на новые дела и просьбы, а там и лихорадка сойдет на нет и, быть может, кашель уменьшится. Но увы. Чем дольше Бенкендорф находился в кабинете, чем внимательнее старался слушать очередного посетителя — тем хуже ему становилось. Воздух вокруг стал слишком тяжелым, он сдавливал грудную клетку и оседал в легких, провоцируя новые приступы кашля, которые едва получалось сдерживать. Болезненно ныла травмированная когда-то ключица, и Бенкендорф, в перерывах между просителями, растирал ее непослушными пальцами. Ему казалось, что кто-то вогнал ему гвоздь сразу над правой бровью, и теперь от этой точки по всей голове разливалась тупая пульсирующая боль. Бенкендорфу было больно не только двигать головой, но даже просто разговаривать. Он сидел, как каменный, стараясь смотреть в одну точку и по возможности не шевелиться. А еще он вдруг понял, что ему невыносимо мешают сидящие на носу очки, и очень хотелось выгнать к чертовой матери посетителя, немедленно снять очки, прикрыть лицо руками и долго-долго сидеть в благословенной тишине. Он едва дождался, пока последний посетитель покинет кабинет, и, наконец, зашелся в тяжелом, изматывающем приступе кашля. В какой-то момент он начал думать, что непременно, в сию же минуту умрет прямо здесь, задохнувшись: родной, привычный за годы службы кабинет сжался до одного стола с начатым докладом государю, тьма надвинулась отовсюду, стало совсем нечем дышать, каждый вдох отзывался тянущей болью в грудной клетке. Но провидение пощадило его. Лишь на пальцах, да белоснежном листе с едва начатым докладом показались вдруг алые капли крови. Бенкендорф нисколько не испугался. Он даже не был удивлен. Подобное было не впервые. Все началось вскоре после наводнения в ноябре тысяча восемьсот двадцать четвертого года, когда он, не страшась стихии, спасал жителей Петербурга. Разумеется, когда он, мокрый до нитки и продрогший, предстал перед Александром Павловичем, тот сразу приказал принести сменную одежду, а сам налил ему стопку водки, и он быстро согрелся. Тогда, в ноябре, все обошлось. Бенкендорф заболел три месяца спустя, в феврале. Тогда стояла такая же влажная ветреная зима, что и сейчас, и с ним вскоре приключился приступ лихорадки. После к лихорадке присоединился кашель, окончившийся однажды такими же каплями крови на белом платке. Бенкендорф не придал этому значения — он кашлял так сильно, что не удивился бы, если бы у него в легком лопнул какой-либо сосуд. Болезнь длилась недолго, уже через девять дней он полностью оправился. Однако глупо было отрицать, что то переохлаждение в ноябре все же сказалось на его здоровье. Лихорадка и кашель с тех пор давали о себе знать несколько раз в течение последних шести лет, почти всегда кашель сопровождался прожилками крови. Бенкендорф считал, что во всем виноваты слабые сосуды, но все же не сказал ни о чем семье, словно смутно понимал, что положение его на самом деле намного хуже. Бенкендорф смял испачканный кровью лист, отправил его в корзину, и вновь принялся за доклад. Он писал о секте молокан, которым еще совсем недавно Александр Павлович позволил жить относительно вольно, однако новый государь — и Бенкендорф был в этом с ним единодушен, — решил, что пора положить этому конец. Не стоит отступникам от православной веры даровать какие бы то ни было свободы. С трудом он окончил свой доклад и, наконец, засобирался домой.

* * *

Нынешняя ночь оказалась хуже предыдущей. Лихорадка, отступившая было к вечеру, ночью вновь вернулась и была еще сильнее, чем прежде. Бенкендорф метался по постели и кашлял так, что не на шутку напугал Лизаньку. Однако температуру удалось сбить липовым отваром, а кашель вскоре сам собой сошел на нет, и Бенкендорф забылся тяжелым, тревожным сном. Наутро он чувствовал себя не хуже, поэтому после завтрака вновь собрался на службу. — Саша, прошу, останься, — умоляла его Лизанька. — Ты болен, тебе нужен отдых. — Что я, барышня какая? — рассеянно проговорил он, надевая шубу. — Обычная простуда, скоро пройдет. Он и сам поверил в это, пока ехал на работу, а затем — шел на аудиенцию к Николаю Павловичу. Он чувствовал себя несколько лучше, чем накануне — по крайней мере, кашлял он точно меньше, — однако Николай все же спросил его, едва увидев: — Как вы себя чувствуете, Александр Христофорович? Вы неважно выглядите. — Я в полном порядке, Ваше Величество, — коротко ответил он. — Всего лишь немного устал. Позвольте мне начать? Государь милостиво кивнул. Бенкендорф не проговорил и десяти минут, как почувствовал — с ним творится что-то не то. Грудь его вновь словно сдавило тесным обручем, на лбу выступила испарина, а сердце отчего-то забилось о ребра, как пойманная в силки птица. Он на мгновение замолчал, пытаясь перевести дух, затем его вдруг скрутил приступ кашля. — Граф?.. Голос императора доносился словно издалека. Вдруг окно, находившееся по левую руку от стола Николая Павловича, рванулось вверх, а следом раздался грохот. «Что происходит? — подумал Бенкендорф. — Откуда этот звук? И почему окно не на месте…»

