Чжун Ли ненавидит чай

Величественные залы древнего дворца погружались в тишину. Только мягкий шелест шёлковых занавесок и отдалённый звон капающей воды нарушали покой. Чжун Ли сидел у низкого резного столика, изящно сложив руки на коленях, словно сам был частью пейзажа, высеченного из янтаря и камня. Перед ним — тонкий фарфоровый чайник и пара чашек, дымящихся ароматным паром. — Пожалуйста, мой господин, — с лёгким поклоном произнесла Мадам Фэн, наклоняясь, чтобы наполнить чашку. — Это особый улун с северных склонов Лишо. Я настояла его по старому рецепту, как вы любите. Он кивнул с идеальным, безупречно вежливым выражением лица. — Вы, как всегда, бесподобны, Мадам Фэн. Ваш чай — истинное наслаждение. Пожилая служанка просияла от похвалы, сдерживая довольную улыбку. — Я оставлю вас насладиться. Как только за ней закрылась дверь, Чжун Ли на мгновение застыл, глядя на чашку. Затем тяжело выдохнул и поднял её с таким же выражением, как будто в ней плавал расплавленный слайм. — Терпеть не могу чай, — пробормотал он себе под нос. Он встал, не издав ни звука, и аккуратно вылил содержимое чашки в ближайший горшок с цветами. Те, кажется, уже привыкли к такому обращению.

