Искушение

Скрип мелкой гальки под тяжеловесными ботинками в мрачной тишине, окружающей старый замок, казался оглушительным. Высокие шпили мрачного каменного изваяния вспарывали небо, окрашивая его кровавым заревом. Но даже этот зловещий свет не отражался на кровле, словно поглощенный, стертый с лица земли. Старая, готическая усадьба была словно червоточиной в пространстве, даже птиц тут не было слышно, а ветер не шевелил кроны черных ив, их гибкие ветви спускались до самой земли, словно укрывая под собой что-то. Охотник шел ровным, стройным шагом, ощущая тяжесть оружия, что скрывалось под его плащом. Он был быстрым и сильным, подобно дикому хищнику. Опыт былых битв давно отпечатался на его коже рубцами разных размеров и форм. У каждого шрама была своя история, которые рассказывались без запинки, холодным, нравоучительным тоном для ещё зелёных новобранцев. Но сегодня все было иначе. Охотник знал, что это задание будет последним в его жизни. Все его существо кричало о том, что смерть все ближе и ее заточенная коса уже нависла над головой и вот-вот обрушится своей мощью прерывая линию жизни. Добровольно ступая в логово тварей, что пришли из объятий бездны протягивая свои когти и клыки, вгрызаясь в саму ткань мироздания, он не боялся, отгоняя всякое волнение. Здесь находилась скверна, которую нужно было уничтожить. Но которая не хотела уничтожаться. У входа, охотника никто не встретил. Не было церемониймейстера, который огласил бы приход незваного гостя. Не было и слуг. Абсолютная пустота. Ледяная и неживая. Совсем как сердце владельца. В голове словно в издевку возник облик до боли знакомый, отдающий в груди теплом и острой болью, ромашковыми полями и грозовым небом. Метку на руке обожгло. Так происходило каждый раз, когда воспоминания об обещанном самой судьбой проникали в мрачные лабиринты достигая самой уязвимой сердцевины. Но судьба оказалось той ещё жестокой злодейкой. Грязно выругавшись, охотник сплюнул. Сколько бы лет ни прошло, сердце продолжало ныть, а метка соулмейта гореть огнем. Помеха. Он пришел сюда для убийства чудовища и его рука не дрогнет. Даже если собственная душа металась в груди чувствуя надвигающееся горе. Скрип гальки превратился в стук каблуков по начищенному до зеркального блеска мрамору. Убранство кричало о роскоши. Множество картин в золотых рамках, но вместо привычных изображений красоты, сотворенной рукой мастера, на полотнах были запечатлены извращения. Кровавые, изощренный, омерзительные в своей жестокости и порочности. Игнорируя омерзительное искусство, он шел вперед, подмечая, что в замке слишком пустынно. Никакой охраны и слуг. Не было сомнений, что охотника ждали. Ведь это было давним обещанием. Хоть уже и минуло чуть больше двадцати лет. Подходя к резным дверям из дуба с вставками червонного золота, мужчина уже слышал музыку, что доносилась из танцевального зала. Мрачная, протяжная мелодия с надрывными, ломаными нотами, которые достигали пика и замолкали, словно канарейка, клетку которой накрыли черным полотном. Казалось, кто-то играл на расстроенных инструментах, но на мгновение, всего лишь на мгновение, охотник нашел в этом звучании нечто-то очаровательное. Неправильное в своей изощренности, но задевающее нечто темное, спрятанное глубоко внутри. Было ли это влиянием искаженной натуры его соулмейта или результатом тягот жизни, что очернили и превратили некогда пылкое сердце в кусок камня, ответить было невозможно. Это искаженное ощущение давно было с ним и пустило корни, которые уже не выкорчевать. Дверь открылись, пропуская в мир гротескного бала-маскарада. Мужчины в вычурных камзолах, женщины в откровенных платьях из дорогих тканей. Все они кружили в танце смерти. Голодные глаза сверкали ледяным светом, улыбки смертоносно мелькали, будто лезвие рассекающее воздух. В этом вихре смешения тел тут и там расцветали кровавые розы. Одна на накрахмаленном жабо, одна на бежевом камзоле. На одной из пышных грудей гостьи, будто россыпь рубинов виднелись алые капли. Где-то следы остались на юбке, корсете, рукаве. Но больше всего в глаза бросались кровавые улыбки. Адский сад расцвел в богато обставленных стенах танцевального зала. Ужасающий до глубины души и замораживающий сердце. Не скрывая, а гордясь этим, вампиры выставляли напоказ свое пиршество. А в темном углу, на