Домино

            Старый склад больше не горит — он тлеет. Вытянутыми руинами, покалеченными окнами, стёртым светом фар машин в ночи тоже, кстати, побитых. И кажется, что сам город взял паузу, затаился, заткнулся, только где-то в жилах асфальта шевелится знакомая боль. Визг шин, отголоски выстрелов — всё уже позади. Казалось бы.             Но вот он — разорванный, обугленный, охуевший — ползёт по асфальту. Словно гусеница. Одна рука валяется метрах в пяти, нога ближе, но всё равно далеко. Пахнет гарью, потом, металлом, как после взрыва — ну, в общем-то, потому что это и был взрыв. Какой-то идиот всё-таки успел кинуть гранату, даже после того, как Уэйд прострелил ему башку. Последний аккорд, мать его.       — Я тебя, сука, найду в аду и изнасилую ананасом, — бормочет он, ползая в кишках, явно не только своих. — Блядская голова-граната… лукачино, мать твою…       [там был Чиполлино]       Уэйд смеётся. Горлом, полным крови. Смеётся, потому что альтернативой остаётся только выть. И он бы выл, если бы не голоса. Они выли за него.       {Чиполлино был союзником. Ты предал лук.}       [ОН БЫЛ ПОДСТАВНОЙ ЛУК!]       {Мы буквально лежим в кишках. Тебе не кажется, что стоит пересмотреть список приоритетов? Например: 1) Убраться отсюда; 2) Перевязать себя; 3) НЕ насиловать никого ананасом. Даже метафорически.}       — Если вы сейчас не заткнётесь, наружу будут не только кишки! — рычит он. — Хотя, погодите… Всё и так наружу. Твою мать, найди хоть одну конечность, Уилсон!             И вот — рука. Его. Относительно целая. Ну как целая — пальцы в кучу, с ладони свисает шмат кожи, открывая кости, но он уже делал хуже. Сцепляет её с собой, как потерянный паззл, перекатывается на спину и хрипло поёт:       — Доктор Франкенштейн, ассистент готов к сдаче зачёта.             Надо бы дотащиться до какой-нибудь квартиры, пока не прибыла подмога этих наркотварей и не растащила его по пакетам. У него вообще-то были планы — кулинарный выпуск и лежание на диване. Быть разобранным на органы туда точно не входило. Срастить — окей, но отрастить заново…       [да ла-а-адно тебе, полежим с культяпками вместо рук и ног пару дней. впервой, что ли?]       — Жёлтый, завались нахуй.       {Жёлтый, если ты сейчас не заткнёшься, я попрошу Уэйда всерьёз вмазать себе чем-нибудь тяжёлым. Желательно — лейкой.}       [эй! с каких пор ты встал на его сторону?]       {а ты думаешь, я любил тебя искренней любовью хоть когда-то?}             Уэйд со вздохом нашаривает то, что на ощупь напоминает металл. Холодный, знакомый.             Лора.             Пальцы сцепляются с рукоятью его верной Beretta, грязной, в засохшей крови, но всё ещё дышащей сталью, как старая любовница, которая всегда рядом — особенно, когда ты на грани.       — О, детка, я знал, что ты меня не бросишь, — выдыхает он. — Сейчас проверим, работает ли твой поцелуй в висок.       [подожди, это ж Лора! ЛОРА НЕ СТРЕЛЯЕТ В НАС, ЛОРА ЛЮБИТ НАС!]       {и всё же я бы проверил наличие патронов. тебе не кажется, это немного важно, когда ты собираешься… хм-м, вылечиться через смерть?}       — Ладно, окей. Самоубийство в стиле латиноамериканской драмы откладывается, — ворчит он, вытаскивая магазин. — Но только потому, что ты прав. Ты, блядь, всегда прав, Белый. Бесит.             Патронов — ноль. Конечно.       — Лора, сучка, ты что, от меня устала? — Уэйд хрипло смеётся. — Понимаю. Я бы тоже устал.             Повисла небольшая пауза.             Он переворачивает пистолет в руке, почти ласково. Смотрит на него, как на старую собаку, которую уже пора отпустить — но ты не можешь. Потому что, черт возьми, она всё ещё держит тебя на плаву.       — Ладно. Перегруппировка, моя хорошая. Без тебя я не доберусь ни до чёртового дивана, ни до дивных макарон. — Он цепляет пистолет обратно в кобуру, почти извиняясь. — В следующий раз стреляй в меня первой, если я начну слушать этих двоих.       [эй, слышь!]       {обидно даже. я ведь говорил, что с нами весело.}             А потом — мягкий звук приземления. Воздух сжимается, как перед грозой. Но это уже, кажется, всё его перевозбудившийся мозг.