***

Спустя какое-то время в зале послышались лёгкие шаги — и вот в проёме появился молодой путешественник, за спиной у него порхающая маленькая спутница. — Чжун Ли! — радостно воскликнула Паймон, махая рукой. — Давно не виделись! Мы принесли тебе кое-что вкусненькое! — Рад приветствовать вас, — с лёгкой улыбкой кивнул Чжун Ли. — Ваш визит — приятная неожиданность. Паймон плюхнулась на подушку, а Итэр устроился напротив хозяина дома. Вскоре Мадам Фэн вновь появилась с подносом, полным дымящихся чашек. — Я подумала, что гости не откажутся от чая, — с добродушной улыбкой сказала она, разливая ароматный напиток по чашкам. Чжун Ли вежливо склонил голову: — Как предусмотрительно. Благодарю, Мадам Фэн. Когда дверь снова закрылась за ней, все трое взяли чашки. Итэр пригубил — и одобрительно кивнул. Паймон, разумеется, залпом выпила половину и облизнулась: — Ммм! Вот это да! Это что, улун с карамельной ноткой? Паймон одобряет! Чжун Ли взял свою чашку и поднёс ко рту, делая вид, что наслаждается напитком. Его лицо — воплощение спокойствия. Его мысли — воплощение отчаяния. «Надо немного потерпеть, — размышлял он, ощущая, как терпкий вкус обжигает нёбо. — Главное — не скривиться. Главное — не подать виду. Главное — не блевануть от этих помоев.» Он сдержанно сглотнул. Боги Архонты, как можно пить это по доброй воле? — Чжун Ли, тебе как? — поинтересовался Итэр, заметив его молчание. — Великолепно, — выдохнул тот, поставив чашку на стол. — Напоминает… э-э… вкус вечности. — Ого! — Паймон засияла. — Тогда ещё по чашечке! Нет! Он улыбнулся. — Разумеется. Чашки были опустошены — во всяком случае, у Итэра и Паймон. Чжун Ли же осторожно плеснул содержимое своей чашки в крошечный напольный вазон, когда никто не смотрел. Цветок уже слегка поник, словно сочувствовал своему мучителю. — Ах да, — вдруг вспомнил Итэр, хлопнув себя по колену. — Я же не с пустыми руками пришёл! У меня для тебя подарок. Чжун Ли едва заметно вздохнул. Лицо его осталось безупречно спокойным, но голос стал чуть глуше, с оттенком обречённости: — Позволь угадаю… это чай? — Ну конечно! — с энтузиазмом подтвердил Итэр, вытаскивая из сумки изящную коробочку. — Это же ты! Я нашёл высший сорт чая Дарджилинг, специально для тебя! Представляешь? Его выращивают на туманной возвышенности Сумеру, собирают только весной, вручную, листья один к одному. А аромат — просто невероятный! Такой тонкий, цветочный, с мускатным послевкусием… «Мускатным? Цветочным? Да хоть с привкусом Морозного Лабиринта, — мысленно выдохнул Чжун Ли. — Проклятье тому, кто первым вскипятил воду и сунул в неё лист.» — Мы можем прямо сейчас попросить Мадам Фэн заварить его! — радостно предложил Итэр. — Отлично завершит беседу, правда? «Нет, друг мой. Отлично её завершит только один вариант — если этот пакетик случайно сгорит в Пиро-лампе.» Но Гео Архонт, как всегда, был безупречен в своих манерах: — Это весьма… трогательно. Я ценю вашу заботу, Итэр. — Ну, тогда сейчас попрошу Мадам Фэн! — уже подскочила Паймон. Чжун Ли откинулся назад, устремив взгляд в потолок. «Как же я ненавижу чай.» Мадам Фэн вновь появилась в зале, неся заваренный дарджилинг в новом фарфоровом сервизе — с цветами и золотыми краями. Она разлила чай с особой тщательностью, будто участвовала в священном ритуале. Её лицо светилось гордостью. — Пусть этот благородный вкус соединит ваши сердца в спокойствии, — благоговейно произнесла она и, поклонившись, удалилась. На столе воцарилась тишина. Три чашки, три пары рук, пара отчаянных мыслей. У Итэра — радостное предвкушение. У Паймон — любопытство и голод. У Чжун Ли… «Я терпел несколько тысяч лет. Видел, как рушатся империи, гаснут звёзды, падали сами боги. Я сражался, решал, защищал. И всё это время пил это… отвратительное пойло. Я — Архонт, но даже у меня есть пределы. Итэр — мой друг. Я могу ему довериться. Он поймёт, да?..» — Итэр, Паймон, вы мои близкие друзья и я доверяю вам не меньше, чем своим соратникам Архонтам, а также товарищам Адептам и я считаю, что могу поделиться с вами одной своей тайной, о которой не слышал ещё никто во всём Тейвате. Глаза Итэра расширились — он явно был взволнован, услышав это. Паймон выглядела не менее заинтересованной. — Правда? У тебя есть тайна о которой никто не знает и мы будем первыми, кто её услышит? — с неверием и восторгом проговорила Паймон. Чжун Ли поднял взгляд, посмотрел на них — искренних, добрых, внимательных. И мягко, почти философски произнёс: — Я терпеть не могу чай. Тишина. Итэр застыл, всё ещё держа чашку в руках. Паймон тоже остановилась, замерев с ложечкой мёда, зависшей в воздухе. Оба смотрели на него с выражением, будто он только что заявил, что собирается стать глашатаем Фатуи. Молчание тянулось. Чжун Ли, слегка нахмурившись, добавил: — То есть… всегда ненавидел. Искренне. Ни звука. Молчание становилось почти осязаемым. Чжун Ли вздохнул, посмотрел в чашку, словно надеясь, что в ней скрыта поддержка — или хотя бы яд. Затем перевёл взгляд на оцепеневших Итэра и Паймон. — Это… долгая история. Он поставил чашку на стол, сложил руки перед собой и начал, голос его звучал спокойно, почти ностальгически: — Много тысячелетий назад, ещё во времена становления Ли Юэ, моя старая подруга, Хранительница Облаков, подарила мне изящный фарфоровый сервиз. По каким-то причинам она решила, что я — ценитель чая. Я был тронут её вниманием и, несмотря на то, что этот напиток уже тогда казался мне бурдой, я плеснул в себя это дьявольское варево. Сделал вид, что наслаждаюсь. Вежливость — основа достойного сосуществования. Он на секунду прикрыл глаза. — Затем была Эгерия… — он смягчил голос. — Старшая Архонтесса, правившая Фонтейном. Её душа была доброй, а манеры — изысканными. И, как и большинство жителей её народа, она обожала чай. Каждый наш приём начинался с целой церемонии. Я снова пил. Ради уважения. Ради мира. Он опустил глаза. — После одного особенно удачного торгового договора, Эгерия отправила мне ящики чая высочайшего сорта. В послании, пришедшем вслед за ними, она умоляла меня насладиться каждым глотком. Игнорировать такую просьбу было бы жестоко. Так я начал пить чай регулярно. Я пытался… приучить себя. Он выдохнул, взгляд устремился вдаль, сквозь века. — Прошли столетия. Поколения. Люди начали связывать мой образ с чашкой чая. Художники, поэты, скульпторы — все изображали меня в момент чаепития. Даже дети в Ли Юэ шепчут друг другу: «Будь вежлив, как Моракс, пей чай». Это стало своего рода символом. И я продолжал. Он поставил ладони на колени, медленно, со смирением. — Но даже спустя все эти годы, я… я не привык. Один его запах вызывает у меня стойкое внутреннее отторжение. В этот момент я не Архонт. Я просто существо, мечтающее о глотке воды вместо этой травяной пытки. Он посмотрел на коробку с дарджилингом и сказал чуть тише: — Итэр… я думал о тех морах, что ты потратил. Вместо чудесных сувениров, ты выбрал чай — для меня. И я чувствую вину. Прости меня… за то, что притворялся так долго. Он покачал головой, тяжело вздохнув, и только потом заметил: — …Итэр? Тишина. Он оглянулся. Пусто. Дверь чуть приоткрыта, а чай остыл на столе. Он остался один. Чжун Ли прижал пальцы к переносице. — Я знал, что это их шокирует, но не думал, что до такой степени. Тишина в покоях продолжалась ещё пару мгновений, прежде чем её разорвал громкий звук распахивающейся двери. — Господин Моракс! — донёсся голос сержанта Гэна, и в следующую секунду тот вбежал в зал с копьём в руке. Чжун Ли приподнял бровь, всё ещё сидя в расслабленной позе. — Сержант Гэн? — Он обвёл глазами опустевшие подушки. — Не видели ли вы светловолосого юношу и его летающую спутницу? Они были здесь совсем недавно. Сержант остановился. Его взгляд был острым, настороженным, почти испуганным. Затем… он резко направил своё копьё на Чжун Ли. — Не подходи! Кто ты такой?! Что ты сделал с господином Мораксом?! Ты — самозванец! В помещении воцарилась гнетущая пауза. Чжун Ли медленно моргнул. «Я пережил Войну Архонтов, слышал, как пели камни, и видел, как в море рождалась гора. А теперь на меня направлено копьё в моём же доме. Потрясающе.» Он сдержанно поднял ладонь и тихо, почти вежливо, проговорил: — Сержант Гэн, мне не навредит простое копьё. Поэтому, уверяю вас, это лишь вопрос этикета, но не могли бы вы всё же убрать ваше оружие от моей божественной персоны? — Молчать! — крикнул сержант, сжав древко сильнее. — Ты можешь принимать его облик, говорить его голосом… но господин Моракс никогда бы не сказал, что… терпеть не может… чай! Тон последних слов почти дрогнул. Копьё в его руках задрожало. Чжун Ли моргнул снова. На этот раз чуть дольше. «Да что тут происходит?» Он остался спокоен, но внутри его сознание стремительно искало логику. Он медленно встал, расправляя плечи, словно за его спиной вновь вырос каменный трон. — Я повторю вопрос, — ровно сказал он. — Что, по-твоему, происходит, сержант? Гэн не ответил. Он лишь отступил на шаг и выкрикнул: — Не двигайтесь! Стоять на месте! Подмога уже в пути! — …Подмога? Чжун Ли прищурился. Из-за чая? Серьёзно? Он, оставаясь неподвижным, медленно выпрямился во весь рост. Его голос, обычно мягкий и благожелательный, на этот раз обрёл нотку ледяного раздражения, как гул раскалывающегося утёса: — Сержант Гэн. Он взглянул на копьё, потом — прямо в глаза молодому воину. — Я лично был знаком с десятью поколениями вашей семьи, когда они занимали эту должность при Храме Камня. Ваш прапрадед получил меч из моих собственных рук. Я наблюдал, как ваш прадед обучался боевому искусству в тени Чертога Джейд, и даже присутствовал при рождении вашего отца. Он сделал паузу. — Более того, мне известны некоторые неудобные подробности. Например, куда именно — и в какую забавную анатомическую часть — был ранен ваш пра-пра-прадед, непосредственно перед тем, как получить свою первую награду. Сержант побледнел. — Я уверен, — продолжил Чжун Ли без единой эмоции, — что вы не хотели бы услышать подробности. Поэтому повторяю в последний раз, как ваш Архонт — уберите от меня своё оружие. Сержант Гэн вспыхнул, словно чайник, оставленный на огне. Лицо стало малиновым, уши покраснели так, будто он собирался испариться. — Это… это недопустимо… как вы… откуда вы… Но всё же не отступил. Его руки всё ещё сжимали копьё, хоть и заметно дрожали. Он выглядел так, будто борется не с противником, а с собственным здравым смыслом, который тихо и отчаянно умолял его не злить божество. Чжун Ли устало закрыл глаза. «В следующий раз я просто скажу, что чай — это… «интересный опыт вкуса», и обойдёмся без историй. Слишком много драмы для травы в кипятке.» Гулкие шаги, уверенные, отмеренные, словно метроном самой Ли Юэ, эхом прокатились по коридору. В комнату вошла Нин Гуан — величественная, как всегда, с ледяным выражением на лице и веером, который она на этот раз использовала не ради стиля, а как потенциальное оружие. — Хвала небесам, Нин Гуан, — спокойно начал Чжун Ли, слегка склонив голову. — Не могла бы ты отозвать своего похвально преданного службе Сержанта и сказать— — Довольно, — резко перебила