скамейке, припав друг к другу сидели девушки. На мгновение, показалось, что они просто погрузились в сон и видели приятные сны, на из молодых лицах не было и капли агонии. Но то было лишь проблеском надежды, что кровопийцы остались благосклонны к драгоценным жизням. Бледные, безжизненные, в простых сорочках, которые возможно когда-то были белыми, но превратились в кровавое месиво, они сидели мертвые, походя на марионеток, которым обрезали нити. А на восковой коже тут и там виднелись грубые, неаккуратные укусы. В зале стоял удушающий запах крови, ладана и ароматических масел. От пестрых цветов, богатого убранства и смрада зрение расплылось. Но это все отошло на второй план, когда внутри все скрутилось переплетёнными нитями, до скрипа в рёбрах и темноты перед глазами. Все его существо вмиг рванулось вперёд, а метка на запястье снова наполнилась жаром тлеющих огней. Совсем как раньше, сердце наполнилось сладко-горькой истомой. Сама душа протянула свои тонкие руки навстречу. Словно не прошло всех этих горестных и жгучих лет разлуки, не было горя и глубоких ран в сердце, которые не залечить ничем. Словно его соулмейт все ещё был жив. — Кристофер, любовь моя. Как я рад, что ты снова здесь. Он появился рядом так внезапно, будто вышел из самого пространства. Все такой же юный, замерший навеки в двадцати годах. Алебастровая кожа без единого изъяна, все те же четкие черты лица, утонченные, красивые. Острый нос с родинкой на крыле, кошачьи глаза, что приобрели насыщенный гранатовый цвет, и губы. Чувственные, нежные, что когда-то горели от поцелуев и яркой улыбки, теперь алели от выпитой крови. Ровно как и тогда, чернильные волосы заплетены в не тугую косу, едва связанную лентой, которая совсем скоро развяжется. Он ходил так вне тренировок и заданий, когда чувствовал себя расслабленно. А Кристофер почувствовал фантомную мягкость прядей. Он так любил перебирать их пальцами и наблюдать за тем, как солнечные зайчики путались в волосах. Вампир с родным лицом кровожадно улыбнулся, обнажая белоснежные, острые клыки. Словно надругательство над теплом этого сокровенного проявления нежности и любви. Ведь Минхо всегда улыбался по-особенному. Он протянул свою холодную ладонь, касаясь крепкой мужской груди, прямо над гулко бьющимся сердцем. И все внутри сжалось от настолько полярных чувств, что взорвались в сознании. Желание и отвращение, обожание и страх. Любовь и ненависть. Кристофер всем своим существом ненавидел вампира перед собой, мечтая отправить это жестокое отродье прямо в ад. Но в тоже время, горячо и отчаянно любил, ведь помнил. Помнил смех и прохладные ладони, что несли спасение и любовь. И не было трепетнее, и осторожнее рук, что так старательно исцеляли, аккуратно зашивали раны, принося вместо погибели спасение. То, как в глазах сверкали звёзды, а мурлыкающий голос шептал слова о любви. Кристофер помнил восторг, что наполнил их обоих, когда на их запястьях появились метки, что связывали их судьбы и сердца навсегда. Событие редкое, практически невозможное. Ведь связь соулмейтов давно стала чем-то сродни легенды. Но их древняя магия забытых богов все же коснулась. Но охотник так же отчётливо помнил момент, когда сердце Минхо перестало биться в объятьях древней вампирши, что выхватила его в самый последний момент. Отчаянная мольба бежать и едва заметная улыбка отпечатались на полотне памяти выжженным пятном. Его бы врезать, да залатать дыру, но не выходило. И никогда не выйдет. Кристофер хотел отстраниться, оттолкнуть от себя ладонь вечно прекрасного мертвеца, что преследовал его в кошмарах. Но не смог. — Двадцать три года прошло с нашей последней встречи. Ты постарел. Минхо запустил пальцы в копну жёстких, коротких волос, намеренно касаясь седых прядей. В отличие от него, для охотника время не остановилось, оставляя следы своего хода на человеческом теле. — Но сердце все такое же крепкое. Кристофер перехватил тонкое запястье, сжимая его до хруста костей, впиваясь пальцами в бледную кожу. Когда-то он не мог даже и мысли допустить, чтобы причинить боль своему соулмейту. Но сейчас вся буря эмоций, что клокотала в сердце рвалась наружу, чтобы разрушать. Ведь восстановить то, что уничтожила скверна уже невозможно, а допускать брождение этого монстра по земле… Кристофер и так запоздал с избавлением от агонии. А Минхо лишь