Even in the light, the dark descends

            Он не смотрит — он чувствует. Он мог бы узнать это приземление из тысячи. И не потому, что оно всегда грациозное, как у чертовой кошки-ниндзя. А потому, что это он.       — Паутинка… — сипит Уэйд, скалясь. — Какая неожиданная встреча. Ты принёс пиццу?

I see it in your eyes, you can't pretend

      — Почему ты меня не дождался? Ты же мог умереть, мать твою! — срывается Питер. Маска на месте, но голос… он дрожит.       [ох, он зол. он очень, очень зол.]       {и он, мать его, очень прав!}       — Заткнитесь, — шипит Уэйд в сторону голосов, потом уже нормальным, почти мурлыкающим тоном, к Питеру: — Питти-пай, ну ты же знаешь — я не могу умереть. Точнее, могу, но это временно. А кроме того, твоя сладкая задница никогда не отпустит меня. Я живу ради неё. И тако. И шоу со Звёздами. И…

You tell the world a lie, they'll be your friend

So this is my goodbye for us, the end

            Питер поднимает лицо к небу, со свистом выдыхает. Его всего трясёт. Шумит кровь, звенит в ушах, сердце колотится, как бешенное. Он озирается — тел где-то пятнадцать, может двадцать. Сложно точно сказать — где-то просто ошмётки. Всё в крови. Всё разрушено. И среди всего этого — Уэйд.             Блять. Уэйд. Шутит, как ни в чём не бывало. Как всегда.             Уэйд, с половиной маски на лице — обгоревшей, как и его кожа в некоторых местах.

Take me as you want

      — Ты мог… — Питер давится словами, потому что — нет, не мог. — Тебе же… Уэйд, ну почему ты…             Почему ты каждый раз позволяешь себе развалиться на куски, будто это ничего не значит? Будто тебе не больно? Будто…

I will be the one to watch you fall

      — Какого хрена, Уэйд?!             Тот пожимает плечами, прижимает обрубок руки плотнее, и с диким хлюпом она начинает регенерировать. Питер судорожно вдыхает и отворачивается, почему-то именно сейчас не в силах на это смотреть, и ищет остальные части тела Уэйда. Маска надёжно прячет вину. Груз в груди.

Like a domino, we're crashin' through the floor

            Я не успел. Я не смог. Я проебал.       — Прости, малыш. Ты слишком рано пришёл на наше свидание. Я даже не успел собраться! — хохочет Уэйд и болезненно хрипит после. — Поможешь? Не так романтично, как застёгивать молнию на платье, но… в нашем случае сойдёт.             Питер не отвечает. Подаёт ту ногу, что ближе всего была к наёмнику, и садится перед ним на корточки. Руки, обтянутые перчатками, вымазанными в его крови и какой-то белой херне из гранаты, заметно дрожат.

I will be the one to watch you fall

            Он хочет спросить: маска на лице натягивается, и снова расслабляется, спокойно обнимая лицо. Слова застряли в горле. Ничего нового в ответ на свой вопрос он не услышит. Человек-Паук молчит. И смотрит.       — Лежачих не бьют, — ухмыляется Уэйд, считывая взгляд по-своему. Поднимает уцелевшую руку, сжимая в ней оторванную ногу, как белый флаг. Другая — бессильно висит вдоль тела, будто он отдаёт честь судьбе.       — Идиот, — шепчет Питер.       — Ага, — соглашается Уэйд и понижает голос, шмыгая носом. — Ты не представляешь, как больно регенерировать с эрекцией.             Питер не смеётся. У него дрожат пальцы, он пытается держать себя в руках, голос рвётся наружу, а тут Уэйд, как всегда — с этим своим. И Питер не отвечает сразу. Только опускает голову, вздыхает в очередной раз:       — Серьёзно?.. — Питер хрипит и прикрывает лицо ладонью. — Серьёзно, блин?..             Он всё же подхватывает его под подмышки, когда тот заканчивает с принесённой Питером ногой. Осторожно, плечом под ребро, шаг за шагом, с этого окровавленного Эвереста из тел. И когда по пути они натыкаются на оставшуюся ногу, Уэйд радостно кричит:       — О, вот же она, шлюшка! Я скучал! — и хватает её.

