Ностальгируйте, если хотите

      ***

“За то, что, состоя в бою 6-го августа под Краупишкеном ординарцем у начальника конного отряда, в самый разгар боя, с явной опасностью для жизни, доставил верные сведения о неприятеле, вследствие чего были приняты меры, увенчавшиеся полным успехом.” Как же странно, что Дмитрий не может достоверно вспомнить теперь тех чувств, что испытывал, получая награду. Он медленно прокручивает знак ордена, ладно отлитый со сглаженными гранями и вершинами. Белая глазурь мягко скользит под пальцем, и как ни проводи по краям, не оцарапаешь и не уколешься. Десять грамм почти не ощутимы на ладони, металл нагрелся, и Дмитрий и не помнит счёт минутам, что он провёл в попытках оцарапать пальцы о грани креста.       Сегодня он, вероятно, выехал бы на плац в составе полка на Благовещенскую площадь, отсалютовал бы офицерам, а орден, подвешенный по случаю торжества на яркой ленте, висел бы слева на груди. Восстанавливаются в памяти мотивы звучавших когда-то на прочих построениях маршей, мелькает впечатление о первом торжественном приветствии, отданном Е.В., его сдержанная улыбка. Он почти фантомно ощущает, как то мраморные, то гранитные ступени продавливают краями подошвы его сапог, когда он направляется по знакомым адресам навестить полковых друзей. Как четко билось его сердце, когда согласно строгому распорядку каждое утро, просыпаясь бодрым и здоровым, он торопился то на службу, то на обучение, то на поезд, на выходных – на прогулку с близкими, и кофе - всегда не позже 11.       Сложно угадывалось его будущее сейчас, ещё болезненнее осознавалось настоящее. Но как же предсказуем был каждый треугольник креста для пальцев, обоводящих его по контуру, взбегающих вверх и вниз. Медитативно завлекаясь образами прошлого, Дмитрий успокаивался, то улыбаясь старым чувствам, то незаметно кивая смирению, которое принимал на себя в минуты горести.       Он возвращается к кофе, всё ещё не желая распрощаться со знаком, попивает из чашки, погрузившись в воспоминания. Из-за окна доносились звуки утра. Лондон так или иначе был скучным местом, но мирным, и оттого Дмитрий находил его для себя вполне комфортным. Сестре было необходимо восстановиться от всех ужасов,пережитых в последний год в России, и цивильный, гостеприимный Лондон был хорошим местом на это время. Общество ему здесь было не столь понятно, и если бы его статус был единственной сложностью, то может, при помощи родственников и некоторых знакомств, он бы еще мог освоиться. Но дело в том, что за прошедший год Дмитрий почти и не принимал попыток в этом направлении, покуда его собственная самоопределение во многом строилось на роли офицера, служащего на благо отечества уже покинутого. Здесь же эта служба пока не была возможной. Прежде он был во многом поддержан любовью к родине на каждом этапе становления. Дмитрий также в первый год обнаружил единственный смысл своей ссылки лишь в цели прославить империю в очередном завоевании. О нет, он не заблуждался ни в жестокости ни в дуальности войны, но, четко осознав тогда военное дело своим предназначением, он не имел права разочаровываться.       Оставив недопитым кофе на столике, но бережно убрав серебряный орден, укрытый бархатом шкатулки, в ящик, он усмехнулся малодушному желанию, взять его с собой на предстоящую встречу. Эта мысль сразу была определена как порочная в его сознании. Как может убийца, отправившись на встречу с себе подобным, греться от этого благородного металла? В душе пусть и стремящийся отстоять остатки разумного и лучшего в сообщнике, он всё же не имел права спекулировать подобным перед самим собой. И пусть Дмитрий, действительно, не мог не заметить символического значения в этой встрече, однако вовремя осознал, что приближаясь к атрибутам благородства и свидетельствам чести, он возвышается перед Феликсом. То ещё более неприлично для его, Дмитриевой, фамилии. Бесспорно, князь бы ни за что не узнал, что во внутреннем кармане друга покоится исключительный по своему значению, но такой нелепый в нынешних обстоятельствах, орден. Дмитрию хотелось единственно только ощутить поддержку в этом символе борьбы за Отечестве. Ведь, откровенно говоря, он мало за что в жизни испытывал нужду бороться, беря высокие риски, если речь не идёт о служебном долге, что есть защита интересов Отечества, и чести близких, коих осталось не много. Ничто иное, кроме как сохранение под секретом позорного эпизода из жизни Романовых, сегодня представлялось ему находящимся под угрозой остатком того самого покинутого и разрозненного родного мира. Все трое поклялись на чести, и Дмитрий не мог примириться с тем, что клятва была так легко нарушена.       Все свои взгляды на этот предмет Дмитрий подробно расписал и неоднократно раскрыл перед Феликсом. Однако теперь, за утренним откровенным, пусть несколько неловким, любованием георгиевским орденом, он осознал, что возможно всё это время руководствовался в этом конфликте не просто своим мнением о совести и чувстве меры, но заученным правилом не выставлять на публику слабости семьи, стоявшей прежде у основ государственности. В прочем ему ещё предстоит определиться, что же его страна и семья теперь, тогда и станет ясно, сколь уместна будет его преданность сегодня. Годы разочарований происходящим в Царском Селе и в управлении армией сильно изменили его позицию на этот счёт. И всё же даже сейчас, он считал неоспоримой необходимость в защите явно изложенной при жизни воли тех, кто уже в не в силах постоять за неё среди живых.       Как странно, что он, совсем никем не обязанный, самовольно несёт это бремя и будто, не желая распрощаться с остатками самоидентичности, того же требует от Феликса, никогда не бравшего на себя обязательств столько деликатного рода, ограничиваясь заботой о семье и организацией гуманитарной поддержки. Прошлой весной с известиями о гибели императорской семьи они все испытали ужасное горе и сожаление, но нельзя было винить Феликса за то, что на него эта трагедия не повлияла с той силой, с какой ранила самого Дмитрия, оказавшегося в одиночестве в Лондоне. И говорили они подолгу о скорби и потере, но было это так больно и адски невыносимо страшно для Дмитрия, что оба они приложили слишком много усилий, чтобы поскорее забыть это время, а вместе с ним и ту исключительную доступную им двоим близость, которую вновь испытали, так естественно не обнаружив тогда никого дороже и роднее.