шире улыбался, наслаждаясь каждой секундой. Тот, кому раньше претило любое проявление агрессии, сейчас ею сполна упивался, а рубиновые глаза сверкали от неподдельного восторга. — Как всегда, твоё сердце пылает от чувств. Как мне этого не хватало. Вампир попытался обнять охотника, прильнуть к его наполненному жизнью телом, но Кристофер не позволил, отталкивая от себя. А метка все сильнее жаром наполнялась, пронзая болью уже не только запястье, но и достигая души. Все эти годы, охотник жил в муке. Он ждал, что вместе со смертью Минхо из связь прервется, но она осталась. Извратилась, превращаясь в яд, что пульсировал по венам. Он чувствовал каждое мгновение своей жизни связь, душа выла от тоски и постоянной боли. Все кровавые желания, утоления жажды и мир разврата в который погрузился бывший лекарь, словно откалывали от человеческой души по кусочку. Он приходил по ночам и манил за собой. Терзал в реальности. Замкнутый круг. Иногда даже казалось, что из него попросту не было выхода. То, что было самым большим благословением, стало проклятием. Две души, что навсегда были обвенчаны друг с другом самой судьбой, и должны были быть всегда вместе, разделяя боль, радость, и даже расстояние не стало бы преградой. Но теперь это уже являлось непосильной ношей. Минхо приходил в кошмарах, каждой темной ночью, втягивая за собой, упиваясь слабостью и любовью, что испытывал Кристофер к нему. И каждый раз, он поддавался этому искушению, отдавая сердце и душу в мертвые руки. Он сдавался на милость вампира раз за разом, но теперь, стоя перед ним не был намерен отступать. В прошлом, у охотника уже было несколько шансов прервать пародию на жизнь, но как бы Кристофер не храбрился, духу не хватило. А больно становилось настолько, что дышать было попросту невозможно. Но не сейчас. Сегодня он разорвет эту оскверненную связь и отправится следом за Минхо в ад. Без сожалений. — Ну же, Крис… Мы так давно с тобой не виделись. На мгновение, охотнику показалось, что его душа это огромное зеркало, а слова вампира — камень, который запустили прямо в зеркальную гладь. Они врезались, не оставляя после себя ничего цельного, лишь огромную, отвратительную паутинку трещин, местами, осколков даже не хватало. Минхо улыбаясь ярко, практически невинно все же прильнул к широкой груди, обхватив руками крепкую фигуру. — Наконец-то ты осмелился посетить меня, любимый. Я так долго тебя ждал. Его слова как самый приторный яд, который заливали в глотку. Кислота, что прожигала все на своем пути, до самых костей. А Минхо все ластился, словно домашний кот. Будто ничего не изменилось, а все эта вереница мучений была лишь кошмаром. И вот, они снова юные душой и телом, жмутся друг к другу, даря ту редкую нежность, что была священна и разделена на две души. Вампир пальцами провел по горячей кожи шеи, там, где билась жизнь и кровь в артериях потоком стремилась. Алые губы распахнулись в предвкушении заветного поцелуя. Ещё немного и Кристофер бы смог ощутить их мягкость совсем как раньше. Ещё немного… Внезапно, томный, почти любовный взгляд наполнился яркой вспышкой ярости, которая тут же потухла, оставляя после себя чужеродное нечто. Будто сам дьявол смотрел через эти рубиновые глаза. Минхо, злобно ухмыльнулся. — Милый, убери эту железку, ты же не хочешь омрачить вечер нашей встречи? Голос нарочито мягкий, мелодичный, но пропитанный недовольством и угрозой. А Кристофер лишь крепче сжал рукоять револьвера, дуло которого упиралось в грудь Минхо. Там где когда-то билось сердце. Юное, объятое любовью и надеждами. Когда-то… Понимая, что оружие никто убирать не собирается, Минхо фыркнул. Его прекрасное, молодое лицо исказилось гримасой гнева лишь на пару мгновений, а затем он снова стал прекраснее ангелов. Окинув тяжелым взглядом замерших гостей, он произнес все так же елейно: — Дамы и господа, все вон из усадьбы. В этом приказе таилось столько силы, что никто даже и не подумал спорить. В мгновение зал, полностью опустел, оставляя после себя лишь фантомные шуршание платьев, смех, веселую музыку и трупы девушек, что так и сидели в углу на скамейке. Они остались вдвоем, не отрывая друг от друга глаз. И было в вампирском взгляде что-то родное, по-настоящему знакомое. — Я правда ждал тебя, Кристофер. Я приходил в твои сны, надеясь, что ты услышишь мой зов и придешь ко