Мирные дни

Когда-то он просыпался от окрика сержанта в армии; потом — от запаха кофе и радостного детского щебета, когда в его жизни появились жена и сын. Потом было удушающее, тягостное одиночество: ни боевых товарищей рядом, ни семьи. В этот период его частенько будили собственные кошмары. Сейчас Фрэнк просыпается от тихих голосов на кухне и запаха еды. Мэтт и Карен готовят завтрак. Сорвиголова — и отчаянная журналистка — готовят завтрак на импровизированной кухне в убежище Карателя, как будто это самая естественная вещь на Земле. Если бы кто-то сказал Фрэнку раньше, что это возможно, он бы покрутил пальцем у виска. — Доброе утро, — весело говорит Мэтт, не оборачиваясь, хотя Фрэнк не успел ещё даже пошевелиться и толком продрать глаза. — Надеюсь, ты любишь бекон и яйца. Тебе пора прекращать питаться консервами, Фрэнк. Чёртов слепой выпендрёжник с его чёртовым нечеловеческим слухом. Ворча, Фрэнк встаёт с кровати, натягивает штаны и идёт к ним. — Напомните-ка, какого хрена вы всё ещё тут торчите? У него маленький стол, за которым он привык сидеть один, так что втроём им тесновато — но они как-то умудряются умещаться. Мэтт и Карен в две пары рук быстро ставят на стол еду и кофе, действуя так слаженно, словно никогда и не разлучались. Садятся с ним рядом. Это странное чувство: Фрэнк не привык, чтобы за ним ухаживали — и ещё страннее то, что эти двое хозяйничают в его бункере, как у себя дома. — Мою квартиру взорвали, если помнишь, — отзывается Мёрдок невозмутимо. — А я вообще живу в другом городе, — усмехается Карен. — И мне совершенно негде остановиться. Фрэнк ворчит себе под нос снова, глотая свой кофе. Не то чтобы он приглашал их пожить здесь — и не то чтобы он правда хотел, чтобы они ушли. Это вроде как в любом случае временно: война с Фиском наконец завершилась, Нью-Йорк и Адская Кухня постепенно возвращаются к привычной жизни. Ещё немного, и Мёрдок, вероятно, снимет себе очередную дорогую квартиру, а Карен — кто знает, чем займётся она? Уж точно не останется торчать в этой тесной дыре, которую он зовёт своим домом за неимением лучшего. Фрэнк ни за что не посмел бы её удерживать. Но пока что — пока что у них есть эти мирные дни. Чьё-то колено соприкасается под столом с его собственным.  Карен расслабленно улыбается, бросая на него взгляды украдкой — и Фрэнк готов убить кого угодно, лишь бы эта улыбка появлялась на её лице почаще. Мэтт, делясь каким-то забавным случаем из своей адвокатской практики, тянется за солью, зачем-то опирается на плечо Фрэнка в процессе — его тёплая ладонь неплохо заземляет. Не позволяет уйти в себя слишком глубоко. Туда, где живут вина и воспоминания. — Мэтт, у тебя тут, — усмехнувшись, Карен мягко касается шеи Мёрдока над воротником рубашки, — кое-какой компромат остался. Просто предупреждаю. «Компромат» — это след зубов, так и не прошедший с прошлой ночи. Фрэнк, который оставил этот след, только хмыкает. Мёрдок, впрочем, тоже не спешит смущаться: — Так даже лучше. Пусть видят, что и слепые адвокаты пользуются популярностью. Для католика, выросшего в церковном приюте, Мёрдок на удивление бесстыжий. До всего этого — до мэра Фиска, до военного положения, введённого в Нью-Йорке, до спасения из плена, — Фрэнк был уверен, что Мёрдока все эти амурные дела даже не интересуют. А потом он увидел, как Мэтт флиртует — весь сплошь остроумие, обаяние и комплименты, будто он не адвокат, а профессиональный соблазнитель. Неудивительно, что Карен повелась на это однажды. Чуть более удивительно — но в целом, наверное, ожидаемо, — что повёлся и Фрэнк. Это просто случилось в какой-то момент: он, Красный и Карен, адреналин после очередной драки с пособниками Фиска, очередная угроза жизни, его бункер, давно копившееся напряжение между ними тремя. Кто-то сделал первый шаг — кажется, это была Карен; всегда смелая, всегда отважная Карен, которую они с Красным совершенно точно не заслуживали. Она же не позволила уйти Мёрдоку, собравшемуся было оставить их наедине. Если бы Фрэнка спросили, о чём он тогда думал, он признался бы честно: ни о чём. Только о сладком запахе светлых волос, о солёном привкусе крови с разбитой губы. О том, как темнели от желания яркие голубые глаза, и как жадно хватались за него чужие руки. А потом это случилось ещё раз, и ещё — и вот они уже завтракают вместе, будто так и надо. И каждое утро Фрэнк исправно пользуется гелем после бритья, запах которого нравится Мёрдоку, и стрижёт волосы так, как нравится Карен. В его ванной появился её шампунь. В его шкафу появились пижонские Мёрдоковские рубашки. — Сколько времени? — спрашивает Мэтт, и когда Карен отвечает ему, он кивает и поднимается из-за стола, допивая кофе. — Мне пора — встреча с клиентом. Карен, наведёшь для меня справки по поводу Джона Брукса? Что-то мне кажется, что не такой уж он законопослушный, каким хочет выглядеть. — Сделаю, — кивает она. Поднимается тоже. — Мне он тоже кажется подозрительным. Загляну в городской архив. Они обсуждают дела и расследования: всегда в поисках правды, всегда в поисках справедливости. Фрэнк старается не вмешиваться в их деятельность: у него свои подозреваемые — и свои методы. Иногда они с Красным ведут привычный спор: кого убивать нельзя (никого нельзя, считает пай-мальчик Красный, но говорит это достаточно тихо: Карен убила человека, и никто из них двоих не собирается ей об этом напоминать), кого — можно (Красный не поддаётся на разумные доводы, и в глубине души Фрэнк этому даже рад), и в каких обстоятельствах. Они по-прежнему Каратель и Сорвиголова, а Карен — по-прежнему журналистка, готовая бесстрашно огреть по голове их обоих, если их занесёт слишком далеко. И, как ни странно, это работает. Они работают — как самая дурная троица в этом городе, вечно ищущая неприятностей на свою голову. Так уж устроен мир. У двери, собираясь уходить, Карен целует в щёку сначала Мэтта, потом — его. Обещает купить молоко на ужин. Мэтт говорит, что приготовит пасту, усмехаясь, как довольный кот. — Иди сюда, Красный, — говорит Фрэнк, когда Карен уходит. — Позорище ты, а не адвокат. Он поправляет Мэтту галстук — как жена поправляла галстук ему самому когда-то. От воспоминания об этом всё ещё больно: этого не того рода боль, которая проходит легко и быстро — если проходит вообще. Но сейчас боль тише и глуше. Горе больше не разрывает его пополам: мир больше не окрашен чёрным. Мёрдок касается его запястья в ненавязчивом жесте поддержки — должно быть, мерзавец уловил перемену в его пульсе. — До вечера, Фрэнк. Фрэнк наконец остаётся один в своём убежище — и хуже всего то, что теперь это кажется неправильным. Надо купить стол побольше, и диван побольше, думает он рассеянно, закрывая дверь. На случай, если эти двое и правда решат… остаться в его жизни чуть подольше. Над Нью-Йорком ярко светит утреннее солнце.