***

      Феликс с легким стыдом припомнил, как врудг пожелал высказать о своих стаданиях другу. В письме кажется даже мелькало ущербное “но этого никто не знает, потому что я умею скрывать свои чувства”. Не сдерживая тяжёлого выдоха, вызванного внезапно воплотившейся этим выражением выспышкой смущения, Феликс встал и принялся зашагивать угнетающие мысли. Чёртов Дмитрий не имел никакой заслуги на сегодняшний день, чтобы принимать вдруг эти откровения. И как же хорош сам Феликс, что готов был так расчувствоваться перед человеком, который всеми своими словами и действиями теперь вскрывает, как дружба их мало значима, что он вовсе не трудится интересоваться ни мотивами ни настоящими планами Феликса, прежде чем пускаться в оскорбления.       Феликс готов был просто разорвать всякие отношения здесь, ведь, казалось, всё уже ясно, но слишком развита была его натура и ум, чтобы так глупо поддаваться гордыне. Не был Феликс бесчувственной сволочью, чтобы не осознавать, как трудно будет Дмитрию без него. Возможно, он стремился быть оптимистом, но ему казалось возможным приложить немалое усилие, чтобы подтвердить для себя самого способность на высшие чувства, на исключительную дружбу - этот самый союз с великим князем не был простой юношеской мечтой, он остаётся, пусть и ушедшим на последний план, но не забытым проектом в рамках его жизни. Десять лет назад он знавал себя исключительным юношей, и не готов был распрощаться с этим определением теперь, будучи взрослым мужчиной. Как не был бы он скромен по своей натуре, в противовес его периодически яркому внешнему проявлению в обществе, он всё же лелеял веру в высшее начало в себе – строить отношения с людьми, необъяснимые для окружающих по своей природе и основе, быть благодетелем не только с незнакомцами – беженцами и обездоленными, но и с теми любимыми, кто ранит – во имя высшего чувства.       И всё же он был рад, что тот вариант письма остался лежать в столе. Как не велико было его всепринимающее сердце, он чётко знал, что Дмитрию положено самому решать, кому он хочет быть союзником и за какую цену. Дружить по юношеским заветам можно очень долго, но всё же меру, о которой Дмитрий так рьяно спорит, надо знать. Отрадно лишь, что великий князь нашелся как отреагировать на последнее предупреждение от Феликса, то подаёт надежду, что в друге есть ещё многое от того бережно любящего юноши из Архангельского. Чёрт, о любви он вовсе не планировал и вспоминать сегодня.       До встречи оставалось не больше часа и у Феликса в действительности, до полна загруженного работой, было время отправить несколько писем и телефонировать по организации ближайшего благотворительного спектакля.