мне. Чтобы разделить со мной эту вечность. Я звал… Сердце охотника дрогнуло, ведь это так напоминало о прошлом. Надежда и детская обида, что сверкали в рубиновых глазах. Будто Минхо не был чудовищем и действительно был способен на любовь. Он подошел, протягивая свои мраморные пальцы, совсем осторожно, возможно даже нерешительно. Будто не было всех этих лет и эти прекрасные руки не были по локоть в крови. Но вместе с тем, внутри бурлила ненависть. К монстру, что прятался за знакомой личиной. Ведь он принял свою новую суть, не стал бороться с ней, не лишил себя жизни как того велели кодекс и клятва. Минхо вдоволь упивался кровью и властью. Он позволил осколкам своей души извратиться, опорочиться, снедаемый греховностью. Кристофер всеми фибрами души любил Минхо, своего соулмейта с душой нараспашку и нежностью, что была не свойственна охотникам, но оказалась пышной розой на пепелище. Но вампира он ненавидел. За сломанные жизни коих было бесчисленное множество, за зверства и бесчинства. За противостояние самой природе. И пока сердце Кристофера обливалось кровью, разбиваясь на множество хрустальных осколков, рука охотника не дрогнула. Оглушительный выстрел прогремел на весь зал, отражаясь от мраморных колонн. Минхо пошатнулся, но не упал. Неужели промах? — А ты настроен серьезно, дорогой. Губы Минхо исказила самодовольная улыбка, глаза сверкнули ярко-алым огнем и он пришел в движение. Быстрый, неумолимый, как стрела. Но и Кристофер был не новичком, выпуская пули вслед. Не замедляясь, он достал второй револьвер, следуя траектории вампира. Тот не спешил нападать в открытую, кружась словно в танце. Смертельная игра, что походила на кровавое искусство. И все же, на мгновение, Минхо оступился, а потом еще раз. Пули достигли своей цели, но не убивали. И пока Кристофер раздражался все сильнее, вампир заливисто смеялся. — Совсем как в старые добрые времена, согласись? Только без пуль, но так даже интереснее. Даю тебе время на перезарядку. А Бан на это лишь яростно зарычал. Ему не нужны были подачки от вампира, чудовища, которое должно было сгореть в адских котлах. И все же, он помнил. Те спарринги, что были наполнены азартом и силой. Может Минхо и не мог превзойти его по силе, но всегда отличался проворностью и хитростью. Ничего не изменилось. Он все кружился в своем хаотичном, но элегантном танце, приближаясь к своей добыче. Играючись, как кот. Минхо оказался близко слишком внезапно, но Кристофер не дрогнул, выпуская весь заряженный барабан прямо в сердце, но это вызвало лишь еще более широкую улыбку. — Невозможно ранить то, чего у жет нет, любовь моя. Кристофер почувствовал, как внутри все похолодело, обычно, вампиры рассыпались в прах при попадании серебрянной пули в сердце. А в груди Минхо их теперь была не одна. Тихо выругавшись, охотник достал из ножен меч и пронзил им вампира. А Минхо со звонким смехом лишь сильнее насадился на лезвие, оказываясь совсем близко. Настолько, что можно было ощутить холод исходящий от мраморной кожи. А по гладкой зеркали пола послышался звон пуль, что вытолкнуло тело вампира. — У высших вампиров есть свои секреты. Внезапно раздался звук протяжной скрипки. Одна из мертвых девушек, в окровавленных ошметках ночной сорочки сидела на бархатном стуле. Словно марионетка на ниточках, она сжимала скрипку их красного дерева играя вальс. Несмотря на окоченевшие пальцы и пустой взгляд, мелодия лилась чистая и наполненная энергией. От гротескного вида трупа, что рождал такую красоту у Кристофера вдоль позвоночника пробежал холодок. А Минхо явно веселился. Нежно обхватив горячую ладонь, а второй руку поместив на поясницу охотника, совершенно целомудренно, словно это был очередной бал которые иногда они оба посещали. Так давно, словно вечность назад. Сейчас же это было искаженной пародией на нечто высокое и чувственное. Но Минхо не отпускал, крепче сжимая ладонь Кристофера, впиваясь пальцами в поясницу. В груди вампира все еще был меч, навершие теперь больно упиралась в солнечное сплетение охотника. — Твое сердце так быстро бьется от любви или радости? Кристофер не сводил напряженного взгляда с молодого лица, а внутри все клокотало от ненависти. Это больше не Минхо. Монстр, которого нужно уничтожить. Тот, кого нужно ненавидеть. И охотник ненавидит. Всем своим существом. Настолько сильно, что