она. — Хватит притворства, самозванец. Она вскинула руку — и в ту же секунду золотые светящиеся конструкции сомкнулись вокруг Чжун Ли, образуя совершенную геометрическую сферу. Гео-щит мерцал, сиял, испускал легкие импульсы силы и явно был не просто барьером. Чжун Ли спокойно моргнул. — Этот щит… — начал он. Нин Гуан сложила руки на груди: — Звукоизолирующий. Ты можешь продолжать двигать губами сколько угодно, но твоя ложь останется неуслышанной. Я ожидала большего от самозванца, раз уж ты решил выбрать такой облик. Он сделал пару молчаливых движений губами. Она даже не посмотрела. Снаружи щита Нин Гуан повернулась к Сержанту: — Вызовите Адептов. Возможно, понадобятся и экзорцисты. Внутри щита Чжун Ли вздохнул, не теряя достоинства. Он скрестил руки за спиной и посмотрел на потолок. «Я заключён в звукоизолирующем щите. Меня обвиняют в самозванстве. Из-за… чая?» Он вздохнул снова, глубже, древнее. Тихо подумал: «Если это и есть карма, то, возможно, я и правда заслужил её — за все те разы, когда выливал чай в цветочные горшки.» Без малейших усилий Чжун Ли поднял руку. Золотой щит, заключавший его в тишине, затрещал, словно под натиском древнего океана времени, и с лёгким звоном рассыпался в пыль. — Нин Гуан, не будь абсурдна, — начал он спокойно, — я с лёгкостью разрушу твой барьер. А теперь, как я уже говорил— ВЖУХ. Щит снова возник, с новой структурой, чуть более плотной и даже с дополнительным гравитационным узором. Чжун Ли моргнул. Вздохнул. Разрушил его, даже не шевельнув пальцем. — Не могла бы ты просто выслушать ме— ВЖУХ. Новый щит. Теперь с узорами журавлей и выгравированным на нём изречением «Истина в молчании». Он снова разрушил его. Более медленно, более вежливо. — Во имя любви покойных якш, Нин Гуан, просто выслушай— ВЖУХ. Щит. Очередной. Он начал терять счёт. Чжун Ли застыл, глаза чуть прищурились. Лицо его оставалось величественным, как статуя в сердце горы, но внутренне он уже прикидывал, сколько раз ещё сможет спокойно отнестись к происходящему, прежде чем… ну, вздохнуть чуть громче. Он снова уничтожил щит. На этот раз — с лёгкой ноткой раздражения в жесте. — Если ты создашь ещё один— ВЖУХ. — …вот именно. Он опустил руку и посмотрел в потолок, будто надеялся, что там есть кто-то выше него, кто поймёт его страдания. Это действительно всё из-за чая? Словно по тревоге, дверь распахнулась, и в комнату, один за другим, с драматичностью достойной театра, вошли: Сяо, молчаливый, но напряжённый; Гань Юй с трясущимися руками; ледяная, как её стихия, Шэнь Хэ; величественная Сянь Юнь, сверкая перьями; мудрый Творец Гор; угрюмый Владыка Лун — и, наконец, Итэр с Паймон на плече, указывающий пальцем, как обвиняющий прокурор. — Вот он! — громко воскликнул Итэр. — Это злой дух, подменивший Господина Моракса! Гань Юй шагнула ближе, пригляделась и неуверенно пробормотала: — Ох… он очень похож на настоящего… — Да, но есть ОДНА деталь! — Итэр обернулся ко всем. — Он… не любит… ЧАЙ! Зал наполнился потрясённым шёпотом. Даже Сяо слегка приподнял бровь. Шэнь Хэ нахмурилась так, будто увидела человека, пытающегося съесть снег босыми ногами. Сянь Юнь фыркнула с таким презрением, что в воздухе повисла мандариновая нотка облачной злости: — Вот именно, Архонт куриные мозги! Каждый уважающий себя житель Тейвата знает: Властелин Камня обожает чай. Он лично говорил мне об этом. И не раз! Чжун Ли стоял посреди этого хаоса, окружённый бывшими учениками, друзьями, адептами и спутниками, и с безмолвной печалью подумал: «Кто был тем первым безумцем, что решил залить кипятком сухие листья и назвать это напитком? Он что, потерял все вкусовые рецепторы? Или это был коварный заговор? Может, даже преступление против кулинарии?» Он прикрыл глаза. «Я пережил Войну Архонтов, пробуждение Осиала, я спорил с древними божествами о политике — и всё это было проще, чем признаться в одном: я… просто… не люблю чай.» С величественным терпением, граничащим с божественным отчаянием, Чжун Ли смотрел на приближающихся союзников, друзей, почти семью — теперь вооружённых до зубов. Каменные копья, ледяные клинки, вихри, лучи света и тени, гремели, вспыхивали, концентрировались на одном-единственном якобы враге. Он сделал шаг вперёд — всё ещё без страха, всё ещё без гнева. В его глазах читалась лишь усталость. — Уверяю вас, — произнёс он, мягко, но твёрдо, — единственная причина, по которой я столь терпелив… — он сделал паузу, осматривая великолепный интерьер с антикварной мебелью и фарфоровыми вазами времён основания Ли Юэ, — …я не хотел бы повредить комнатный интерьер. И в тот же миг вокруг него возник щит. Не просто Гео-щит — а Гео-предел. Массив из слоёв породы, сформированных миллионами лет; из энергии, которой нет в записях Цисин; из воли, которую может носить лишь Моракс. Все атаки, выпущенные в его сторону — изящная стрелка Гань Юй, божественный удар Сяо, вихрь Шэнь Хэ, а за ними волна магии Сянь Юнь, даже Паймон метнула в него… чайник? — всё это ударилось о щит и рассыпалось без следа. Он даже не вздрогнул. Стоял внутри, как гора, вечная, незыблемая. Глаза его были полны печали. «Если бы я был Архонтом Времени…» Он смотрел сквозь щит, как они перезаряжаются, переговариваются, готовятся к новой атаке. «Я бы вернулся назад. Назад, в тот день, когда Сянь Юнь с сияющей улыбкой вручила мне чайный сервиз. Я бы… соврал. Сказал, что я на строгой диете. Или что я смертельно аллергичен на чай.» Он вздохнул. «Или я бы пошёл ещё дальше. Я бы выследил того безумца, кто впервые догадался бросить сухие листья в кипяток. Кто создал этот… этот кошмар, назвав его «напитком для души». Я бы остановил его. Мягко, конечно. Вежливо. Но окончательно.» Он опустил взгляд на чайник, стоящий в углу. «А вместо этого я здесь. Сражаюсь за свою подлинность… из-за чая.» Чжун Ли стоял в сердце бури недоверия — божественной, разрушительной и абсолютно абсурдной. Его щит сиял мягким золотом, отталкивая каждую новую атаку, словно отмахиваясь от мух. И в этот хаос — с лязгом, ветром и звучанием флейты — ворвался он. Барбатос. С вихрем цветов, с лёгкой походкой, как будто прибежал на вечеринку с вином, а не на экзорцизм древнего божества. — Венти, — с облегчением выдохнул Чжун Ли. — Слава моему терпению. Пожалуйста, объясни этим уважаемым, но, боюсь, чрезмерно впечатлительным душам, что я — это я. Но вместо поддержки Венти вскинул руку, как на сцене, и торжественно указал на него: — Довольно лжи! Чжун Ли замер. — Как ты посмел осквернить образ моего самого дорогого друга? — голос Барбатоса зазвенел почти трагично. — Чжун Ли любит чай! Он говорил мне это тысячи раз! Мы сидели на крыше павильона! Пили жасминовый чай! И он говорил: «Ничто не расслабляет, как чашка горячего чая»! Венти всплеснул руками, почти смахивая с лица несуществующую слезу: — Твоя жалкая попытка обмануть нас затянулась, подделка! Самозванец! Молчание повисло над залом. Даже Паймон прикрыла рот. У Чжун Ли дёрнулся глаз. Медленно, очень медленно он прикрыл глаза, сосчитал до десяти, выдохнул. Глубоко. Каменно. «И ты туда же, Венти? — мысленно произнёс он, глядя в небо сквозь потолок, будто умоляя его о помощи. — Ну конечно. Почему бы и нет. Конечно он помнит жасминовый чай. Конечно он забыл, что я весь вечер молчал, а потом вылил остатки в ближайшую цветущую вазу.» Но он не сердился. Пока нет. Он всё ещё пытался понять. Это ведь правда... выглядело странно. Признание в ненависти к напитку, с которым он ассоциировался тысячелетиями, было почти ересью. Конечно, их реакция была понятной. «Я просто хотел немного честности. Немного покоя. Без чая.» — Ладно, ладно, ваша взяла. Я люблю чай. Буквально живу им, — устало выдохнул Чжун Ли, поднимая руки, как бы сдаваясь. — Просыпаюсь с мыслью о чае. Засыпаю с чашкой в руке. Чай — моя душа, чай — моя плоть. Он даже попытался изобразить улыбку. В глазах его плескалась бездна. Но всё было напрасно. — Слишком поздно, жалкий лжец! — презрительно бросила Нин Гуан, глядя на него, как на продажного актёра на провинциальной сцене. — Ты нас больше не обманешь. — Готовься к своей участи! — заявил Итэр, держа меч в руке, готовый, казалось, нанести удар судьбы. Ветер завыл, энергия собралась вокруг. Адепты снова вошли в стойки. Венти ритмично стучал пальцами по флейте, глядя на него со смесью боли и решимости. Сяо был как тетива, натянутая до предела. А Чжун Ли смотрел на них. «Неужели это мой конец? — подумал он, глядя, как они готовятся. — Вот так? Из-за чая? Из-за этой идиотской заварки, от которой у меня каждый раз сводит желудок?» Он опустил взгляд на свои ладони. На них не было крови. Не было и вины. Только вечная усталость. «Я сражался на Войне Архонтов. Я видел, как рушатся горы и гаснут боги. Я хоронил друзей, врагов, эпохи… И я должен умереть не от меча, не от судьбы, не от времени… А от чайных фанатиков?» Он тяжело вздохнул, взгляд его стал мрачным и философски отстранённым. — Значит, такова моя участь. Каменный Архонт, павший… за липтон. В ту же секунду терпение, веками державшее Чжун Ли в образе кроткого и вежливого джентльмена, лопнуло. Глубоко в его груди, за слоями каменного спокойствия, пробудилось то, что дрожало в тени тысячи лет. Резкий порыв энергии, не знавшей границ, разнёсся по дворцу, сотрясая стены и заставляя горы отозваться гулким эхом. — Довольно… — пророкотал он голосом, низким, как грохот землетрясения. Свет исказился, полдень потемнел, а над дворцом, где только что витал аромат чая, повисла древняя, сокрушительная сила. Половина зала обрушилась, рассыпавшись в пыль. Он больше не был просто Чжун Ли. Он был Моракс — Гео Архонт, древнейший из семи, бог войны и контрактов, Властелин Камня. И он взмыл над Ли Юэ, возвышаясь над улицами и крышами, как величественный горный утёс, обращённый в ярость. — Слушайте внимательно! — прогремел его голос, разносившийся по всему городу, через улицы, рынки, скалы и храмы. — Я есть Моракс! Старейший из Архонтов! Тот, кто заложил основу этой земли, кто воздвиг горы, заключил миры в контракты и обуздал хаос! Я видел, как исчезают народы, как рушатся эпохи, как становятся пылью династии и империи! Я пережил больше, чем способен постичь ваш разум! Небо вздрогнуло от его слов. Дети прижались к матерям, птицы умолкли, а море, кажется, на мгновение застыло. — И вот, спустя всё это, я объявляю вам истину, которую носил в сердце с начала времён… Он сделал паузу, вдохнув полной грудью, и затем с грохотом, от которого дрогнули самые глубинные слои земли, закричал: — Я ТЕРПЕТЬ НЕ МОГУ ГРЁБАНЫЙ ЧАЙ! Земля треснула под его ногами. Воздух содрогнулся от облегчения, которым был наполнен этот крик души, накопившийся за бесконечные тысячелетия. Камни, кажется, стали мягче. Даже небо чуть светлее. Чжун Ли медленно опустился обратно на землю, его фигура вновь стала спокойной и величественной, как и прежде. Он поправил одежду, стряхнул пыль с рукава и окинул взглядом город. Народ Ли Юэ, собравшийся на улицах, молча смотрел на него с выражением священного ужаса. Он вздохнул. «Плохо дело, — подумал он с прежней невозмутимостью. — Очень плохо.»