***

      Дмитриию оставалось пара кварталов, когда дождь, в последние минуты начавшийся как моросящий, врдуг перешёл в ливень. Странно, но это даже позабавило, он желал поверить, что погода подсмыла ту серьезность, с которой он готовился к сегодняшнему разговору. Дмитрий прибыл в хорошем расположении. - Рад видеть тебя, Дмитрий.       Дмитрий свободно встал с софы в гостиной и направился к другу. Феликс, пусть и выглядел бодро, всё ещё не восстановил своего полного обаяния с недавней болезни. Однако, если задуматься, прошёл уж месяц, а он всё бледен и будто бы напряжён как от спазмирующей боли. - И мне отрадно, Феликс. Единственно сожалею, что твой праздник омрачён этим событием. Феликс успокаивающе улыбнулся. - Есть ещё надежда, что мы можем это уладить. - Я верно должен уточнить еще раз.- Дмитрий раздумывал совсем недолго. - Феликс, готов ли ты говорить откровенно или мне следует придерживаться форм приличия, установленных для прочих бесед?       Феликс внимательно оглядел его лицо, он знал, что зачастую Дмитрий менее подвижен в мимике и, похоже, сегодня, как никогда, это будет Феликсу ненавистно – ему опять придётся принять на веру, что Дмитрий с ним искренен и не таится, не находя в нем иных реакций, помимо как в словах.       Он спрашивает об откровении, так бессовестно, как будто у самого Феликса есть хоть один приём или инструмент, чтобы это откровение в Дмитрии действительно обнаружить. Как это было безразлично прежде и вдруг стало важно сейчас! Дмитрий будто смягчаясь, пояснил: - Раз оба мы здесь именно потому, что не хотим оставить “недопонимания”, как ты выразился.       Дмирий неотрывно глядел, что возможно, выдавало в нём чуть большее напряжение чем обычно. - Подразумеваешь ли ты, что мне устроят допрос в моей же квартире?       Дмитрий не сдержавшись придержал Феликса за предплечье. - Поверь мне, друг, я не желаю делать тебе больно…       Голос его был так глубоко проникнут сожалением, что Феликс благодарно отметил – Дмитрий не раз перечитал его письмо, чтобы вспомнить, насколько князь с ним различен и не долго терпит жёсткости и бессердечности в обращении с близкими людьми. Про себя Феликс по праву считал, что проявляет особенную смелость, будучи открытым и чувствительным с важнейшим друзьями, и не совсем осознавая, он брезговал теми, чей характер не способен дать того же взамен. - Я не понимал, как долго ты намеревался не замечать своего возмутительного тона.       Феликс отрабатывал свою защиту на Дмитрие не совсем вслепую. Так или иначе далее он намеревался завести разговор в ту самую болезненную для них тему декабрьских событий, и по тому, во избежании поспешных дмитриевых выпадов, он обозначил, что за черту дозволенного при старом и уже не самом близком друге заходить не допустит. Он тут же подавил легкое разочарование от растраты этой, вероятно, последней близости с Дмитрием на такую пустовщину, когда изначально этот юноша должен был олицетворять совсем иное в его жизни. В эмиграции он учился быть экономным, и пора было перестать того стеснятся. - Я хотел бы услышать в подробностях, из чего состоял тогда ваш разговор с Мари. - применительно озвучил Дмитрий. - Чего только пожелает Ваше Высочество, мы будем рады услужить...       Пригласив князя присесть обратно на диванчик, Феликс принялся отыгрывать действующих лиц. Неясно, то ли досада, то ли, наоборот, облегчение от долгожданной встречи, заставили его проявить свою шалость.       Он принял вдруг вид крайне деликатный и сдержанный - говор стал повторять манеры Мари, а отвечал ей некий плутоватый и заискивающий Феликс - во всех его манерах виделся обыкновенный мошенник. С минуту они вели приветственную беседу, обсуждая дела семейств и выдуманные князем на ходу Феликсовы приключения (чей сюжет очевидно был вдохновлен прочими небылицами, обсуждаемыми компатриотами, о якобы распутном поведении князя в эмиграции). Всё доходит до того, что непутёвый “Феликс” поведал, как прилюдно его называют “растратником благотворительных пожертвований”, и сам герой принимается невинно оправдываться, что он не находит предосудительного в растрате эмигрантских средств на эмигранта, коим он и сам является. На что из уст справедливой и доброй Мари звучит: “Ваше благородное сердце, Феликс, явно не заслуживает такого отношения, вы можете всегда найти друзей в нашей семье и убедиться, что вовсе не все о вас подобного мнения”. - И тут бесстыдный Феликс решил раскрыть свой план о последующих злодеяниях...       Здесь Феликс трагично оборачивается на Дмитрия, который не без улыбки наблюдал за сценой, хоть и осознавал, как ловко и, быть может, не вполне по задумке, князь высказал своё возмущение и обиду на всех тех, кто эти слухи незаслуженно о нём распространяют. - Великолепено, Феликс. - искренне рассмеялся Дмитрий.       Он вытягивает руку и перехватывает кисть, друга, подошедшего с тем, чтобы сесть рядом на диван. Дмитрий пожимает её, внутренне чуть не содрогаясь от дежавью, как прежде смело её целовал. - Давно я не бывал в театре. Неужто нынче такое в моде?       