если бы он мог воспламениться, то в огня бы хватило чтобы спалить всю усадьбу до тла. Не осталось бы даже камней. — Твое место в аду, отродье. Ответом на выпад был лишь очередной перезвон смеха, без яда и скверны, совершенно искренне, его рубиновые глаза наполнились мягким светом, полным любви. И словно не было всех этих лет мрака, руки Минхо больше не причиняли боль, он держал так нежно, словно Кристофер был создан из тонкого стекла. Метка на запястье все еще обжигала, пульсировала, будто под кожей извивались змеи. Но это приносило извращенное удовлетворение. Минхо вел в этом вальсе, наслаждаясь скрипкой, что создавала для них оду любви. А навершие меча все еще давила на грудь охотника, пока они медленно кружили по бальному залу. Вальс жизни и смерти, порока и святости. А мог ли Кристофер считать себя святым и праведным? Вопрос возник так внезапно, рассекая полотно сознания одним ударом. Ведь разве можно было говорить о собственной верности и высоким моральным устоям, когда каждую ночь, он отдавался в призрачные руки кошмара. Кошмара, у которого было самое прекрасное лицо и ангельский голос. Они танцевали потеряв интерес к окружающему их убранству, музыка затихла, звуча где-то на периферии. И ладонь Минхо больше не казалась такой холодной. Сердце охотника билось быстро, трепыхаясь как птичка в клетке, но только ли из-за ненависти? Ведь Кристофер все еще любил Минхо, всем своим естеством. Отдаваясь в объятия мертвеца уже не только во снах, но и в реальности. И это казалось таким правильным, они были вместе. Соулмейты. Две половинки одного целого. Кристофер чувствовал, как наполняется ядом, кусочек за кусочком. Но это больше не пугало. — Все верно, Кристофер. Мы принадлежим друг другу, любимый. Отпусти… Минхо придвинулся еще ближе, его алые, хладные губы были совсем-совсем рядом. Сократить бы это ничтожное расстояние, прыгнуть в эту бездну. Самое порочное и сладкое желание. Кристофер поддался навстречу, их губы практически соприкоснулись, опаляя сочетанием огня и льда. — Кристофер… Охотник вздрогнул, словно выныривая с большой глубины, на которую его тянул свинцовый груз, наконец-то освобождаясь от пут. Реальность ударила словно обухом по голове. Почти поддался, позволил… Кристофер отшатнулся, вырываясь из крепкой хватки, под аккомпанемент скрипки и рвущейся кожи, его собственной и плаща. Ухватив за рукоять, он одним резким движением вытащил меч из груди вампира, замахиваясь. Минхо успел увернуться, а на пол свалилось несколько длинным прядей цвета вороново крыла. А на мраморной, мертвой коже шеи остался неглубокий порез. Но это вызвало вспышку гнева, обезобразил молодое лицо гримасой. Он зашипел, выплевывая слова словно жгучий яд: — Если бьешь, бей до конца. Где же твоя сила духа, Кристофер? Охотник пытался отбиться, но теперь он сполна познал силу Минхо. Все это время он сдерживался, игрался, теперь же обнажил всего себя, показывая настоящим чудовищем. Совсем как та вампирша двадцать лет назад, что изначально притворялась слабой девушкой. Тогда им не повезло столкнуться впервые с высшим вампиром. И они за это поплатились. Минхо жизнью, а Кристофер частью души. А теперь его соулмейт стал таким же. Высшим. Осознание проигрыша разрывало на части. Жертва напрасна. Он действительно умрет сегодня, но один. А чудовище с лицом Минхо останется вечным. Существующим. Очередной танец смерти, но в этот раз иной. Вампир наносил удары не жалея, не сдерживаясь, ломая не только душу, но и тело. Кристофер кусал губы до крови, сдерживая рев полный боли, как физической, так и внутренней. Метку не просто жгло, казалось, по венам пустили магму и это причиняло адскую боль, уничтожающую саму сердцевину. Такая же яркая и уничтожающая как в тот день, когда Минхо умер. Вампир наносил удары один за одним, не щадя сил, он ломал, избивал, уничтожая своего соулмейта. Охотник отчаянно отбивался, но с каждым разом слабее. Он поднимался раз за разом, сплевывая собственную кровь на пол. Кристофер старался наполниться ненавистью и отчаянием, гневом, чтобы подавить то нежное и светлое, что терновыми ветвями впивалось в его сердце. Правда была в том, что он любил. Настолько, насколько мог. Даже несмотря на то, что некогда самый светлый человек превратился в порочного кровопийцу. Даже если человеческая жизнь для него больше не имела