***

В коридоре, где стены всё ещё слабо дрожали от недавно утихшей божественной ярости, Нин Гуан стояла у окна, наблюдая за тем, как жители Ли Юэ внизу с осторожностью расходятся по домам. К ней подошёл Итэр, слегка прихрамывая и стряхивая с плеч пыль. — Ты просто мастер по защите дворцов, Нин Гуан, — сухо заметил он. — Щит, ещё один щит, потом ещё один. Гениально. Почти как строить замок из песка и надеяться, что прилив не придёт. Нин Гуан даже не повернулась к нему. Лишь фыркнула: — Забавно слышать это от того, кто, сбегая по лестнице, визжал: «Спасите-помогите, Властелина Камня подменил злобный двойник!» Итэр нахмурился и поправил тон: — Пардоньте, но я использовал слово «доппельгангер». Нин Гуан повернулась к нему через плечо, с тем самым снисходительным взглядом, от которого у политиков Ли Юэ начиналась паника: — Ага. А затем ты запнулся о ступеньку и уронил Паймон. — Она летает, между прочим! — Да, но ты успел упасть под неё. Весьма благородно. Они оба на мгновение замолкли. Снаружи над разрушенной частью дворца проносилась лёгкая пыль. Где-то вдалеке было слышно, как Сянь Юнь кого-то отчитывает, Шэнь Хэ чинит балкон, а Паймон истерично жалуется, что ей теперь никогда не избавиться от образа «Чайного Моракса». — Думаешь… он правда не любит чай? — наконец, тихо спросил Итэр. Нин Гуан, задумчиво глядя вдаль, медленно ответила: — Знаешь… если подумать, он никогда не просил его сам. — Значит… весь этот хаос… мы устроили из-за того, что никто не удосужился просто… спросить? Они оба устало переглянулись. — В следующий раз, — вздохнула Нин Гуан, — я подарю ему воду. — Или морс, — добавил Итэр. — Или вообще просто конфеты. Они оба тяжело вздохнули. — Ну, по крайней мере, теперь мы знаем правду, — сказал Итэр. — А дворец… восстановим. — Нин Гуан пожала плечами. — Впервые разрушен не из-за внешней угрозы, а из-за… чая.

***

По коридорам дворца эхом разносился мерный стук его шагов, и каждый его шаг сопровождался не менее регулярным шквалом щелчков пера по бумаге, вспышек фотокамер и голосов с микрофонами. — Господин Моракс! Вы говорите, что чай вам никогда не нравился. Но, быть может, вы просто не нашли свой чай? — пытался заглянуть ему в душу один особенно вдохновлённый журналист. — Я нашёл свой чай, — мрачно ответил Чжун Ли, не оборачиваясь. — Это вода. — Некоторые жители предполагают, что вы, возможно, страдаете редкой формой дисгевзии! Не могли бы вы прокомментировать? — Нет, я здоров, — устало произнёс он. — Возможно, вы не знаете, но дисгевзия — это… — Одна из форм расстройства вкусовых рецепторов, — перебил Чжун Ли с лёгкой, едва уловимой горечью. — Да, я о ней осведомлён. Если бы у него было хоть немного энергии, он бы оскорбился от подобной дерзости — посмели намекнуть, будто он не знает определение медицинского термина. Он — тот, кто был свидетелем рождения медицины как науки. — Но вашество, вы ведь понимаете, — настаивала журналистка, — существует целый ряд заболеваний, проявляющихся через искажение вкуса! Может быть, всё же пройти обследование? Чжун Ли остановился. Повернулся к ним, и, сдерживая внутреннюю усталость от всего мира, медленно проговорил: — Я ценю вашу обеспокоенность. Но уверяю вас: с моим вкусовым восприятием всё в порядке. Мне не нравится вкус чая сегодня. Не нравился он и вчера. И даже позавчера, и тысячу лет назад — он мне тоже не нравился. — Понятно. Провалы в памяти, — с деловым видом записала журналистка. Чжун Ли молча смотрел на неё, и на его виске едва заметно дёрнулась жила. Он закрыл глаза, медленно вдохнул, будто вбирая в себя всю мудрость земных пластов. «Просто иди вперёд. Не реагируй. Ты – камень. Камень не злится. Камень не бьёт интервьюеров об стену. Камень вечен. Камень спокоен.» — Господин Моракс! Ещё один вопрос! Правда ли, что теперь вы предпочитаете кофе? Чжун Ли остановился. Повернул голову. Помолчал. И, наконец, медленно, сдержанно и чрезвычайно угрожающе сказал: — Берегитесь. Вы балансируете на грани ещё одной катастрофы. Журналисты резко притихли. Одна даже тихонько попятилась. Из толпы неожиданно выступил пожилой мужчина в белом халате с фонендоскопом на шее и диким блеском в глазах. — Нарушения памяти? — повторил он с интересом. — Хм… это сужает область возможных диагнозов. Причём в невыгодную для нас сторону! Паранеопластический синдром — первое, что приходит на ум! Чжун Ли прикрыл глаза и сдержал раздражённый стон. Он чувствовал, как где-то глубоко внутри даже его вековая выдержка даёт трещину. — Доктор Фу, — проговорил он с ледяной вежливостью. — Я уже просил вас не ставить этот диагноз всем подряд. Недавно вы диагностировали паранеопластический синдром у служанки, которая просто поранилась осколком стекла. — Так и есть, — с воодушевлением кивнул тот. — Но, господин Моракс, вы не поверите, в некоторых случаях даже мелкие травмы могут быть первым признаком... — Я отправил её к Бай Чжу, — отрезал Чжун Ли. — Он вытащил стекло и дал ей пластырь. — Ах, да, этот… травник, — с лёгким пренебрежением сказал доктор Фу. — Всё на своих корешках да пилюльках… А ведь истинная наука требует глубины! — Глубины, — повторил Чжун Ли, не меняя тона, — возможно. Но не той, в которую вы зарываете здравый смысл. Он повернулся и пошёл дальше, оставляя толпу позади. Один из журналистов что-то писал о «возможной вражде между Архонтом и медицинским сообществом», кто-то уже звонил на радио, а доктор Фу задумчиво бормотал: — А может, это редкая форма аутоиммунного энцефалита… Надо будет проверить его рефлексы… Чжун Ли ускорил шаг, начиная по-настоящему мечтать о побеге. Желательно в забытый всеми храм высоко в горах, где никто не пьёт чай, не задаёт вопросов и, особенно, не лечит царапины диагнозом на пятнадцать букв.