Феликс педантично поправив костюм, сбившийся от невероятных извиваний, осуществляемых скользким персонажем, заправлял рубашку. - Скажи мне лучше, неужто нынче в моде заявляться в гости к князьям без пиджаков? - На улице был дождь и твой слуга забрал пиджак на просушку…       Феликс, разобравшись с костюмом, продолжил в спокойной манере разъяснять случившйся дальше диалог с Мари. Не утаил он и своей идеи побывать в Америке, где, однако, ждут его, зная о “подвиге” с Распутиным. Он ясно дал понять, что в разговоре лишь озвучил, что его репутация там предрешена, но никак он не произносил при Мари планов продолжить подогревать этой темой интерес к своей персоне. Он не повторялся дважды, поэтому рассчитывал, что Дмитрий найдёт такие объяснения исчерпывающими.              Так и вышло. Дмитрий ещё раз заговорил о клятве и с некоторым, показавшимся князю религиозным, трепетом упомянул об их ссылке, вызванной нежеланием самого покойного Императора терпеть убийства в его окружении. Дмитрий теперь уже говорил уверенно о том, что ссылка эта являлась справедливой мерой и почти что благодарил за её назначение (не с тем смыслом, что то уберегло его от смерти, а с тем что будто образумило и указало на истинное назначение в жизни – в службе Отечеству). Феликс обречённо подумал, что ровно в этом же они видели смысл убийства Распутина – в благе отечеству. Но не говоря в слух об этом досадном парадоксе, он решил задать интересующий его вопрос, хотя ответ на него сейчас почти что уже угадывался. - Представим, Дмитрий, что в некотором будущем я сделаюсь лектором на тему Распутинской истории. И за неимением других способов буду пользоваться этим для заработка на помощь нашим с тобой землякам. Одобришь ли ты подобное, коли мы поклялись договариваться об общей тайне?       Дмитрий тяжело закрыл глаза, он вновь вспомнил все утренние опасения и попытался всё же вступиться за свою позицию. - То может быть лишь заблуждением, Феликс. Ты им поможешь, думаешь, но рану нанесёшь непоправимую, всем тем, кто Россию верно чтит и любит, пусть и в отдалении. Нужна ли людям эта помощь такой ценой?       Феликс молчал, обдумывая, будет ли Дмитрий до победного не различать людей, преданных императорской семье и искренне беспокоящихся обо всех нюансах обращения с их прошлым, и людей никогда не верящих в их святость. Верно, Дмитрий вовсе не догадывался о существовании вторых, пусть даже имея не скудный жизненный опыт. Он добавляет: - Ты сам такую помощь готов был бы принять? - Готов ли ты услышать мой ответ и не порвать со мною?       Мучительнее тишины в их сегодняшнем разговоре ещё не было. Дмитрию всё же, как и писал намедни Феликс, предстояло решать дальнейшее.       По лицу Дмитрия пробежала тень, он отошёл к столику в противоположном углу комнаты. В Лондонских квартирах, как и, впрочем, во всех других городах Англии, помещения нельзя было назвать просторными, оттого всё казалось уютнее, даже в отсутствие люксовой мебели. Дмитрий закурил.       Дмитрий без пиджака мог сойти и за гимназиста, если бы не его высокий рост и если бы Феликс не видел его фотографий с персидского фронта, где он так возмужал и повзрослел, что, казалось, так и останется видным женихом. Трудно было бы поверить в такую перемену в великом князе, если бы не встреча в Англии три года спустя. Сейчас Дмитрий выглядел здоровее, но тогда Феликс застал его почти умирающим от тифа, что вновь ввело его в кондиции юноши, будо никогда и не способного переносить невзгод суровее прогулки без перчаток.       Феликс боялся считать минуты. Дмитрий, по его ощущениям от сегодняшнего разговора, оставшись одним из последних представителей семейства, олицетворявшего когда-то власть и закон для целой державы, был всё ещё обречён держаться тех сложных сковывающих живое человеческое сердце правил. Отныне решения его ещё более подчинялись не личному, а формальному, хоть уже и окончательно потерявшему значение и смысл. Колчак погиб, белое наступление в значительной части остановлено, революция уже не светит перспективами в тех направлениях, успехов в которых добивались когда-то оба друга. Семья Дмитрия убита немыслимо жестоким способом. И он стоит в белой рубашке в квартире когда-то близжайшего друга и почему-то долго вчитывается в письмо, только что вынутое им из кармана брюк. - Ты говоришь, я скинул перед тобой свою маску… - он прочитал задумчиво, и продолжил, затянувшись дымом ещё раз - По-видимому без неё ты представлял меня не способным оставить не только дружбу, но и любовь к тебе.       Феликс не мог не ужаснуться тому, с какой затаенной болью заговорил об этом Дмитрий.       В комнате разлился звон музыкальных часов – десятый то или одиннадцатый час, Феликс не мог знать. Его внутренние часы вещали, что Дмитрий мог произнести подобное только перед часом вечного прощания. - Я сильно задержался, Феликс.       Всё ещё не веря в произошедшее, Феликс подходит к Дмитрию, чтобы из вежливости пожать на прощание руку. Дмитрий смотрит за его спину на часы, добивающие ещё секунды. С последней из правого глаза сбегает слеза, но он совсем не подаёт виду, будто и не замечая. Феликс ловит его взгляд и одним только им говорит, что последнее решение Дмитрию прощать не желает. Разглядывая лицо напротив, Феликс с трудом верит увиденному.