значения, а стала лишь способом пропитания. Да, бессердечный, похотливый и жестокий, оскверненный… Это все еще был Ли Минхо. Его соулмейт. Обещанный судьбой. Водоворот мыслей тащил на дно, бил о камни, забивался песком в легкие, разрывая их на части. Кристофер преступил грань, падая в смертельные объятия мертвеца. Он не издал ни звука, когда острые клыки впились в его шею. Обняв крепкие плечи, цепляясь изломанными пальцами за длинные, темные локоны, он отдался полностью своей судьбе. Отпуская. Жизнь стремительно покидала его тело, сознание погружалось в туман забвения и приходил блаженный, долгожданный покой, остужая пепелище внутри. Кристофер слабел мгновение за мгновением и испустил свой последний вздох произнеся самое сокровенное в его жизни: — Минхо.

***

Шагая вперёд тяжёлой поступью, некогда охотник, а теперь навеки проклятый, Бан Чан испытывал чувство дежавю. Воспоминания о прошлом внезапно нахлынули, сокрушительной волной. И пусть прошли столетия, мрачная усадьба сменилась замком из бетона и стекла, а он уже давно не был человеком, избавиться от ощущения того, что история повторяется избавиться не получалось. Метку все так же жгло, но эта боль была постоянным спутником и в жизни, и в смерти. И снова здание встретило его холодной пустотой, никто не препятствовал проникновению. Будто немое приглашение. Это стало уже мрачной традицией, которая повторялась на протяжении всех лет их замершего в вечности, существования. Менялись времена, локации, имена, события. Но одно оставалось неизменным — ядовитое сплетение ненависти и любви. Шагая по мраморной лестнице наверх, Чан криво улыбнулся, ведь это походило на издевку. Такой же отполированный до блеска камень. Кажется, он даже видел пару картин прямо из того особняка. Минхо как всегда умело бил по нужным точкам и никогда не чурался этого. Поднимаясь все выше, Чан насвистывал незатейливый мотив. Он мог бы воспользоваться лифтом, но не стал удовлетворять терпение Минхо. Высший обладал огромным терпением, но его лимиты значительно снижались, когда Бан появлялся в пределах его досягаемости. Было ли это мелочным со стороны бывшего охотника?Определенно. Отказывал ли он себе в удовольствии позлить лишний раз Минхо? Никогда. Чан услышал ходьбу и короткие переговоры за несколько этажей ниже цели. Снова толпа охраны. Мелкие пешки. Новообращённые, ещё совсем зелёные, но уже считающие себя всемогущими. Что было самым опрометчивым мнением. Если бы они только знали, что стали просто пушечным мясом. Развлечением на пару минут. Поднимаясь все выше, Чан насчитал три десятка вампиров и все они были уверены в своей силе. Каждый из них слышал приближение своего противника, и каждый кичился тем, что принесет его голову хозяину. Кто-то даже делал ставки. Открыв дверь аварийного выхода, Бан критически осмотрел длинный коридор усеянный послушными болванчиками. Усмехнувшись, вампир пришел в движение. Не было ни угроз, ни попыток примириться. Ничего, что могло бы потешить эго пушечного мяса. Чан действовал быстро и методично, замечая как быстро самодовольство сменилось яростью, а затем паникой. Бежевые стены стремительно окрашивались в брызги черной крови, на полу тут и там валялись оторванные головы, конечности, сердца. Совсем скоро они превратятся в горсти пепла. Чан неумолимо продвигался к своей цели, оставляя после себя горы трупов. Кто-то из противников терял самообладание и пытался сбежать, но их судьбы была предрешена в тот самый момент, когда Минхо подарил им проклятие вампиризма. Уничтожение противников не заняло много времени. Достижению цели мешала лишь дубовая дверь и последний, оставшийся вампир. Совсем ещё юный. Он спешно отползал от Чана, дрожа от паники, словно наконец-то осознал весь ужас, который происходил. — Пожалуйста, не надо. Умоляю… Бан навис над парнем, когда тот упёрся спиной в дверь. Первым порывом было быстро прервать проклятую жизнь, но глубоко внутри, осталось ещё что-то человеческое. Последнее пятнышко света среди мрака. И почему-то именно сейчас, слабый голосок взывал о пощаде. Тяжело вздохнув, Чан кивнул головой в сторону выхода. — Иди. Парень не веря своему счастью, на дрожащих ногах поднялся, опираясь о стену, стараясь не смотреть на гору трупов, он поспешил убраться из этого места. Чан открыл дверь, попадая в просторный кабинет с огромным