***

К Чжун Ли, который едва успел отыскать мгновение тишины в коридорах своего дворца, подбежал один из придворных, запыхавшийся и явно взволнованный. — Господин Моракс! Вас срочно ждут в зале приёмов! — Зал приёмов? — с сомнением нахмурился Гео Архонт. — Но сегодня не было запланировано аудиенций. — Да, но… они всё равно пришли, господин. Все. Сами. Подозревая недоброе, Чжун Ли направился к залу, и, переступив его порог, на мгновение остановился. — Во имя всех древних драконов-оверлордов… — пробормотал он, глядя на зал. Он никогда не видел его таким переполненным. Люди стояли на каждом доступном клочке мрамора — на ступенях, вдоль колонн, даже на подоконниках. Казалось, вся Ли Юэ пришла выяснить, что это вообще было. Стоило ему сделать шаг, как с разных сторон на него обрушился словесный шквал. — Господин Моракс! — выкрикнул первый журналист, едва не раздавив своим пресс-бейджем соседа. — Вы отдаёте себе отчёт в том, какой урон ваше заявление может нанести чайной индустрии? — Подумайте о здравоохранении! — драматично воскликнул другой. — Чай укрепляет сосуды! Вы подрываете нацию изнутри! — Ваше высочество! — влез какой-то ярко одетый представитель чайной компании, протягивая увесистую коробку с блестящей печатью. — Если вы вдруг потеряли вкус к жизни, мы уверены, что чашка нашего чая вновь вернёт вам радость бытия! — Вы должны быть примером для подрастающего поколения! — заявила молодая учительница, у которой на сумке висела кружка с надписью «Чай — мой путь». — Это возмутительно! — вскрикнула старушка с тростью, угрожающе постукивая ею по полу. — Самая возмутительная вещь, которую я слышал! — добавил старик рядом с ней. — Даже хуже, чем налог на соль! А ведь я помню налог на соль! — Как вы посмели опорочить столь благородный напиток?! — возмутился травник, размахивая сушёными листьями, словно они были уликами. — Чувак… — протянул какой-то хиппи в сандалиях и с лавандой за ухом, — ну это вообще не по кайфу, старик. Ты нас подвёл. На духовном уровне, понимаешь? Чжун Ли закрыл глаза, глубоко вдохнул, сосчитал до десяти... потом до ста... потом на всякий случай до тысячи. «Я прожил шесть тысяч лет и повидал многое», — подумал он. — «Но, похоже, я всё же не был готов к чаю.» Чжун Ли стоял в центре зала приёмов, окружённый как минимум половиной населения Ли Юэ. Споры, выкрики, громкие возмущения — всё сливалось в одно гулкое многоголосие, наваливающееся на него со всех сторон. Он вытер невидимую пылинку с рукава и, сдерживая усталость, медленно выдохнул. Затем шагнул вперёд. — Мои дорогие подданные, — спокойно, но внушительно начал он, и голос его эхом разнёсся по сводчатому залу. — Мне очень жаль говорить вам это, но… Он выдержал паузу, позволив напряжению зазвенеть в воздухе. — …на сегодняшнем приёме я не желаю слышать ни одного слова про чай. Ни. Одного. Ни «у-лун», ни «сенча», ни даже «ромашка». Зал будто замер. Кто-то приоткрыл рот, но звук так и не сорвался с губ. У кого-то рука, уже готовая подняться с пачкой рекламного чая, застыла на полпути. Газетчики осторожно опустили свои блокноты. Хиппи с лавандой замер в позе покаяния. Наступила почти благоговейная тишина. Чжун Ли медленно обвёл всех взглядом, царственно и терпеливо. — Благодарю, — произнёс он с лёгким кивком, и в этот момент в зале было слышно, как кто-то поправил воротник. Именно так, спустя тысячи лет службы, он познал настоящий способ заставить толпу замолчать: усталость, граничащая с божественной решимостью.

***

Приём возобновился. Теперь всё шло строго по протоколу: один посетитель за раз, ровная очередь, молчаливая стража у дверей. В зале витала напряжённая тишина, будто каждый шаг звучал громче, чем следовало. Чжун Ли сидел на своём возвышении, спина прямая, лицо безмятежное, но утомление пряталось в глубине янтарных глаз. Он жестом подозвал следующего. — Как тебя зовут, и чем могу помочь? — спокойно, почти с механической вежливостью спросил он. Молодая девушка, явно нервничая, сделала шаг вперёд и поклонилась. — Моё имя Ли Сянь, господин Моракс. — Хорошо, Ли Сянь. В чём твоя просьба? — Я пришла просить вас о помощи. В нашей деревне в последние месяцы сильно упала урожайность пшеницы. Мы пытались всё: удобрения, пересадку, молитвы. Но ничего не помогает. Чжун Ли кивнул с сочувствием. — Я распоряжусь, чтобы к вам направили земледельцев из моих слуг. Они помогут укрепить почву, провести диагностику и восстановить поля. Не переживай. — Благодарю вас… — девушка чуть улыбнулась, но её голос дрогнул, и после паузы она спросила, опустив взгляд: — Простите, но… всё то, что люди говорят… что вы, простите, не любите чай… это… правда? Моракс на мгновение закрыл глаза. Он не вздохнул, не вспыхнул, не застонал — но короткое фырканье всё же вырвалось наружу. Усталое, сдержанное, почти философское. — Да, — отозвался он, наконец. — Это правда. Ли Сянь несколько секунд стояла в молчании. Затем опустила голову ещё ниже, чуть дрогнула — и спокойно произнесла: — Это всё меняет. Она развернулась и ушла прочь, оставив после себя только слабый запах древесного дыма и растерянность. Чжун Ли поднёс пальцы к переносице. День был долгим. — Следующий, — тихо сказал он. Следующим вошёл Итэр. Его шаги звучали чуть глуше, чем обычно, движения выказывали нерешительность. За ним, с прямой спиной, но слегка дрожащими руками, шла Мадам Фэн — старейшая и самая уважаемая разносчица чая при дворе Ли Юэ. Её серебристо-седые волосы были аккуратно собраны в узел, а на лице застыла болезненная тревога. — Чжун Ли, — начал Итэр осторожно, словно прося прощения уже одним тоном голоса, — я знаю, ты просил, чтобы никто не поднимал тему чая. Но… Мадам Фэн очень хотела тебя увидеть. Гео Архонт слегка сжал ткани своего рукава — едва заметное движение, но для тех, кто знал его хорошо, оно значило многое. Этот разговор, он чувствовал, будет самым тяжёлым за день… а, быть может, за целую эпоху. — Да, Мадам Фэн? — произнёс он ровно, но с подспудной усталостью в голосе. Старушка сделала шаг вперёд, и слёзы уже начали собираться в её глазах. — Господин Моракс… вы всегда говорили, что наслаждаетесь моим чаем. — её голос дрожал. — Год за годом… на протяжении десятилетий… вы повторяли, что он чудесен. Что он согревает вам душу. Что именно в нём — дух Ли Юэ. Слёзы покатились по её щекам, но она не вытирала их, стоя с тем же благоговейным благородством, что и всегда. Моракс тихо вздохнул, склоняя голову. — Прошу вас, Мадам Фэн. Только не перенапрягайте себя — мне не хотелось бы, чтобы этот разговор закончился каким-либо недугом. — Он поднял взгляд. — За моей спиной тысячи лет чаепитий. И из всех тех лет, из всех тех чашек, могу сказать с полной уверенностью — ваш чай всегда был приготовлен с величайшим старанием, преданностью и сердцем. Это был не просто напиток — это было искусство. И вы — его мастер. Он замолчал на мгновение, но не успел продолжить — Мадам Фэн вдруг вскинула голову, рыдая уже без всякого сдерживания. — ВСЕГО НЕДЕЛЮ НАЗАД! — выкрикнула она, голос её надломился от боли. — Всего неделю назад я разговаривала со своей внучкой. Она так старается, так хочет продолжить наше дело! Я сказала ей… я сказала, что если она будет усердной, то однажды сможет занять моё место — носить чай в королевский зал как я! Она светилась от счастья! А теперь?.. — её голос сорвался в хрип. — Что же мне теперь ей сказать?.. Что мне сказа-а-ать е-е-е-ей?! И, не дожидаясь ответа, старушка развернулась и выбежала из зала, прикрывая лицо руками, сквозь сдержанное всхлипывание. Чжун Ли остался стоять в тишине. Его губы чуть дрогнули, но он ничего не сказал. Рядом, всё ещё стоя у входа, Итэр выглядел так, словно его душу лично раздавили в гео-конструкции. Они оба стояли в гробовой тишине. И над всем этим витал призрачный аромат жасминового чая. Чжун Ли провёл рукой по лицу, будто хотел стереть усталость с век. — Итэр… — проговорил он тихо, глядя в пространство перед собой, — я начинаю думать, что совершил ошибку. Итэр медленно обернулся к нему, приподняв бровь. — Ты про какую? Про то, что тысячи лет подряд притворялся, будто обожаешь чай? Или про то, что решил сказать правду только тогда, когда уже полгорода готово было устроить государственный переворот? Чжун Ли бросил на него усталый взгляд и слегка нахмурился. — Сейчас не время для сарказма. — Извини, — пожал плечами Итэр. — Просто… всё это как-то внезапно. Не каждый день выясняется, что весь культурный пласт Ли Юэ строился на чайной лжи. Чжун Ли закрыл глаза и вздохнул ещё раз — как будто в этот раз ему хотелось выдохнуть целую эпоху. — Это… вышло из-под контроля, — признал он. — Я лишь хотел проявить вежливость. Сначала. Потом — сохранить мир. Потом… это стало традицией. А потом — тем, что они называли моей личностью. Он посмотрел в сторону двери, за которой всё ещё слышались отголоски сбившихся голосов, возбуждённых обсуждением «чайного скандала». — Полагаю, теперь придётся выпить всё это… до дна. — добавил он с ироничной горечью. — Только не чашку чая, надеюсь, — пробормотал Итэр себе под нос. Чжун Ли с трудом удержался, чтобы не закатить глаза.