***

      Слуга вынес пиджак и раскинул его на вытянутых руках, ожидая, когда Дмитрий, найдя пепельницу на том же столике, оставит окурок, и поправит манжеты рубашки. Феликс, последнюю минуту смотревший исключительно в ту точку, где ещё лежало принесенное Дмитрием письмо, не отпускает отчаянных мыслей. Что только что произошло с его другом? На что он полагался, вкрапляя в свою реплику вновь это слово? Феликс почти знал, что хотел он сказать совсем иное. Он успевает взмахом руки отослать слугу обратно, и сам встаёт напротив задумчиво поправляющего рубашку Дмитрия, он придерживает его за плечи. За опущенным взглядом напротив он наклоняет голову, чтобы взглянуть глаза в глаза. - Послушай… - Зачем ты меня мучаешь, Феликс? - Я никогда прежде не видел твои слезы.       Они говорили совсем тихо. Дмитрий делает шаг назад, но одна рука Феликса всё ещё остается на плече, он её расслабляет и ткань удерживает совсем невесомо меж пальцев. Как ни была прежде непроницаема мимика дмитриева лица, сейчас он однозначно испытывал смятение. Он восстал во всей своей уязвимости, собравшись на последнее усилие три минуты тому назад и сделав тот самый болезненный укол, что не сумел совершить утром, как не вдавливал в ладонь серебряный знак. Теперь он уже не знал, как вновь обрести волю.       В самом непривычном и неловком жесте Дмитрий поднял руку и слепо провёл там, где следовало бы проступить слезам, но с отчаянием осознал, что он давно опоздал. На щеке уже подсыхала влажная дорожка. Он смог удивлённо обнаружить только слегка подмокший уголок белоснежного воротника. Принимая с этим откровением и своё сегодняшнее поражение, он благодарно произнёс: - Я не забуду тебя Феликс, как и обещал. В ответ он получает только не читаемый взгляд, с которым Феликс отворачивает подбородок. - И дружбу нашу, как видишь, я ценил не меньше тебя. - Я признателен, Дмитрий. Вот только не могу скрывать, что зол... - всё что нашёл возможным процедил Феликс в ответ.       Он примирительно улыбается, и, не давая вставить ни слова Дмитрию, озвучивает последней вопрос на сегодня: - Зачем ты произнёс “любовь”?       Слабая улыбка, Дмитрий прикрывает глаза и покорно склоняет голову. Его рука вновь опускается в карман брюк, а он сам приобретает еще более задумчивый вид. Он, чёрт возьми, действительно писал в феврале, думая, что Феликс его поймёт. Он был убеждён, что если им зачем-то ещё нужна та самая любовь, то именно затем, чтобы не бояться говорить как есть, когда в отчаянии спасаешь друга от позора и провала. Каким ещё должен быть друг? Никак тем безумным юношей, что, да, пусть и готов появляться без масок, но в себе не слышит чувства справедливости и совести, единственно вернувшие ему смысл оставаться живым на земле, окрашенной навечно кровью братьев и отцов. - Дорогой Феликс, я не позволю ставить себя на этот жуткий пьедестал, подготовленный видно, на случай, когда я выберу последнее верное, что во мне осталось, оставив то, что связывало нас так крепко прежде. Феликс скорбно качал головой, не готовый вновь объясняться перед другом. - Ты предлагаешь забыться в мираже о далеком, отступившим в прошлое счастье, не замечая нагоняющие нас непримиримые разногласия… Зачем тебе это, друг? В