панорамным окном с прекрасным видом на ночной город. Минхо стоял к Бану спиной, наслаждаясь тем, как огни мерцают где-то там, внизу. Как всегда властный, полный аристократичной грации даже в такой простой позе. Не оборачиваясь, он заговорил, но вращаясь вовсе не к Чану: — Ёнхо. Юный вампир вздрогнул, его лицо исказился неподдельным ужасом и он был не сравним ни с чем. Он действительно испугался Чана, но Минхо стоял выше, владея самим существом. Царь проклятых душ и умелый кукловод. Сопоставимый с самой смертью, что всегда держала косу занесённой. — Ёнхо, иди сюда. Как всегда спокойный, магически чарующий голос. Минхо не нужно было повышать тон, чтобы пригвоздить к полу своей монолитной властью. Даже Чан почувствовал, что все внутри покрылось коркой льда. — Нет, пожалуйста. — Не заставляй меня повторяться. С губ новообращенного сорвался судорожный всхлип. Несмотря на уничтожающий изнутри ужас, он повиновался. Обходя Чана, на негнущийся ногах он подошёл к Минхо. Высший повернулся к своему подчинённому, нарочито мягко улыбаясь. Но это была маска, под которой крылась холодная жестокость и неумолимость. — Ёнхо, знаешь, что я больше всего не люблю в людях? Его слова сливались в рэквием, вызывая мурашки вдоль позвоночника. Новообращённый задрожал ещё сильнее, его голос срывался на тихие рыдания. — Трусость и предательство. Улыбка Минхо стала ещё шире, но она была наполнена ядом. Он нежно коснулся головы парня, взъерошив его волосы. — Верно. Как жаль, что ты совместил в себе эти два качества. Чан сжал кулаки до скрипа костей. Его островок человечности, что внезапно ожил, не отпускал, продолжая двигать вперёд. — Отпусти его. Он ещё мальчишка. — Он клялся мне в верности. Ответ Минхо был жирной точкой, убивая диалог в самом корне. Это то, что не подлежало обсуждению и каралось незамедлительно. Он не отрывал тяжёлого взгляда от новообращенного. — Ты знаешь, что делать. Ёнхо даже не пытался умолять или протестовать. Он просто развернулся и покинул кабинет Минхо, бросив лишь напоследок затравленный взгляд на Чана. Выйдя в коридор, он остановился среди павших и одним резким движением вырвал себе сердце. Бан поморщился. — Зачем? — Пощажу одного и другие почувствуют свободу. К тому же, ты сам собирался его убить. К чему эта жалость? Неужели все ещё цепляется за остатки своей человечности? Все ещё надеешься, что сможешь замолить свои грехи. Бан сжал челюсть, скрипя зубами. Все в Минхо приводило его в ярость, будоражило проклятую душу, наполняя адским огнем. И то, что его видели насквозь залило калёным лезвием. Все то, что тлело за семью замками, высший доставал на поверхность даже не затрудняясь. Играючись. — Ну да не будем о таком незначительном. Я рад тебя видеть здесь, Кристофер. Очередной укол, достигающий цели. Это ненавистное имя, что клеймом было выжжено на костях, но видит бог, Чан был готов преклонить колени, лишь бы слышать этот мелодичный голос. — Меня зовут Бан Чан. — Мне больше нравится твое настоящее имя. Оно навевает воспоминания. Минхо развернулся к нему, улыбаясь. Нежно, искренне. Как всегда прекрасный. В идеальном костюме тройке, жёсткие волосы обрамляли точечное лицо. — Ты как всегда заставляешь меня ждать. Но я обожаю это ожидание. Взяв со стола стакан и наполнив ее кровью из донорского пакета, Ли грациозно подошёл к Чану. — Обожаю современность, развитие подарило нам блага. Хотя иногда так хочется предаться своей животной части. Вспомнить былые времена. Минхо пригубил кровь, нарочито неряшливо, чтобы рубиновые капли стекали по губам и подбородку. Змей-искуситель во плоти. Чан не сводил тяжёлого взгляда со столь манящей картины. Даже в этой грязи, Ли оставался произведением искусства. Чан был чистой энергией. Квинтэссенцией ярости, ненависти и больной любви. Схватив Минхо за шею, он притянул его к себе, грозно заглядывая в глаза. Каждая их встреча была борьбой. Но даже такая, неприкрытая агрессия не пугала Ли, а лишь веселила. — Ну же, Кристофер. Сделай то, чего так сильно жаждешь. Моя жизнь в твоих руках, любимый. Сжать бы его шею, до треска позвонков, оторвать голову от тела, сжечь дотла вместе с этим местом. Сгинуть самому, чтобы наконец-то прервать этот водоворот порока. Лишь один шаг в пропасть забвения. Столь желанная свобода. Столько лет, Чан боролся. И столько же лет проигрывал. Бан впился в