***

Чуть позже, в уединённом саду за дворцом, где наконец воцарилась тишина, Чжун Ли сидел под навесом, наблюдая, как ветер лениво колышет листья бамбука. Рядом, покачиваясь на перилах, устроился Венти — уже без обвинений и гнева, но с выражением, в котором смешались растерянность и восхищение. — Так ты всё это время ненавидел чай? — тихо, почти с благоговейным ужасом спросил Венти, заглядывая Чжун Ли в лицо. — Всё это время? — С самых первых дней, — спокойно подтвердил Гео Архонт. — Я просто счёл, что неприятный вкус — малая плата за спокойствие нации. Венти присвистнул. — Ты терпел его… пять тысяч лет? Ради мира и стабильности? Чжун Ли кивнул, опираясь локтями на колени. — Ради других. Ради образа, которого от меня ждали. Я считал это мелочью. В конце концов, ложь — это лишь одна из форм молчания. — И всё-таки, — пробормотал Венти, с лёгкой улыбкой глядя в небо, — ты чертовски упрям, Моракс. Но, чёрт побери, это ведь… красиво. Трагично, но красиво. Я бы даже песню об этом написал. Чжун Ли бросил на него взгляд краем глаза. — Только не с припевом о жасминовом чае. — Ну теперь он точно будет там, — ухмыльнулся Венти. И оба на мгновение рассмеялись. Впервые за весь день — искренне. В саду снова повисла тишина. Только где-то в ветвях бамбука потрескивали цикады. Венти, до этого молчавший с неожиданной для себя серьёзностью, вдруг тихо сказал: — Помнишь, как мы впервые вместе пили чай? Чжун Ли слегка кивнул, не отводя взгляда от качающихся листьев. — Да. Я помню. Венти на мгновение усмехнулся, а потом, словно прорвало, заговорил с нарастающим азартом: — Я ведь всегда предпочитал вино. Но тогда… ты пил с таким видом, будто каждый глоток — откровение. Лёгкий пар, аромат жасмина, спокойное молчание. Я подумал, если даже сам Моракс, столь строгий и взыскательный, пьёт это с таким благоговением — это, должно быть, нечто потрясающее. И я сделал глоток. Он замер, будто вспоминая тот момент, затем покачал головой. — И понял, что только что прополоскал рот горячей водой, настоявшейся на траве с запахом сырой земли. Ощущение было такое, словно я выпил воду из ведра, в которой только что помыли картошку. Но я продолжал улыбаться. Давился, сдерживая рвотный рефлекс, и уверенно кивал — мол, да, божественно. Потому что если ты наслаждаешься этим, то я тоже должен. Как иначе? Он развёл руками, будто защищаясь от здравого смысла. — Потом я вернулся в Мондштадт и решил — нужно понять этот вкус. Купил чай нилгири. Заварил двадцать восемь чашек и выпил их все. За шесть минут. После этого у меня тряслись пальцы, я не чувствовал лица, и, кажется, начал слышать, как цветут герани. Меня колбасило до четырёх утра, но я не сдался! Я пил снова. И снова. Пока он не стал мне нравиться. Не потому что он вкусный — нет! — а потому что иначе всё это было бы зря. Он вздохнул, глядя в никуда: — Я стал чайным зависимым. Потратил полжизни на поиски идеального вкуса, пока мой организм не стал подавать сигналы бедствия. Пришлось отступить. Глаза пожелтели, утро начиналось с паники, я слышал цвета и чувствовал время на вкус. В конце концов, я сдался. Через четыре года. Или пять? Не помню. Но ты… Он указал на Чжун Ли. — Ты терпел пять тысяч, мать его, лет. Ради идеала, ради образа, ради стабильности. Кто ты, воин? Эта история — трагедия масштаба наций. Я должен написать о тебе балладу. Нет, эпос. Люди должны знать, как ты пил чай не из-за любви, а из долга. Это не напиток — это форма пытки! И ты — её бессменная жертва! Чжун Ли смотрел на него с выражением полного… ну, даже не ужаса — скорее, благоговейного непонимания. — …ты серьёзно выпил двадцать восемь чашек за шесть минут? Венти гордо вскинул подбородок: — Я был молод. И у меня не было гео-терпения, только анемо-упрямство. Чжун Ли тяжело выдохнул, склонив голову: — Мне предстоит встреча с министрами Ли Юэ. Они требуют объяснений. Хотят, чтобы я как-то уладил хаос, который вызвало моё… крайне непопулярное заявление о чае. Венти вскинул бровь: — И у тебя уже есть план? Чжун Ли пожал плечами, глядя в сторону: — Честно? Нет. Ни малейшего понятия, как всё это исправить. В былые времена, даже во время Войны Архонтов, когда мир рушился под ногами, я всегда знал, что делать. Даже когда приходилось лично идти от двери к двери, чтобы уничтожать мерзких существ, из-за которых я до сих пор не переношу запах морепродуктов — даже тогда, в гуще хаоса, я чувствовал уверенность. Он на мгновение замолчал, сдерживая тяжесть внутри. — А сейчас… я понятия не имею, с чего начать. Венти внезапно расплылся в широкой, лукавой улыбке, глаза его засияли озорным светом: — Зато я знаю, что делать! Чжун Ли удивлённо посмотрел на него, приподняв бровь: — Ты… серьёзно? Что именно ты задумал? Анемо Архонт, словно откинув невидимую прядь волос, сделал шаг вперёд с присущей ему лёгкостью: — Просто доверься мне. Я пойду с тобой на встречу с министрами, и мы всё уладим. Ты только молчи и выгляди внушительно. Всё остальное — на мне. Чжун Ли на мгновение задумался, затем тяжело вздохнул. Он знал Венти достаточно давно, чтобы понимать — это может закончиться либо блестящим успехом… либо полнейшим безумием. — Ты уверен, что это хорошая идея? — Конечно! — бодро сказал Венти, крутанувшись на пятке. — У меня даже стихотворение почти готово. О герое, что пил чай, не чувствуя вкуса, ради мира и порядка! Это будет трагедия, комедия и эпопея в одном флаконе. Чжун Ли прикрыл глаза рукой. Это действительно может закончиться чем угодно.