твоём окружении достаточно хороших людей, кто не станет выставлять подобные моим требования. - Я выгляжу глупо, верно. Я не готов согласиться на ту цену, по которой ты обмениваешь эти узы, связывающие нас. Я понимаю тебя, дорогой. Я знаю тебя. Я был болен от твоих обвинений и огорчён всем, что читал о себе в письмах за прошедший месяц. Но дружбы, Митя, такой как у нас с тобой, в моей жизни, может, уже не повториться. - Феликс, дорогой Феликс, мне не чем возразить. I might be losing half of myself. - он задумчиво следит как руки Феликса опускаются в карманы брюк, его стройная спина, чудесно оформленная черным силуэтом костюма, почти дрожит от напряжения. Дмитрий не помнит как давно он касался его черных как тушь волос. Кажется это было около года назад, когда, страдая от медленно отступающей болезни, он почти в бесмапятстве сказал, что не прекращал думать о Феликсе ни дня с отъезда из Петрограда. Тогда, кажется он произнёс отчаянное “Я обменял бы все свои заслуги на один день с тобой, Феликс”. Феликс тогда уверял его, что они теперь оба в Лондоне и даже живут уже которую неделю в соседних номерах. “Ты далеко, Феликс, а я погибаю в Каире. Как жаль, я кажется не признавался тебе, что ты мне всех ближе и куда нужнее, чем я сам понимал”. Феликс не без сожаления вспомнил, что именно об этом писал ему Дмитрий в единственном письме 17 года. Князь, поняв, что Дмитрий действительно теряет ощущение реальности, склонился к нему, обнимая. Тогда его волосы показались самыми драгоценным из всех персидских материй, что когда-либо бывали в руках у Дмитрия. Он гладил их самозабвенно, засыпая. - Ты меня спас тогда после переезда. - А я ни с кем так долго не обнимался за всю жизнь. - Я, кажется, Феликс, не прощу себе, если не признаюсь.       Феликс не дожидаясь, обнимает князя, ощущая, как тот крепко цепляется за него в ответ. Как за ту самую соломинку, что год назад он упоминал в письме матери. Также крепко как в дверях между номерами в Ritz. Также как и в декабре 16-го в доме в Сергиевом дворце на прощание (подлец! как же нагло он притворялся в своём недавнем письме, что подобных чувств больше не испытает!). - Милый мой Феликс, я никогда не переставал так нежно любить тебя, как только был способен. - Я не прощу тебе не просто разрыва со мной ... - Я знаю. - ... а того, что ты себя отдаёшь в жертву этому жуткому зверю, что съедает тебя изнутри.

***

Едва ли кого-то из гостей Юсуповых когда-либо провожали до самого порога. Князь оставлял эту заботу на слуг, сам обычно оставаясь в комнатах, и делал так всегда - что в Петраграде, Крыму, Лондоне или Париже. С одним только гостем он выходил до самого двора, а иногда и до мотора. Дмитрий часто поступал также, путь в доме и оставались выжные господа, он, не стесняясь, оставлял их на пару минут, чтобы проститься с Феликсом, даже если они просто молча пожимали на прощание руки. Привычка эта бесполезно ранила сейчас обоих, и Дмитрий, единственно чтобы отвлечь их от этого тоскливого осознания, бодро промолвил, опускаясь на последнюю ступеньку к выходящему на дорогу полисаднику: - Часы у вас, похоже, неисправны. Они пробивают на один удар меньше, чем показывают. - и получил задумчивый кивок в ответ.

***