губы Минхо яростным поцелуям, слизывая застывающую кровь, кусая нежную кожу. Наполняясь огнем с головы до пят, разжигая мертвые сердца. Он ненавидел себя за слабость перед своим обещанным. Но этот грех было невозможно замолить. И отречься от него не получалось. Чан был рабом своих желаний. Нет. Он был рабом самого Минхо. Они цеплялись друг за друга. Жадно, неистово, сметая все на своем пути, не прерывая поцелуя, они подошли к большому столу. Истосковавшиеся друг по другу, наслаждающийся грехопадением. И снова, спустя много лет, метка больше не жгла. Потому что они были вместе, тянулись друг другу. Минхо отстранился от Чана, спешно снимая с него кожанку, разрывая футболку, наслаждаясь каждым сантиметром крепкого тела. А Бан снова чувствовал как его кожа горит от прикосновений. Тепло тел, что замерли в вечности. Одежда летела на пол, обнажая алебастровую кожу. Бан был покрыт шрамами и Минхо целовал каждый. И это было похоже на касание раскаленного металла. — Мой. И Чан был готов все это повторять. Раз за разом, чтобы слышать этот срывающийся на шепот, мурлыкающий голос. Таким, Ли был только с ним. Чувственным, трепетным и властным, ненасытным. Живым. Бан любовался бледной, обнаженной кожей, жадно целуя шею, спускаясь к груди. Чуть прикусив набухший сосок, он вздрогнул от возбуждения, услышав высокий стон, сорвавшийся с алых губ. Жадные и ненасытные, они целовались, кусали друг друга, пальцы путались в волосах, дыхание сплеталось в синхронной мелодии, а ночной город был молчаливым свидетелем их акта извращённой любви. Развернув Минхо, Чан толкнул его к столу, вынуждая прогнуться в пояснице. От вида крепкой, точечной спины и покорности, член истекал преэякулятом, а нид живота жгло от напряжения. — Кристофер… Собственное имя звучало так томно, сладко, что сводило с ума, выбрасывая в какую-то абсолютно иную реальность. Где царило вожделение и наслаждение от близости тел. Минхо капризно заскулил, прижимаясь ягодицами к возбуждению Чана, не стесняясь показывать свое желание. — Кристофер, пожалуйста. Мольба, что разбивала на атомы. Уничтожала любые доводы разума, отодвигая ненависть, будто ее и не существовало никогда. Проведя по возбужденному члену, смазывая пальцы предсеменем, Чан принялся разрабатывать Минхо. Торопливо, жёстко, наслаждаясь тем, как высший хныкал и извивался. И эта власть сводила с ума. Бан то ускорялся, то замедлялся, дразня, заставляя ёрзать ещё сильнее. Ли недовольно фыркал, и рычал, не получая желаемое, даже после того, как был хорошо разработан. Но Чан теперь не спешил. Упиваясь властью. — Черт, просто возьми меня наконец! Бан усмехнулся, склонившись к Минхо ближе и укусив его за шею, резко вошёл. Высший издал рваный похотливый крик, проснувшись в пояснице ещё сильнее. Чан вжимая Ли в лакированную поверхность стола резко двигался, доводя до иступления. Не сбавляя темпа. Они сливались друг с другом в страстной борьбе тел. Их собственный оскверненный танец. В этот момент они были единым целым, принадлежа друг другу безоговорочно, целиком и полностью. Минхо двигался навстречу Чану, царапая стол когтями, выкрикивая имя, что сейчас из ненавистного превратилось в самое желанное. Они стали воплощением порочной любви, наполняясь ядом и жизнью. Чан лишь наращивал темп, кусая и сжимая бледную кожу, жалея лишь о том, что следы его страсти так быстро исчезали. Но метки на их запястьях были за раком принадлежности друг другу. Ведь они были обещаны друг другу самой судьбой. Они достигли пика удовольствия одновременно, содрогаясь от оргазма, что на мгновения ослепил их. Чан вышел из Минхо, наслаждаясь тем, как его семя стекало по внутренней поверхности мясистых бедер. Они не удосужились даже пройти до небольшого кожаного дивана, а легли прямо на пол, утопая в объятиях друг друга. Минхо обхватил Чана конечностями, прижимая себе и не намереваясь отпускать. Он водил круги кончиками пальцев на крепкой груди, казалось ещё чуть-чуть и он начнет мурлыкать, как большой кот. — Я люблю тебя. Чан лишь тяжело вздохнул, не отвечая. Ведь бессмысленно было произносить вслух то, что Ли и без того знал. Ведь как бы он не лелеял в своем мертвом сердце ненависть, она поросла розами любви, которые уже не вырвать. Они будут расходиться, теряться на десятки лет. Но каждый раз возвращаться друг к другу. Несмотря ни на что.