***

В зале заседаний царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь скрипом перьев по бумаге — министры Ли Юэ тщательно фиксировали каждое слово, каждое движение. Чжун Ли стоял перед ними с прямой осанкой, но с лёгкой тенью усталости на лице. — Мои верные министры, — начал он, его голос звучал спокойно, но с оттенком искреннего раскаяния. — Прежде всего хочу принести извинения за своё недостойное Архонта поведение, которое, увы, нанесло непреднамеренный, но ощутимый урон коренным устоям Лиюэйского общества… в вопросе предпочтения напитков. В зале кто-то тихо покашлял, кто-то хмыкнул, но большинство лишь молча кивало, ожидая продолжения. Венти, стоящий рядом, шагнул вперёд, сцепив руки за спиной, как будто собирался выступить перед целым оркестром. — И я, как Архонт Мондштадта, хотел бы извиниться за мою — а также адептов — чрезмерно эмоциональную реакцию. Мы, признаю, были подвержены чувствам и спровоцировали Моракса на… скажем так, весьма решительные и… слегка безрассудные действия. — он улыбнулся, стараясь смягчить атмосферу. — В нашем стремлении сохранить образ любимого Архонта мы забыли, что даже божества имеют право на усталость и личные вкусы. Несколько министров переглянулись. Один шепнул другому: «Он говорит почти как дипломат». Другой кивнул: «И даже без выпивки на столе». А Чжун Ли закрыл глаза на секунду и подумал, что, возможно, Венти действительно знает, что делает. Он медленно вдохнул, не позволяя себе ни раздражения, ни усталости — лишь невозмутимую сдержанность, как подобает Архонту. Но мысленно он уже успел закатить глаза. «Проклят чай… В буквальном смысле. Следующим шагом будет объявление его крио-оружием массового поражения.» Министр информации, со стопкой свитков под мышкой, говорил торопливо, почти с жаром: — Извинения — это хорошо, Властелин Камня, Лорд Барбатос, — он коротко кивнул в сторону Венти, — однако этого недостаточно. Всего за одну ночь объёмы экспортируемого нами чая упали в несколько раз! Наши торговые партнёры в Фонтейне и Инадзуме уже требуют разъяснений. А среди местного населения расползаются слухи, будто этот год — неурожайный, будто сама земля отвергла чайную культуру. Ведь даже Архонт Гео отрёкся от неё! — Поговаривают, — подхватил министр финансов, хватаясь за виски, как будто в них вот-вот начнёт звенеть морская торговля, — что чай проклят! Что на него наведена порча! Это же экономическая катастрофа, Властелин Камня! Она грозит обвалом не только рынку, но и стабильности самой Ли Юэ! Вы даже не представляете, сколько людей может остаться без работы, без хлеба, без чая! — в голосе его прозвучала почти истерика. Венти, едва сдерживая хохот, прикрыл рот рукой. Чжун Ли же оставался спокойным снаружи, но внутри размышлял: «Интересно, если бы я заявил, что мне больше не нравится рис, они бы собрали экстренный Совет Нации?» Он посмотрел на министров — и медленно, очень медленно, развёл руками: — Позвольте мне напомнить: моё высказывание касалось исключительно личных вкусов, накопленных за пять тысяч лет чаепитий. Я не проклинал урожай, не отменял сельскохозяйственные субсидии и не призывал к запрету сбора чайных листьев. Мой желудок — не законодательный орган. Министры переглянулись. Кто-то кашлянул. Кто-то заскрипел пером, уже переписывая тон заявления. А Венти, прищурившись, довольно кивнул: пошло, пошло… Министр культуры, человек с вечно разлохмаченным шарфом, тонким усом и лицом вдохновенного поэта, трагично развёл руками и произнёс: — Говоря социологическим языком, мы сейчас словно повисли на краю обрыва, на очень даже не кайфовых качелях… — он сделал паузу, как будто ждал аплодисментов, — качелях не-ходимости в чайные. А это, уважаемые коллеги, приведёт к повсеместному депрессняку, потере чувства коллективной сопричастности, и, возможно, даже к экзистенциальному краху. Мы сеем зерно отчуждения и теряем частицу нашей культурной бытности! Мы как корабль без руля, папочка! Наступила пауза. Длинная, мучительно неловкая пауза. Чжун Ли устало обвёл глазами собравшихся, чуть наклонив голову в сторону барда: — Да. Я принимаю ответственность за последствия своих слов. Полностью. — сказал он с достоинством. Затем, повернувшись к министру культуры, добавил: — Кроме того, что сказал министр культуры. Его я вообще не понял. Венти резко встал, расправив плечи и вскинув руку, как будто собирался начать петь: — Ему не нужно ничего делать, потому что это не его вина! — торжественно произнёс он. — Слушайте сюда, жители кабинетов, облечённые властью! Не хочу нагнетать ещё большую панику, но я скажу одно слово. Одно-единственное слово, которое объяснит все беды, пошатнувшие устои вашего чайного королевства… Он сделал паузу, подняв палец в воздух, как дирижёр перед последней нотой симфонии. — Аждаха! По залу прокатилась волна возгласов. Чжун Ли ощутимо вздрогнул. «О, нет. Нет, нет, нет…» — мысленно простонал он, уже предчувствуя надвигающийся хаос. Министр финансов вскочил, чуть не опрокинув свою папку: — Аждаха вернулся?! И он может заставить людей не любить чай? Чжун Ли поспешно попытался вмешаться, сохраняя достоинство: — Я думаю, мой соратник Архонт хотел сказать, что влияние древнего существа может восприниматься метафорически, и— — Нет! — уверенно перебил Венти, хлопнув ладонью по столу. — Он всё ещё заточен в камне, но да, может! Наступила гробовая тишина. Министр информации сжал перо, министр культуры судорожно начал записывать что-то в блокнот, а кто-то из охраны с тревогой посмотрел на потолок. Чжун Ли же закрыл лицо рукой и обречённо прошептал: — Барбатос… что ты творишь. Венти, сияя драматизмом, будто бы стоял на театральной сцене, вскинул руки и продолжил свою речь, словно читал стихотворение на фестивале баллад: — По крайней мере, его затянувшееся, извращающее сознание заклинание может! Я понял это прошлой ночью — и не спрашивайте как, просто… назовём это Архонтским чутьём. Слушайте, неважно, что сказал мне Моракс накануне, неважно, как он это сказал, но какая-то часть меня отказывалась верить в то, что он по-настоящему не любит чай. Он сделал паузу, медленно обводя взглядом весь зал. В глазах его светилась святой огонь разоблачителя. — И знаете, что? Эта часть меня была абсолютно права! Потому что — держитесь крепче за свои чашки, господа — это был не он! Не настоящий он! Среди министров пробежал нервный шёпот. — Видите ли, — продолжил Венти, — когда Аждаха пытался добраться до Моракса, он уже однажды использовал чужое тело. Он подчинил себе Кунь Цзюня — добрейшего и скромнейшего рудного знатока — изнутри, не разрушая заточения. И вот, он сделал то же самое с Мораксом! Всё, что он хотел — это месть. Удар по самому святому — по культу чая, по символу Ли Юэ. Он знал: если Властелин Камня заявит, что чай ему не по вкусу, это разрушит миропорядок. Это вызовет панику, хаос, финансовый коллапс! Это идеальная месть. Министр культуры уронил ручку. Министр информации что-то шептал себе под нос. Министр финансов нервно мял рукав. — Но Моракс… Моракс, которого мы все знаем, — с жаром продолжал Венти, — никогда бы не сказал такое. Он не может не любить чай. Это — против самой его сути. Это как если бы я вдруг сказал, что ненавижу вино. Или как если бы ты, — он ткнул пальцем в министра культуры, — внезапно возненавидел поэзию. — Папочка, не каркай… — сдавленно прошептал тот. — Так что, уважаемые министры, я утверждаю с полной уверенностью: Аждаха добрался до него. Всё, что вы слышали — ложь. Моракс не не пьёт чай. Это был не он. Это был он, одержимый тьмой. Моракс, любящий чай, — всё ещё здесь. Смотрит на вас. С грустью. И, возможно, с лёгким привкусом жасмина. Зал застыл. Все медленно повернули головы к Чжун Ли. А тот… просто сидел. Лицо его было бесстрастным, но где-то в глубине глаз отражалось вечное сожаление. Он прошептал почти неслышно: — Венти, я… даже не знаю, благодарить тебя или заточить рядом с Аждахой. Министр информации поправил очки, внимательно вглядываясь в Венти: — Позвольте уточнить, вы утверждаете, что в настоящий момент наш Властелин Камня находится под воздействием заклинания, наложенного Аждахой? Венти уверенно кивнул, будто только что раскрыл величайшую тайну в истории Архонтов: — Именно так. Это не просто влияние — это магическая диверсия! Он всё ещё он, но его восприятие искажено. Это как если бы кто-то налил грязи в изысканный чайник — снаружи всё то же, а внутри уже совсем не то. Министр культуры поднялся, взволнованно обмахивая себя веером: — Так что же нам сделать, чтобы вернуть нашего старика, братишка? Венти расправил плечи, как будто собирался произнести нечто эпохальное: — Всё просто. Я применю к нему заклинание памяти. Оно поможет ему вспомнить все те чудесные мгновения, когда он наслаждался чаем. Каждую чашку. Каждый аромат. Каждый вдох перед глотком. Таким образом, любовь к чаю вернётся к нему вместе с осознанием своей истинной сущности. И тогда наш золотой Архонт снова станет тем культурным, чайно-ценящим символом Ли Юэ, которого мы все знаем и любим! Гробовая тишина. А затем послышался скрип сдвигающегося стула. Чжун Ли медленно повернул голову в сторону Анемо Архонта. Его голос прозвучал тихо, почти обречённо: — Ощущение… от каждой… выпитой… чашки… чая? За все пять тысяч лет…? Он посмотрел в пустоту перед собой, словно за этим мгновением лежал целый океан страданий, из которых вытекала одна-единственная мысль: — Это… будет больно. Он смотрел на министров и понимал, что все они очень хотели бы, чтобы сказанное Венти было правдой. Весь Тейват хотел бы. Моракс всегда знал — он не хозяин своего народа. Он тот, кто должен делать всё самое лучшее для своих людей, защищать их, развивать, а также дать им понять, что с ним им не нужно бояться. Он — слуга своего народа. Глубоко вздохнув и закрыв глаза, Властелин Камня обречённо произнёс: — Барбатос… абсолютно прав.