Like a domino, we're crashin' through the floor

            Питер молчит всю дорогу до ближайшей штаб-квартиры Уэйда. Он просто отключается от наёмника. Интересная приобретённая способность, и очень полезная, с учётом того, что он, мать его, падает. Внутрь своих мыслей, внутрь этого безбашенного безумия. В Уэйда. Раз за разом.             Уходит. Возвращается. И так — по кругу.             Он, блять, не может иначе.             Квартира, не видевшая ремонта, кажется, со дня первого полёта людей в космос, встречает их заколоченными окнами и пылью, от которой тянет чихнуть. Питер опускает его на диван, пока тот корчится.

I will be the one to watch you fall

      — Дай мне полотенце, иголку с ниткой и полбутылки текилы… — бормочет себе под нос Уэйд, и затем усмехается: — Или заменим это твоим поцелуем?             Питер закатывает глаза.       — Заткнись.       — Не могу. У меня нервная система шалит. И дефицит внимания. И…

Like a domino

            Питер молча уходит. Возвращается через минуту с аптечкой. Без слов кидает бинт на диван, достаёт иглу, зажигалку. Обжигает. Металлический запах тянет за собой тревожные флешбеки, но он не даёт себе сломаться.             — Серьёзно? — Уэйд срывает маску, кривится. — Я думал, ты хотя бы попросишь меня умереть в красивой позе. Например, с вытянутой ногой. Или…       — Замолчи, Уэйд.

No, I won't watch you fall down

            Тот затихает. Не потому, что испугался. А потому что голос Питера срывается. Он не кричит, не срывается, но в этом «замолчи» — больше ярости, чем в ударах. Питер обрабатывает рану. Уэйд дёргается, но больше не шутит. Даже голоса в голове поутихли.       — Ты жив, — сипит Питер, прошивая плоть, отодвинув ткань костюма, — И это единственная причина, по которой я не разнёс тебе башку.       — Романтично, — пытается усмехнуться Уэйд, но в ответ получает взгляд, которым обычно сверлят дырки в стенах.