* * *

Едва увидев Бенкендорфа, Николай ужаснулся и подумал: до чего плохо он выглядит. Граф был бледен, почти сер, шел медленной и нетвердой походкой, темные, прежде живо блестевшие глаза теперь потухли и глубоко запали в глазницы. Бенкендорф говорил уверенно, по крайней мере старался, а потом вдруг закашлялся. Николай ничего не успел сделать — в следующий миг ноги графа вдруг подкосились и он мягко, боком повалился на пол. Очки его съехали, а из уголка рта вытекла тонкая струйка крови. Листы доклада выпали из ослабевшей руки и теперь в беспорядке валялись рядом. В первую минуту Николай, забыв обо всем, бросился к Бенкендорфу. — Что с вами?! — воскликнул он, склоняясь над недвижимым телом. Ответа он, разумеется, не получил. Тогда Николай быстро перевернул его на спину, приложил ухо к широкой груди и на минуту замер, а затем вздохнул с облегчением — сердце у графа билось, а сам он едва заметно дышал. — Лекаря, срочно!

* * *

Доктор Арендт был предельно честен с государем — при обследовании графа Бенкендорфа был выявлен верхушечный процесс в обоих легких, над ключицами, больше слева. У самого графа в данный момент открылось легочное кровотечение, однако жизнь его вне опасности. — Значит, это чахотка? — спросил, наконец, Николай. — Да, Ваше Величество. Николай подавил тяжелый вздох. — И сколько же ему осталось? — Это знает только Господь, Ваше Величество. Но при должном лечении и, разумеется, регулярном отдыхе, граф проживет еще достаточно долго, — учтиво ответил Арендт. — Вы можете его навестить, если хотите. Николай коротко кивнул и попрощался с доктором. Затем, собравшись с духом, он вошел в комнату, где сейчас находился граф. Бенкендорф полулежал в постели и выглядел несколько бодрее, чем часом ранее. На его груди покоился пузырь со льдом, а его лицо отчего-то казалось гораздо мягче, и Николай вскоре понял, почему, — Бенкендорф был без очков. Услышав, что кто-то вошел, он поспешно надел их и постарался сесть прямо при виде государя. — Ваше Величество, — начал было он, но Николай жестом прервал его. — Как вы себя чувствуете? — Благодарю, лучше. Николай сел рядом с постелью графа, разглядывая его. Он всегда привык видеть Бенкендорфа энергичным и собранным, не допускающим беспорядка ни в стране, ни в собственной одежде. Однако теперь он выглядел совсем иначе. Он полулежал в постели в одной рубашке, с этим нелепым ледяным пузырем на груди, волосы разметались, и пара прядей свесилась на его бледный лоб. Граф выглядел очень непривычно и, пожалуй, даже беззащитно. Просто не верилось, что этот ослабевший от болезни человек - всесильный шеф жандармов. Николай почувствовал острый укол жалости. — Почему вы не сказали, что больны? Отчего не взяли отпуск по болезни? — Все было не настолько серьезно. — Это чахотка, Александр, — тихо проговорил Николай. — Понимаете? — Не бойтесь, умирать прямо сейчас не собираюсь. — Прошу вас, берегите себя. Вы же не железный. — Жаль, — притворно вздохнул Бенкендорф. — Всегда мечтал быть неуязвимым. Но вы правы, я, увы, всего лишь человек. Вот, можете сами убедиться. Вы позволите? И прежде, чем Николай успел ответить, граф осторожно взял его руку и положил себе на грудь против сердца. Николай отчего-то смутился, почувствовав сквозь тонкую ткань рубашки частые, сильные удары. — Вижу, — улыбнулся он. — И поэтому еще раз прошу вас — берегите себя. Страна очень нуждается в вас. И... я тоже. — В таком случае, обещаю в ближайшее время не покидать этот мир — у нас с вами еще много дел, Николай Павлович.