***

Пространство перед дверями Совета наполнилось солнечным светом, когда они отворились, и Венти вышел наружу, наигрывая на лире весёлую, почти непристойно жизнерадостную мелодию. Он радостно щебетал: — Всё прошло великолепно! Совет в восторге, министры — умиротворены, культура — спасена, а чай… ах, чай вновь восходит на пьедестал славы! Он обернулся через плечо, чтобы бросить взгляд на своего товарища. Чжун Ли медленно ступал следом, будто его душа осталась где-то за тем столом в зале. Лицо у Гео Архонта было мрачнее, чем буря над Гуйли, а взгляд — затуманенный, уставший, как у человека, который только что пережил не сражение, а… нечто хуже. — Чувствую себя… чайником, который кипятят без конца, — пробормотал он, вяло поправляя рукава. — Внутри пусто… но всё ещё что-то бурлит. — Ахах, ну не преувеличивай! — рассмеялся Венти, радостно подпрыгивая. — Ты выглядишь отлично! Немного устал, конечно, может, пара тысяч воспоминаний тебя слегка выжгли, но это того стоило! Теперь ты снова в ладу с собой и обществом. — Я вспомнил… жасминовый, пуэр, лунцзин, улун, тибетский масляный… — Чжун Ли потёр висок. — Все оттенки, все температуры, все ароматы. Даже один раз — с грибами. Кто так делает…? — Настоящее очищение духа! — подытожил Венти, крепко хлопнув его по спине. — Вот увидишь, к утру ты снова будешь чувствовать вкус жизни. Ну, или хотя бы вкус чая. А теперь, если ты не против, я бы сам не отказался от кружечки… настоящего вина. Раздались торопливые шаги. Один из стражников, запыхавшись, подбежал к Архонтам: — Ваше Величество, прошу, выйдите на балкон! Срочно! Чжун Ли и Венти переглянулись — тот взгляд, в котором отражалась и тревога, и предчувствие, и усталое смирение. Они вышли через украшенные нефритом двери на балкон, где обычно приветствовали дипломатические делегации и наблюдали за праздниками. Но сегодня зрелище, раскрывшееся перед ними, выбивало почву из-под ног. У подножия дворца, на улицах, крышах, в переулках и даже на фонарных столбах стояли и сидели тысячи людей. Возможно — десятки тысяч. Жители Ли Юэ и, судя по разнообразию нарядов и знамён, гости из других стран. Люди держали чашки, чайники, плакаты с надписями «Пей и знай — ты среди своих» и «Заварка объединяет». Кое-где кто-то даже пил чай, стоя на табурете, с горящими глазами, словно на митинге за священное право на обряд чаепития. — Вы только взгляните, господин Моракс, — с благоговением проговорил стражник. — Они пришли, чтобы увидеть, как вы вновь находите утешение в чае. Это важнее, чем всё золото Миньшуна. Из толпы вышла невысокая, трогательно взволнованная фигурка — Мадам Фэн. Она держала в руках поднос, на которой была изящная чашка, а из неё струился лёгкий пар, пахнущий цветами, дождём и утренней прохладой. — Я так счастлива, что вы снова стали… ну, вами, Ваше Величество, — произнесла она, глаза её блестели. — По такому случаю я заварила свежего дарджилинга, его привёз Господин Итэр лично. Прошу вас. Чжун Ли принял чашку обеими руками. Порывы ветра развевали его плащ, а молчание, охватившее улицы, было почти священным. Он медленно поднёс чашку к губам. И начал пить. Вкус… тот самый. Мягкий, приторный, обволакивающий, как тоска по вечности. Чжун Ли сражался не с Аждахой, не с древними богами и не с чудовищами без лица — он боролся с собственными внутренностями. «Спокойно… просто сыграй свою роль… держи брюшные мышцы под контролем… не блевать… не блевать… мать моя драконша, да что за варево, почему оно всегда ТАКОЕ…» И всё же он допил до дна. Словно глоток был гвоздём, который нужно вбить в крышку чайного гроба. Он выдохнул — медленно, глубоко. Поднял голову. И сдержанно, почти с достоинством, произнёс: — Восхитительно. Толпа взорвалась овациями. — Слава Властелину Камню! Слава чаю! Да здравствует заварка! — неслись крики. Флаги взметнулись, чай расплескался, несколько поэтов в толпе начали сочинять оду. Рядом стоявший Венти расплылся в довольной усмешке: — Видишь, как мало нужно для счастья? Всего лишь чашка дарджилинга... и пять тысяч лет страданий.