No, I won't watch you fall down

      — Ты не бессмертный, Уэйд. — Питер не поднимает глаз. — Ты просто… упрямый. Но когда-нибудь ты не регенерируешь. Когда-нибудь я не успею. Когда-нибудь ты уйдёшь, а я так и не… — он запинается, втыкая иглу слишком резко.             Уэйд вздрагивает, но не издаёт ни звука. Хотя пошутить про романтичную атмосферу, конечно, хочется, но все остроты замирают где-то на вдохе.             Тишина.             Питер наконец-то смотрит ему в лицо. В эти безумные, кровью заплывшие глаза, в рот, искажённый болью, в шею, пульсирующую судорогой.             И внезапно он наклоняется вперёд: не для удара, не для поцелуя.             Он просто прижимается лбом к его лбу.       — Не шути, — шепчет он. — Пока я тебя штопаю. Не сейчас.       — Хорошо, — выдыхает Уэйд. — Тогда я просто… попытаюсь заново научиться дышать.             Тишина между ними звенит, как натянутая струна. Питер всё ещё не отстраняется — будто если оторвётся, всё распадётся: швы, молчание, Уэйд.             Он осторожно выпрямляется. Смотрит на его лицо — непривычно растерянное, всё ещё влажное от пота и крови. Шрамы вздуваются на коже, как рельеф чужой вселенной, в которой боль — единственный закон.       — Ты весь в грязи, — говорит Питер.       — Правда? А я думал, это новый тренд — «мёртв внутри, но снаружи сияю», — Уэйд пытается улыбнуться, но губы подрагивают.             Питер встаёт, подходит к раковине, наливает воду в миску, замочив тряпку. Возвращается. Осторожно касается плеча Уэйда, и понимает, что так не пойдёт. Отставляет со вздохом миску с водой, кидает тряпку обратно и спрашивает:       — Встанешь?             И не дожидаясь очередного шутливого ответа, он помогает Уэйду подняться. Тот цепляется за него, пальцы впиваются в ткань его костюма. Питер чувствует, как он дрожит — от слабости, от жара, от прошибающей боли. Питер старается не думать о том, насколько сильна его боль.                          Когда они медленно идут в сторону душа, Уэйд шепчет:       — Обещай, что не будешь смотреть слишком влюблённо, когда я сниму штаны. Моё эго и так на грани.       — Придётся поработать над выражением лица, — бурчит Питер, минуя проём и усаживая наёмника на крышку унитаза. — А ещё над самоконтролем.             Он включает воду. Пар поднимается между ними. Питер оборачивается к Уэйду, и тот уже тянет за молнию своего костюма — медленно, с трудом.       — Поможешь? — с каким-то отчаянием в голосе произносит Уэйд.             Питер не отвечает, потому что то, с каким надрывом это было произнесено, едва ли не ломает его. Делает шаг ближе, касается его руки. И помогает: опускается на колено, ловит замок и тянет молнию вниз. Осторожно, будто боится навредить ещё сильнее, хотя Уэйд и так — ходячий лоскут плоти.             Ткань костюма липнет к коже, к ранам. Питер морщится, отдирая аккуратно, будто это не бессмертный наёмник, а дорогая сердцу книга с промокшими страницами.             Шрамы обнажаются. Тело ноет. А Питер всё ещё тут.             Почему он всё ещё тут?             Уэйд смеётся. Глупо. Нервно. Не потому, что весело, а потому что, если он не пошутит — он, возможно, заплачет. Или поцелует его. Или… и то, и другое. Сначала поцелует, потом зарыдает. Всё как обычно.       — Я был бы польщён твоим прикосновением, если бы не чувствовал себя полежавшим на солнце авокадо, — выстреливает репликой Уэйд, скривившись.       — Ты хуже, чем авокадо, — бурчит Питер, снимая маску, которая, кажется, впитала в себя все возможные запахи и стало трудно дышать. А потом стало трудно дышать Уэйду, глядя на Питера.             Он помогает Уэйду освободиться от остатков костюма, помогает ему подняться, оставляя его в одних боксёрах, которые явно повидали больше войн, чем все Мстители вместе взятые. Кожа Уэйда блестит от пота и застывшей крови, но под этими шрамами, изломанным телом — что-то уязвимое. Нечто почти красивое.             Почему он так смотрит? Господи… так, как не смотрел никто после Веджетабл-Инцидента.*             Питер ловит себя на том, что смотрит слишком долго. Что задержал руку слишком сильно. Что дыхание его — слишком неровное. Сглатывает. Приближается к его шее, прижимаясь грудью к груди, замирает так. Уэйд, кажется, не дышит. И тем не менее произносит:       — Эй, дружище, — тихо начинает Уэйд, но снова замолкает, когда Питер поднимает на него взгляд — странный, непонятный. В нём, кажется, смешивается всё: боль, отчаяние… вина?       Почему он так смотрит?             Питер сглатывает. Сердце стучит слишком громко.       — Я… не знаю, что с тобой делать, — шепчет он.       — Можно начать с губ. Или с того, чтобы просто… быть здесь.             Он касается пальцами его руки — коротко, несмело, будто боится, что Питер исчезнет, как только он позволил себе хотеть.             И тогда Питер тянется. Касается его. К телу. К шее. К его личной зоне «не трогай, там хрупко, это мои чувства». Прижимается лбом.             Уэйд понимает, что умрёт на месте, если Питер вдруг отстранится, скажет, что это случайность. Если уйдёт. Если…             Питер не уходит.       — Я останусь, — выдыхает он, обжигая дыханием обгоревшую кожу. — Давай тебя помоем, а потом ты скажешь, как долго хотел, чтобы я это сделал.

We're crashin' through the floor

            Когда они заходят в душ и вода струится по телу, Уэйд чувствует, как всё отступает: боль, страх. Голоса словно замерли и не докучали больше.             Остался только Питер. Его руки — бережные, осторожные, с точностью хирурга обходящие каждую рану, вымывающие грязь, запёкшуюся кровь. Вода под ними — мутная, уходит не сразу, видимо, засорился слив, но да к черту.